Последний танец Эсмеральды. Глава 15

Глава 15

Мы встретились с Сарой после работы. Это был вечер пятницы, поэтому мы без зазрения совести могли беседовать хоть до рассвета. Я сам подошёл к ней на работе и пригласил встретиться. Мы пошли в кафе, где Зейнеп когда-то устроила разборку со своим бывшим.
Сара выглядела сосредоточенной и напряжённой. Я смотрел на неё и чувствовал себя ужасно. Я подумал о том, что, оказывается, я совсем не разбираюсь в людях, и моя заносчивость и самоуверенность не давали мне раньше признать этот факт. Теперь, когда я смотрел на Сару, я поймал себя на мысли, что на самом деле она никогда не была театральной. Театральным был я. Это я бесконечно выпендривался, представляя, что я герой фильма, где я сам режиссёр и главный герой, и где всё должно подчиняться моему воображаемому сценарию.
Сара же вела себя со мной всегда искренне. Её обиды, порывы, злость, возмущение и радость всегда были настоящими, живыми, не сыгранными. В то время как я играл в дешёвые мелодрамы, она на самом деле успела привязаться ко мне. Помню, когда мы встретились впервые, и потом на протяжении наших отношений я всегда воспринимал её как малышку. И мне казалось это правильным, ведь именно поэтому я так снисходительно относился к её капризам. А сейчас я понял, что там, где есть снисхождение, нет места настоящей любви. И сейчас у меня выпал последний шанс хотя бы один раз побыть с ней по-настоящему честным. Ничего себе не представлять, не думать лишнего, не дорисовывать, будто я режиссёр с всевидящим оком, не вмешиваться в реальность своими знаниями о людях. Просто поговорить с Сарой без претензий на свою взрослость и на её несмышлёность. Слушать её основательно, внимательно, вникая в её слова и вкладывая в них тот смысл, который вкладывает она, а не тот, что я привычно дорисовываю у себя в уме.
— Я догадываюсь, о чём ты хочешь поговорить, — сказала Сара, стараясь не выдавать внутренней надломленности, которая всё же прорывалась в её голосе.
— Почему? Откуда ты знаешь? — спросил я, потому что мне на самом деле было важно, что она уже успела понять и почувствовать.
Сара приподняла глаза, как будто рассматривая картины, висевшие над моей головой. Она легонько закусила губу, и в её потухшем взгляде мелькнул упрёк, тихий, но колкий.
— Ты ведь на самом деле никогда не любил меня по-настоящему.
Я задумался. Так сказать тоже было несправедливым. У меня были к ней чувства, и они были прекрасны. Они были ценны для меня, как нечто свежее, ещё не пережитое в юношестве, как первая попытка понять другого человека. Возможно, она была для меня как та светлая школьная любовь, которая обычно заканчивается грустно, оставляя после себя не боль, а тихую, тянущую память.
— Сара, я любил тебя, — сказал я, не опуская взгляда и стараясь быть честным хотя бы сейчас.
Она потупила взор и задумалась. Я чувствовал, что она готовится рассказать мне всё, что накопилось за всё время молчания. Я ждал, не перебивая её мысли, не вмешиваясь, позволяя им наконец прозвучать.
— Этот месяц, пока мы были в ссоре, я что только не передумала, — начала она. — У меня было очень много времени, чтобы понять, отчего мы с тобой так часто ссорились. Я в основном обвиняла тебя. Думала, что ты слишком холоден, непреклонен, жесток. Мне не хватало спонтанности и романтики. Да, я действительно ещё в том возрасте, когда подобные вещи очень важны, когда хочется чувствовать живое движение чувств. И мне было непонятно, почему ты не можешь мне этого дать. Обвиняя тебя, я потом бросалась тебя оправдывать. Ну он ведь, мол, уже взрослый мужчина и уже всё прошёл, и ему это кажется скучным, незначительным, давно пережитым. Я искала ответы. Смотрела каких-то блогеров, которые якобы эксперты по отношениям. Читала книги про то, как удержать любимого мужчину, как правильно себя вести, чтобы не потерять. Но ответ пришёл совсем с неожиданной стороны. Он пришёл от Зейнеп.
