Изменение места дислокации

По наставлению родителей пришлось всё-таки переселиться к деду Авдею с бабой Таней. Но и это уже не помогало. Дикие головные боли не давали покоя. Когда дома никого не было, я мочил полотенце и обматывал им голову, от этого становилось немного легче, поэтому позднее уже и не прятался. Дед был сильно богомольный, нередко он часами, стоя на коленях, молился перед иконами, ударяя лбом в пол. Однажды я решил подшутить – не набил ли он шишек. Но получив чувствительный подзатыльник, больше так шутить, желание раз и навсегда пропало. У деда имелось несколько больших, старинных, религиозных книг, я втихаря попытался их читать, но интересного там не обнаружил и ничего не поняв, оставил эти попытки. У деда спросить боялся. Дедуля же об этом особо не распространялся, так-как подобное в то время не приветствовалось. У них был большой бронзовый самовар, на который сверху надевался сапог, с его помощью кочегарили угли. Чаепитие мне понравилось, бабка стряпала баранки, и мы их уплетали с вареньем или сахаром. Дед много читал и рассказывал за этим занятием новости, освещённые в газетах и многое из того, что доносило сарафанное радио. В эти моменты он становился добродушным и приятным. Старики сочувствовали мне и решили наведаться со мной к какой-то старушке. Но данный визит не помог. Несмотря на то, что у деда с бабкой мне жилось спокойней, но все равно тянуло в коллектив: в своей деревне я зачастую выступал в роли организатора различных мероприятий и, видимо, это ещё требовало реализации, хотя всё больше стал замыкаться на себя. К тому же сработало наставление тёзки соседа, чтобы поменьше высовывался со своими способностями и инициативами, иначе могут заездить. Он для меня в то время действительно был одним из главных авторитетов.
Но все-таки в шестом классе решил снова поселиться в интернате. Под него выделили большое помещение, похожее на барак, в нём было пять или шесть комнат, которые вмещали более десятка кроватей и кухня-столовая. Были назначены воспитательницы и повар. Кормили нас уже централизованно. Колхозы привозили мясо, картофель, муку и другие продукты. Старшеклассники с девятого класса жили по квартирам. В приготовлении пищи повару помогали дежурные, которые назначались из нашей братии. В данном случае вставать приходилось рано. Здесь уже прежние развлечения не практиковались. Интернат был подключен к электрической сети и наши забавы нередко переносились на этот счёт. В стакан с водой, а иногда её для большего эффекта подсаливали, опускались два лезвия от бритвы, подвешенных на обрезке электропроводки, второй конец которой втыкался в розетку. Свет во всём интернате начинал мигать. Чтобы зачинщиков не могли обнаружить, кого-то ставили на шухер. Что поделаешь: почему-то нравилось тогда щекотать друг другу нервы. А иногда просто из алюминиевой проволоки сворачивалась вилка, ручка её изолировалась, а концами она вставлялась в розетку, предохранители перегорали и свет исчезал. Предохранителей было не напастись. Вместо них вставляли проволочки, но они тоже не спасали. Тогда кто-то решил вставить ложки в качестве предохранителей, но как оказалось к такой роли они были не приспособлены. Такое наше изобретение проводке не понравилось, и она решила изобретателям отомстить, спалив себя заживо. Но изобретатели не растерялись, и очаг возгорания был ликвидирован. После этого случая нас собрал директор школы и сделал крепкое внушение. Наиболее злостным зачинщикам, не понятно, как вычисленным, видимо, нашёлся мальчиш-плохиш, пришлось интернат покинуть, поэтому с данными опытами притихли. Вот так некоторые проявления электрического тока мы прежде познавали на практике.
