Мюнхенский музей

Владимир задержался у витрины с письмом Лейбница русскому царю Петру I (1711 г.): «Философия есть наука о возможных мирах…».  На полях — царская пометка. «Сей Лейбниц много умничает, но верфь построить не сможет».

Из полумрака вышел мужчина в очках с толстой оправой, напоминавших те, что носил Адорно. Представился: доктор Вальтер Шмидт, куратор секции XX века.

Русский, молодой поджарый среднего роста мужчина, Я – Владимир Бочарников, оторвался от витрины, поправил очки, в которых отражались витрины с рукописями, похожими на опавшие листья дуба. Я – Владимир!

Да, я о вас много слышал, молодой и перспективный современный биолог, который также известен далеко за пределами своей живой науки. Вы для философ музейный куратор вручил ему толстенный фолиант в кожаном переплёте.

Страницы приятно пахли временем и чернилами, относили сразу же в строгий тевтонский орднунг. «Deutsche Philosophie: Von den Vorsokratikern bis zur Stunde Null».

Владимир: Ваша экспозиция напоминает карту империи, где каждая мысль — завоёванная провинция. Но где здесь место для… — и он провёл рукой по воздуху, — того вашего германского ветра, что сносит границы Европы, да и не только, всего мира?

Шмидт: «Der Geist ist Zeit, die im Raume blutet» («Дух — это время, истекающее кровью в пространстве»), — процитировал он Хайдеггера. Мы сохраняем кровь, но не раны. Вам, изучающему коренные культуры, это должно быть понятно.

Владимир: У моих давних языческих предков был обычай хоронить умерших в стволах деревьев. Дерево росло, впитывая плоть. - Ваши философы похожи на такие деревья — Кант вырос из Декарта, Ницше из Шопенгауэра. Но где их вселенские корни?

Шмидт: Корни в языке. Немецкая философия — это перевод с греческого на немецкий гений. «Was vern;nftig ist, das ist wirklich» («Что разумно, то действительно»).
Кстати, я заметил, что вы, кажется, интересуетесь не столько экспонатами, сколько трещинами между ними? Пойдем дальше?

Маленькая группа двинулась в следующий зал.
Из-за незаметной портьеры, скрывающей дверь, вышла строгая девушка с тугой тщательно уложенной прической. Шмидт. К нам присоединилась, и повернувшись к вышедшей, указал размашистым жестом - доктор Эрика Майер, а это – Владимир из России.

Он перевел взгляд и торжественно, провел другой рукой по плавной дуге, очерчивая зал. Эрика - наш еще великолепный реставратор, исследователь раритетных средневековых манускриптов, опытный лингвист и переводчик с шести языков.

Эрика, блеснув очками, молча склонила голову официально представляясь.  Я показываю людям, что история философии — это слои, где новое не отрицает старое, а поглощает его. Посмотрите вот, к примеру на этот палимпсест…

Под стеклом почти не отражался невзрачный пергамент. XIII век. На нем, монах стёр текст Лукреция, чтобы записать Фому Аквинского. Говорят, ведь, сам великий Мастер, Гегель, когда еще и ничего не знали о Мюнхене, здесь переплавлял греческий логос в немецкую сталь всю свою жизнь, блеснул своей эрудицией русский ученый.

Шмидт: «Der Mensch ist ein Seil, gekn;pft zwischen Tier und ;bermensch» («Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком»). Музей — тоже канат. Мы балансируем между правдой и мифом. Уже все вместе, вновь надолго задержались в зале Ницше, выхваченные из гегелевских теней неистовством ни на кого непохожего философа.

Эрика молвила: здесь мы столкнулись с дилеммой — как выставить безумие? Она продолжила, рукописи Ницше после 1889 года испещрены детскими каракулями. Показывать ли их? Или сохранять гения в его величии, не допуская того, что падало бы на его авторитет, грязнило его?

Владимир: Вам удается соблюсти европейские приличия, умело можете скрывать, драпировать неприличное в складках вашего застывшего и запутавшегося здесь в чудесных экспонатах времени.

Он вытянул указательный палец, пародируя пистолет, и указывая на рядом часто вдруг замигавший экран с письмом Ханны Арендт Хайдеггеру. «Ваше молчание в 1933-м — тоже философия?».

Получается, здесь, вы выставляете мысли, но прячете их авторов. Их жизни – приглаженные и облагороженные избранные тексты. Но живут ли они, их великие тексты, таким образом, без многокрасочности их создателей?

Что было же такого в их эпоху просветителей, прогрессоров, ученых и мудрецов… Может стоило бы взять за образец отношение людей природы – быть просто бытийствующим, несмотря на подлинное величие сотворенного…