От одного упоминания о Зейнеп у меня напряглись колени. Мне было страшно представить, что могла наговорить эта непредсказуемая девушка Саре.
Сара продолжила:
— Однажды она увидела, как я сидела на кухне одна и плакала. Она пришла со смены уставшая, но всё равно присоединилась ко мне. Мы разговорились, и я ей рассказала, что не знаю, как мне быть. Ведь мне очень хотелось, чтобы мы были с тобой вместе. Зейнеп выслушала меня, а потом сказала, чтобы я перестала думать о тебе. «На самом деле этот мозгоклюй любит Сабрину, — сказала Зейнеп. — Поверь мне, я жила с ними по соседству почти три года. Он бегал к ней в комнату с завидной верностью. Он только делал вид, что у них взрослые отношения без обязательств, которые нам, подросткам, ещё невдомёк. Но даже мне, глупому подростку, тогда было понятно, что он полюбил её с первой встречи. Но Сабрина всегда вела себя с ним отстранённо и холодно. И он решил занять как будто бы нейтральную позицию. Хотя на самом деле было понятно, что он просто защищал свою нежную мужскую душу. Ему просто не хотелось ощущать себя уязвлённым, и поэтому он даже говорил о ней гадости. Говорил, что Сабрина якобы такая, что ей ничего не стоит спать с разными мужчинами, ни к чему их не обязывая, что характер у неё стервозный и что её высокомерие не даёт ей сочувствовать людям. И всякую другую чушь. На самом деле каждый раз, когда он так говорил, он будто убеждал себя, что не надо к ней привязываться. Он всё правильно делает, что не пытается её добиться по-настоящему. Просто он знал, что даже если он попытается, Сабрина сразу же отвергнет его. И отвергнет так, что он может этого не выдержать. Он боялся, что после первого признания уже не сможет остановиться и начнёт унижаться перед ней, кинется завоёвывать её, теряя остатки достоинства. Боялся выглядеть жалким и смешным. Поэтому он как будто торопился найти себе кого-нибудь, чтобы доказать себе, дураку, что с ним всё в порядке и что Сабрина для него ничего не значит. Я уверена, что он рассматривал очень многих девушек в вашем отделении для серьёзных отношений. Ведь именно серьёзные намерения могли конкурировать с той тягой, которую он испытывал к Сабрине. Мне очень жаль, что этой девушкой стала именно ты. Я знаю, что вам было хорошо вместе, и знаю, что вы часто ругались. Но поверь мне, он рядом с тобой не выглядит таким, каким он был рядом с ней. Когда он смотрит на тебя, он как будто смотрит на что-то очень милое. Не в обиду тебе, но как будто на любимого питомца. Когда он смотрит на Сабрину, в его глазах — целый калейдоскоп эмоций. Когда она не смотрит, он глядит на неё с обожанием. Когда она с Тома, он злится и делает вид, что ему плевать. Когда она его отчитывает, он даже от этого приходит в восторг. Он не просто любит её — он от неё фанатеет. Он не хочет выпускать эти чувства наружу, потому что боится потерять контроль, но однажды он всё равно не выдержит. Сколько бы он ни выпендривался и ни строил из себя крутого парня, который может устоять перед любыми чарами, однажды он всё равно сломается и, как миленький, кинется в её объятия. И, возможно, это будет уже тогда, когда он, под влиянием гордости, всё-таки женится на тебе. Тогда вся ситуация будет очень трагичной, в первую очередь для тебя. Поверь, так и будет. Потому что у него к ней не простые чувства. Только представь: он — тот, кто всю жизнь думал, что он выше остальных ребят. Поэтому, пока все веселились, он занимался наукой, медициной, поиском настоящей жизни. Он думал о себе так, будто познал то, чего другие не знают или узнают только в глубокой старости. И потому