В то время в колхозах пошла мода на разведение курей и в интернат они стали поставлять куриные тушки. Для колхозов это видимо было удобнее. Но есть курятину изо дня в день невозможно. Наелись мы её до тошноты, что немало из нашего брата не желали данного угощения и после школы. К тому же интернат атаковали грызуны, вначале мыши. Их развелось полно, и они спокойно прогуливались по комнате, когда мы лежали на кроватях, даже при свете. Было у них немало выходов из подпола и частенько под дверьми, при открытии которых, их нередко раздавливало. Для поимки мышей ставили петли из тонкой проволоки возле лазеек. Но это так – баловство. А чаще в коробку с небольшими отверстиями, а особенно в большой Васин чемодан ложили приманку из хлеба или сухарей и наблюдали, как эти воришки залазили в отверстия. Когда их набиралось более десятка, коробка оборачивалась тряпкой, а живность вытряхивалась в печку на растопку. Так сказать, без суда и следствия, за нарушение территориальной неприкосновенности. С этими проказниками ещё как-то можно было мириться, но, когда на смену им нагрянули крысы, а размножились они со скоростью наводнения, к ним мы относились брезгливо, а девчонки вообще боялись. Эта наглая порода была гораздо хитрее мышей – на наши уловки попадался только молодняк, да и то не всегда. Съестные запасы они уничтожали мгновенно, стоило только прозевать. Добирались и до курей в кладовой и от них оставались одни скелеты. Поэтому сколотили деревянные лари, но это сдерживание оказалось не долгим. Есть блюда с таким мясом, многие брезговали, хотя дежурные тщательно обрезали и обрубали поглоданное. Я же вообще, если приходилось разрезать любое оттаявшее мясо, не брал его в рот несколько дней в любом виде и не только куриное. По какой причине это происходило, для меня было не понятно, потому что мясо любил. Видимо, запах живого мяса блокировал мои хотелки, каким-то образом это сохраняла не понятная память, возможно, и из других жизней. С детства нам пытаются прививать любовь к животным. Посмотри, какой красивый телёночек, ягнёнок, забавный поросёнок, какой яркий петушок и другое. И в тоже время кормят деликатесами из этой живности. Странная какая-то любовь получается. Возможно, поэтому организм сам отключал пусть и на время данную потребность, так-как со временем наработанная привычка и окружающая действительность брали верх – всё возвращалось на круги своя. Противостоять происходящему было невозможно. Как огурец, попадая в банку с солёными огурцами, становится солёным. А что касается курицы, там наелся их, что хватило на всю жизнь и даже другой птицы – стоит ощутить только этот вкус – в рот она больше не лезет и по сей день. Крысята были до того наглые от перенаселения и соответственно голода, что пока шла подготовка еды, их набивалось целое ведро под столом на очистки, которое мы специально ставили для этой цели. Ведро накрывали крышкой, а содержимое отправляли в «крематорий». Однажды ночью нас поднял бешеный вой в девчоночьей комнате. Когда мы заскочили и включили свет, оказалось крыса, попавшая в капкан, прыгала у них по кроватям с капканом. Что её заставило поступить таким образом, осталось не разгаданным. Возможно, пыталась выразить свой протест и напоследок отомстить переполохом. Вдруг и у них где-то в генах подобное зашито. И как не пытались данную живность травить, но до конца вывести так и не удавалось. Действия с этими зверьками отнимали у нас тоже определённую часть времени, требующую переключаться на них, поэтому на пакости друг другу его оставалось меньше. К тому же у нас появись азартная игра в жостку и в карты на деньги. Это оказалось настоящей заразой. Жосткой называли круглую овчинку с длинным мехом, в середине которой был закреплён свинцовый грузик. Её мы поддевали внутренней стороной ступни к потолку, когда она падала, её вновь подбрасывали ногой к верху и так, кто больше сумеет повторить, пока она не упадёт на пол. По вечерам устраивались чемпионаты с судьями, которые следили за исполнением правил. К тому же – получалась и хорошая физическая разминка с обильным выделением потовых желез. Что же касается карт, на них было табу, поэтому делалось это втихаря и, нередко, заканчивалось далеко за полночь, зачастую с выяснением отношений. И хотя на кон ставились копейки, но это иногда лишало некоторых игроков подчистую заначки. Мне же вообще капитально не везло. Жить без копейки, да ещё в долгах, в попытках отыграться, в итоге надоело, пришлось с этим завязать.
В седьмом классе нам разрешили носить волосы, до этого у всех ребят стрижка была под Котовского. У меня были густые тёмные волосы, к тому же очень жёсткие и торчали кверху, как щётка, и только когда их длина начинала превышать более десяти сантиметров, они соизволяли склоняться. По этому поводу учителя часто делали мне замечания. Попытки волосы укоротить даже в районной парикмахерской заканчивалось для меня трагически. При стрижке их мочили, а когда они высыхали, получалось чёрт те, что и с боку бантик. Волосы оказывались разной длины, а когда они торчат, как щётка, их разница даже в два-три миллиметра становится сильно заметной и поэтому мать от такой причёски приходила в ужас. Отец предлагал остричь наголо, но я отказывался. Брал два зеркала, ставил одно сзади, другое спереди и начинал ровнять волосы, процедура оказывалась достаточно длительной и утомительной. Такие мероприятия меня не устраивали. Поэтому к восьмому классу я отказался их стричь вообще. Оказаться лысым, а соответственно посмешищем – такая перспектива не прельщала. В восьмом же классе они уже опускались до плеч. Надо сказать, что даже, когда оказался в Кургане, иногда после длительного выравнивания волос в парикмахерской, от них ничего не оставалось и заканчивалось машинкой наголо и даже были случаи вплоть до сегодняшнего дня. Хотя и волос то почти не осталось. А после восьмого класса жизнь вынудила всё-таки остричься наголо. В конце восьмого класса один из ребят притащил чесотку в интернат. Моя шевелюра, видимо, ей приглянулась, и она начала старательно её прореживать. Волосы полезли клоками. Больничное снадобье замедлило процесс, но волосы продолжали покидать мою голову. Я был в трансе, хотелось дотянуть до конца занятий, чтобы остричься, а за лето отрастить. В результате этой напасти я лишился половины волос, но их еще хватало.