все эти глупости, как влюблённость, страсть, нежность, были для него смешны и низменны. И вот он так прожил почти до сорока лет, а потом встретил её. И можешь себе представить, что все чувства, которые он сдерживал, хоронил, игнорировал, вдруг разом вылились на неё одну. Такой страсти могло бы хватить сразу на несколько женщин, но он испытывает это только к ней. Ты думаешь, что он не проявляет к тебе нежности и романтики, потому что уже всё пережил, и ему эти бредни кажутся нелепыми. На самом же деле он ещё как способен быть романтичным и бросаться с головой в безумство, не боясь потерять контроль. Он может ощущать сумасшедшую страсть, безудержную нежность, ту самую глубину чувств, о которой ты, возможно, даже не подозреваешь. Всё это он может. И он это делал каждый раз, когда был с ней. Хотя, наверное, потом, когда выходил от неё, он всё это списывал на просто хороший секс, пытаясь тем самым обесценить то, что на самом деле было гораздо сильнее и глубже. Поэтому тебе нужно бежать от них. Иначе они сломают тебе жизнь. И дело не в том, что ты недостаточно хороша для него. Дело в том, что его связь с Сабриной — предопределённая. Он не сможет без неё, сколько бы он себя ни обманывал. Ты должна бросить его как можно скорее…»
Сара замолчала. Она нащупала стакан с газировкой, сдержанно подавила икоту и пристально посмотрела на меня. Её глаза как будто спрашивали: «Правда ли то, что сказала Зейнеп?»
Я же сидел как к стулу пригвождённый. Наверное, лучше, чем это сказала Зейнеп, и не скажешь. Зейнеп как будто вошла в мой разум, который с какого-то времени стал напоминать захламлённую вещами комнату. И вот её слова как будто расставили всё по полкам. Ничего не выкидывая, ничего не прибавляя, а просто найдя каждой вещи её место. И сразу в моём мозгу всё стало ясно и предельно понятно, будто кто-то включил свет там, где раньше был полумрак.
— У меня к тебе только один вопрос, — сказала Сара. — Ты считаешь, что мне действительно нужно тебя бросить?
Я выдержал короткую паузу, но не потому, что сомневался, а потому что боялся выглядеть слишком поспешным и грубым с ней, будто спешу отделаться.
— Да, Сара, — ответил я.
Плечи Сары опустились. Она покачала головой, как бы говоря себе, что услышала всё самое важное и теперь уже не сможет уговорить себя никакими словами. Она не стала опускаться до расспросов и истерик. Она не стала плакать при мне и давить на мою совесть. Всё было кончено, и она понимала, что никакие сцены или слова не смогут вернуть нас обратно.
Я с горечью смотрел на то, как она неспешно надела куртку, накинула сумку на плечо и тихо, не глядя на меня, попрощалась. Она ушла, а я постарался не смотреть ей вслед. Какое-то время я ещё сидел на стуле, допивая выдохшуюся кока-колу. Надо мной кружились мысли, сказанные Сарой. Слова, которые произнесла Зейнеп, не отпускали, повторялись, будто эхом. На мгновение мне стало стыдно за то, что я оказался таким предсказуемым. Я обманывал себя и думал, что внешне выгляжу невозмутимо, в то время как простая, ещё не совсем умудрённая жизненным опытом Зейнеп смогла прочесть всё по моему лицу. Я никогда не думал о том, что внешне могу выглядеть совсем не так, как представляю себя внутри. Оказывается, какая-то часть меня так и не повзрослела, и я не так крут, как хочу казаться.
Я оплатил счёт, поднялся с тёплой тахты и вышел. С порога на меня повеяло мягким воздухом, чуть пропитанным запахом сырой травы и перегноя. В ещё совсем разбавленных сумерках я увидел, как блеснули тонкие мерцающие нити. Я поднял руку, и мне на ладонь опустился маленький прозрачный паучок.

Моё любимое паутинное лето я уже встречал с Сабриной. Не скажу, что наши отношения складывались так, как мне хотелось бы. Да, мы часто виделись — теперь уже даже вне работы. После той ночи я больше не заходил к ней в квартиру и не приглашал её к себе, будто между нами появилась невидимая граница, которую никто из нас не решался нарушить первым. Между нами не было никакой договорённости и обещаний — мы как будто по умолчанию решили, что так пока будет лучше, что это единственно возможный формат для нас сейчас, и физическая близость могла бы все нарушить. Мы ужинали в разных ресторанах — то в дорогих, то в совсем простых и дешёвых, и в этом тоже была своя странная гармония. Нам было важно не место, а само присутствие друг друга. С ней я пережил все прелести первой влюблённости — те самые, которые должен был бы пройти ещё в ранней юности, но тогда я считал себя слишком взрослым для такой ерунды. А теперь мы учились вместе кататься на роликах, иногда неловко смеясь и цепляясь друг за друга, чтобы не упасть, посещали музеи, ездили в Альпы, где воздух казался чище, а мысли — прозрачнее, и рядом с ней всё внутри будто на время успокаивалось. Мы навещали её тётю Ширу, которая уже успела прикипеть ко мне, как к родному сыну, и в её доме я ловил себя на странном ощущении семейного уюта. Надо отдать должное: Сабрина выходила со мной на все прогулки и почти никогда не отказывала мне в общении — шесть дней в неделю она была рядом. Потому что в воскресенье она всегда уезжала куда-то в соседний городок, навещать какую-то семью, о которой пока отказывалась рассказывать. Я не настаивал. Я чувствовал: придёт время — она сама всё откроет. Хотя иногда я ловил себя на короткой, почти болезненной мысли — а вдруг там есть кто-то, о ком я не хочу знать, — и тут же отгонял её, не позволяя ей оформиться.
Мне было с ней на самом деле легко. Мы почти могли читать мысли друг друга, как будто много лет назад были одним целым, а потом нас разделили и бросили в разные точки земли, чтобы мы искали друг друга, не зная, что ищем. Иногда в музеях, если становилось скучно, было достаточно одного взгляда — короткого, едва уловимого, — чтобы понять: нам обоим здесь не место.
— Валим отсюда, — говорили мы друг другу, и без лишних пояснений просто уходили, оставляя за спиной картины, которые не зацепили ни душу, ни взгляд.
Мы с Сабриной действительно очень похожи. И, как оказалось, это полная глупость — искать человека, противоположного себе. Гораздо лучше и спокойнее рядом с тем, кто близок тебе по духу, с кем у тебя схожие взгляды и интересы, с кем не нужно постоянно переводить себя на чужой язык и подбирать слова. Нам с Сабриной всегда было о чём поговорить. И если в случае с другими девушками я часто делал вид, что слушаю и понимаю, то беседа с Сабриной захватывала меня полностью, без остатка — я ловил её интонации, паузы, даже то, что она не договаривала. Нас уносило в длинные рассуждения и дискуссии, в которых время переставало существовать, и иногда я замечал, как стемнело за окном, изумляясь, когда это произошло.
Конечно, несмотря на многое сходство, мы всё же были разными людьми, и эта небольшая разница придавала искру нашим отношениям, не давая им стать пресными. Я, можно сказать, был почти счастлив. Почти — потому что всё равно мне не хватало одного. Мне не хватало её любви. И это «почти» особенно остро ощущалось именно в те моменты, когда всё вокруг казалось правильным и даже идеальным.
Я хотел почувствовать, какого это — быть любимым такой женщиной, как она, почувствовать это не в намёке, не в отражении, а прямо, без преград. Как же повезло этому Тахиру, что она отдала ему такую огромную часть себя. Я старался не давить, но всё же видел, что Сабрина остаётся со мной закрытой, будто между нами есть тонкое, но прочное стекло, о которое я постоянно упирался, не в силах его ни разбить, ни обойти. От неё веяло комфортом, уютом, пониманием — но она больше ни разу не посмотрела на меня так, как в ту ночь. Иногда она задерживала взгляд на секунду дольше, чем обычно, и тут же отводила глаза, будто у нее срабатывал внутренний тормоз. Она пряталась, и я не знал, как найти способ встряхнуть её, разбудить, вернуть к жизни ту живую, настоящую её. Это было незабываемо — когда она смущалась, когда смотрела на меня с сомнением, когда от волнения сглатывала ком в горле, будто каждое слово давалось ей с усилием, и в тот единственный момент она была ближе, чем когда-либо. Я знал, что не пережил Сабрину и наполовину, что вижу лишь малую часть того, что в ней есть. Поэтому я не сдавался. Мы продолжали много разговаривать, и однажды Сабрина сама рассказала мне продолжение своей истории с Тахиром.

После их первого раза Сабрина, как и обещала, уволилась из пекарни. Несколько дней они с Тахиром даже не переписывались, словно оба пытались справиться с тем, что произошло, по отдельности, пережить это внутри себя, не расплескав, не разрушив. Но однажды он позвонил и сказал, что скучает. Сабрина расплакалась, потому что всё это время она не переставала думать о нём, и это было сильнее неё. Каждую ночь перед глазами она снова и снова переживала их первую близость, возвращаясь к тем ощущениям, к тем мгновениям, которые уже невозможно было забыть, как будто её тело запомнило больше, чем разум. Пробудившаяся в ней женщина звала Тахира, требовала, искала, не давая ей покоя ни днём, ни ночью. Но Сабрина держалась, как могла, цепляясь за остатки разума и обещаний самой себе, за тонкую грань контроля, которая всё ещё удерживала её. Когда же он позвонил, все обещания рухнули, и она помчалась к нему на встречу, не чувствуя под собой ног, словно решение уже давно было принято за неё. Она бежала к нему вот так каждый день в течение долгих одиннадцати лет — словно каждый раз это был первый и последний раз одновременно.
Тахир отдал Сабрине всю свою нежность и обожание. Она воплотила все его мечты. Первые полгода они проводили время в основном в небольшом домике, который Тахир снял специально для них — укромном, почти отрезанном от внешнего мира месте, где всё существовало только для них двоих. Сабрина полностью отдавалась ему, заглушая в себе громкий голос совести. Она узнала себя с новой стороны. Узнала, что может сидеть неподвижно часами в том домике, вслушиваясь в малейшие звуки за дверью, и ждать его появления. Эти минуты не казались ей долгими и мучительными — наоборот, само ожидание любимого будто освящало их, наполняло смыслом. Тахир — её первая страсть, её первый мужчина, первая любовь, её одержимость и болезнь. Когда он приходил, за окном переставало существовать время. Была ли это ночь или день — было не важно. Они погружались друг в друга так, будто завтрашний день не наступит. Сабрина каждый раз боялась, что это их последняя встреча, ведь они могут расстаться в любой из таких дней.
«По правде говоря, я действительно так думала, — говорила Сабрина. — Я думала, что у меня есть только сегодня, только этот вечер и только отведённое время для нашей любви. Потому что, несмотря на счастье, которое я испытывала рядом с ним, меня переполнял панический страх. Я боялась, что однажды земля разверзнется подо мной и меня живьём заберут в преисподнюю. Я ужасно боялась, ведь до этого дня я ничего преступного не совершала, и это был мой первый настоящий грех. Иногда по ночам меня накрывал необъяснимый ужас. Холодная тревога, как стеклянные осколки, наполняла всё моё тело, и боль сковывала даже физически. В такие минуты я писала Тахиру в слезах, что не могу так больше и хочу расстаться. Тахир никогда не пытался удержать меня. Почти сразу же следом приходило сообщение, что ему очень жаль, но он мне за всё благодарен. А потом его короткое прощание».
Я видел, как при воспоминаниях об этих моментах в Сабрине снова поднималась горечь, как её губы едва заметно дрожали, но она не позволяла себе расплакаться. Вместо этого она запивала эту горечь тёплым чаем. Делала маленький глоток, словно проглатывая вместе с ним эмоции, и продолжала рассказ.
На следующее утро, когда страх отступал, Сабрину накрывала новая волна тревоги. Она вдруг начинала понимать, что натворила. Ведь она не сможет жить без него. Она злилась на себя, злилась на него — за то, что он так легко с ней распрощался, что отпустил её, как только она сама дала повод. Она терзалась до обеда, не находя себе места, и потом снова звонила ему, не осознавая, что делает. Тахир отвечал, и голос его всегда был усталый и плотный, будто он уже прожил этот разговор заранее.
— Зачем ты звонишь? — говорил он.
— Я не знаю. Мне очень плохо без тебя, — стараясь удерживать слёзы, говорила Сабрина.
— А я думал, тебе плохо от того, что ты со мной. Ведь ты вчера так написала.
— Это правда. Но правда ещё и в том, что я не могу жить без тебя. По крайней мере сейчас.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — вздыхал Тахир.
— А ты знаешь? — осторожно спрашивала Сабрина.
— Да, — без раздумий отвечал Тахир. — Я хочу быть с тобой.
— И я.
— За эту ночь без тебя я постарел на десять лет.
В трубке зависало молчание. Сабрина удерживала слёзы, сжимая губы, чтобы не всхлипнуть. Тахир был очень скуп на нежные слова. Если и говорил что-то ласковое, то делал это громко и неуклюже, будто сам смущался от того, что произносит. Сразу ощущалось, что его язык не привык говорить приятные слова женщинам. Сам же он оправдывал это тем, что нечего распыляться словами — лучше показывать хорошее отношение действиями.
— Хочешь сегодня встретиться? — спрашивала Сабрина, затаив дыхание.
— Давай.
В самом начале отношений Тахир испытывал влюблённость к Сабрине. Он сам говорил, что она стала его свежим глотком в бесконечной серой рутине, напомнила ему, что его душа всё ещё молодая. Но его чувства не были настолько крепкими и безусловными, как у Сабрины. Он понимал, что у него есть семья, есть обязанности. Развод с женой он даже не рассматривал и сказал об этом Сабрине сразу.
— А я об этом даже и не думала, — тихо сказала Сабрина, опустив глаза, чтобы скрыть стыд.
Ведь она соврала. Она мечтала, как и все молодые девушки, выйти замуж за любимого человека и жить с ним нормальной семьёй. Сабрине было всего двадцать один год — о чём ещё может мечтать такая юная и совсем неискушённая девушка. Конечно, её резануло ножом по сердцу, когда она поняла, что всегда будет всего лишь любовницей. Именно эти мысли по ночам, когда она оставалась одна в своей комнате в общежитии, доводили её до крайности. Она начинала говорить себе, что так жить нельзя, что если мама с небес увидит, какой дешёвой жизнью она живёт, то потеряет покой и будет лить по ней слёзы. И снова и снова она делала попытки расстаться с Тахиром. И каждый раз ей казалось, что в этот раз её решение настоящее. Но нет. Утром её снова накрывала волна одержимости им. И всё повторялось. Эти бесконечные попытки расстаться длились ровно полгода. А через полгода Тахир сообщил, что его жена всё узнала и собирает вещи.
— Нет, это не должно случиться, — испуганно произнесла Сабрина, и сама почувствовала, что не желает этого.
— Не должно было. Но случилось.
— Тебе нужно что-то сделать, — паниковала Сабрина.
Тахир молчал. Они сидели в припаркованной машине. За окном стояла поздняя осень. Дождь длинными каплями стекал по лобовому стеклу, а серое небо просвечивало сквозь пожелтевшие каштаны. Этот дождь и эта серость точно откликались в душе Сабрины. Ей даже на мгновение показалось, что это мамины слёзы ложатся на стекло машины, будто она просит свою дочь не становиться разлучницей.
— Почему ты молчишь? — не выдержала Сабрина. — Почему ты не поговоришь с ней, не уговоришь её остаться?
— Зачем? Если она хочет уйти, пусть уходит. Потому что если она останется, то всю оставшуюся жизнь я должен буду чувствовать себя перед ней виноватым. Моя вина и её обида — это ужасное сочетание. Хуже некуда, когда женщина получает право быть правой. Она тогда на всех законных основаниях будет думать, что может делать всё, что хочет, говорить мне что хочет. А я должен буду молчать, потому что провинился. Вот так мужчины становятся лохами. А я предпочту быть одним, чем выслушивать в каждой ссоре напоминание о том, что я козёл и кобель и должен молчать в тряпочку.
— Но ты можешь хотя бы извиниться, — умоляюще сказала Сабрина.
— Сабрина, я очень редко извиняюсь, — категорично сказал он. — Почти никогда. И тебя я хочу отучить от этой пагубной привычки.
Сабрина ничего не ответила. Её всегда учили наоборот — что нужно уметь извиняться первой, ведь это проявление силы, благородства и смирения.
— Просто никогда ничего не делай, за что нужно было бы извиняться. Думай прежде чем что-то сказать, или сделать. Но если уже сделала — не жалей. Иначе твои слова и действия будут ничтожными. Думаешь, я не знал о последствиях, когда ложился с тобой в постель? Я предполагал, чем это может обернуться.
— Неужели ты не хочешь её удержать? — спросила Сабрина.
— Хочу. Но если человек настроился уйти, что бы я ни сказал, это не поможет. А если она сама сомневается, то мне ничего и говорить не нужно. Она сама останется.
Сабрина расплакалась. Она вспомнила, что в доме Тахира растёт необычный ребёнок, который нуждается в поддержке и заботе. Сабрина знала, что его жена не работает и не очень хорошо владеет немецким. Он — их материальная и духовная опора. Он не может просто так уйти.
— Тогда отвези меня к ней, — сказала Сабрина чуть слышно. — Я сама с ней поговорю.
Тахир долго смотрел на неё, будто пытаясь понять, не послышалось ли ему.
— О чём ты говоришь, ребёнок? — нежно, но с лёгкой насмешкой сказал он. — Как ты можешь решить вопрос двух взрослых людей?
— Когда ты ложился со мной в постель, ты не видел во мне ребёнка. Ты даже сказал, что я самая волнующая женщина в твоей жизни, — с упрёком ответила Сабрина. — Я не маленькая и тоже могу решать. И ты не можешь относиться к моим словам так неуважительно.
Тахир ничего не ответил. За эти полгода он сам приложил немало усилий, чтобы развить в Сабрине самоуважение и уверенность. И теперь он видел, как это проявляется, но никогда бы не подумал, что она будет использовать это против него. Он ошеломлённо посмотрел на неё, но не нашёл, что сказать. Вместо этого он завёл машину, и они помчались по мокрым улицам в соседний город.
До дома Тахира дорога занимала примерно сорок минут. Всю дорогу они молчали. Тишина в машине была плотной, вязкой, и любое сказанное слово могло зависнуть в пространстве. Сабрина думала о том, зачем она туда едет, что она может сказать и сделать, чтобы отговорить эту женщину, заставить её остаться. И кто предстанет перед ней. Будет ли это строгая холодная дама или разъярённая, обиженная домохозяйка, готовая разорвать её на месте. Но Сабрина знала, что при любом раскладе она не передумает. Они должны встретиться.
Когда они подъехали к дому, Тахир попросил её подождать внутри. Ему нужно было сначала позвонить жене и спросить, хочет ли она сама встретиться с Сабриной. Тахир вышел и несколько минут стоял под навесом, говоря по телефону, иногда отворачиваясь, будто прятал выражение лица. В машину он вернулся более собранным, даже каким-то облегчённым, уже не таким подавленным.
— Сейчас она в магазине, нужно за ней заехать, — сказал он.
— Она согласилась со мной встретиться? — тихо спросила Сабрина, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Да. Я потому-то её и полюбил и женился на ней — потому что она всегда была адекватной и рассудительной.
Сабрину болезненно кольнули эти слова. Боль отразилась в груди, как если бы тонкой иглой прошлись по ее кости. Почему он говорит об этом именно сейчас? Может быть, он был тронут спокойным отношением жены к этой странной, почти нелепой просьбе — встретиться с любовницей. О том, что его жена рассудительная, Сабрина слышала уже много раз. Это было первое, что он всегда говорил, когда упоминал её. Сабрина не стала ничего отвечать. Она только покорно вышла с переднего сиденья и пересела назад, словно сама добровольно отводила себе место, которое ей и принадлежало.
Они тронулись в сторону супермаркета. Его жена стояла с пакетами в длинном чёрном плаще под козырьком. Она уверенной, спокойной походкой подошла к машине и открыла переднюю дверь. Не торопясь, как человек, который знает своё место и не сомневается в нём, она села в машину, и безвучно закрыла дверь.
— Добрый день, — как можно официальнее поздоровалась она.
— Здравствуйте, — чуть слышно прошептала Сабрина, не поднимая глаз.
Повисла короткая пауза, и женщина, слегка повернув голову, обратилась к Тахиру:
— А что, со мной тут решили не здороваться?
Тахир решительно повернулся к жене и быстро сказал:
— Она поздоровалась.
— Да? Ну, значит, я не расслышала.
Всю дорогу до дома в машине стояла напряжённая тишина. Хорошо, что дорога заняла всего десять минут. Сабрина всё это время смотрела в окно, но почти ничего не видела. Капли дождя стекали по стеклу, и за ними расплывался город — как будто реальность отдалялась от неё, становилась чужой.
Сабрина пыталась понять, как она стала такой. В какой момент всё это произошло. Когда она переступила ту черту, после которой уже невозможно вернуться обратно.
Ещё совсем недавно она была другой. Чистой — не в наивном, а в каком-то взрослом духовном смысле. У неё были простые, понятные представления о добре и зле, о правильном и неправильном. И теперь она сидит на заднем сиденье машины чужого мужчины, едет к его жене — не прятаться, не убегать, а наоборот, вмешаться в их жизнь ещё глубже, окончательно перепутав все границы. Её вдруг охватило странное ощущение, будто она впервые в жизни по-настоящему знакомится с собой. Не с той, какой она хотела быть. И не с той, какой её видели другие. А с настоящей — способной на это, на ложь, на зависимость, на разрушение чужой жизни и своей собственной. И это пугало сильнее всего. Она ловила себя на том, что одновременно испытывает стыд и какое-то болезненное упрямство. Будто часть её понимала всю неправильность происходящего, а другая — упрямо шла вперёд, не желая отступать, потому что иначе пришлось бы признать, что всё это было ошибкой. А ее любовь была настоящей, чувства были живыми. Разве может быть ошибкой то, что всегда воспевается во всех книгах и песнях. А если это не любовь, а одержимость? Одрежимость это ведь всегда порабощение бесам. По крайней мере она об этом читала, и слушала в разных подкастах. Об этом говорили духовные представители, к которым Сабрина испытывала крайнее уважение. Сабрина закрыла глаза. Она запуталась.
«Как я могла дойти до этого?» — спрашивала она себя, и не находила ответа.
Ей казалось, что если сейчас попросить остановить машину, открыть двери и выйти, всё можно будет остановить. Просто развернуться и уйти. Но уйти уже тогда насовсем из жизни Тахира. Она не двигалась. Конечно, она не двигалась. Она уже давно поняла, что не сможет героически расстаться с Тахиром, дабы показать ему и себе, что она не может идти против совести и морали. Сабрина сидела неподвижно, сжав руки на коленях, чувствуя, как мертвенный холод медленно распространяется по телу.