Окончание школы

Осенью к нам в колхоз пригнали на уборочную около двадцати девушек из пединститута. Расположили их в клубе. И порядка тридцати солдат, часть из них с машинами. Они разбили свой палаточный лагерь. Эти две компании вели себя порой не очень прилично. Часть девочек оказалось очень сомнительного поведения и пытались развращать не только солдатиков, но и наших ребят и даже мужичков. И здесь надо сказать отличился наш Санька Киреев, мой однофамилец, с которым мы вместе учились. Из-за него и этот эпизод. Какой-то опыт по этой части у товарища уже появился начиная с девятого класса. Жили они через дом от клуба. Девушки договорились с его родителями арендовать их баньку, чтобы можно было смывать пыль после работы на току. А Санька часто оказывался истопником. Он притащил в примыльник старую лодку, в дне которой существовали приличные щели, и забирался под неё, устроив наблюдательный пункт. А потом во всех подробностях рассказывал нам. После парилки некоторые из них иногда бежали к озеру совершенно голые с шумом на всю округу и многие из нас, да и мужики пытались подсматривать, но чаще уже были сумерки, да с расстояния разглядеть не получалось. Сашку девчата быстро раскусили и специально, когда раздевались, красовались перед лодкой, блистая своими прелестями. Не все конечно. А однажды вытащили из-под лодки. Но в знак благодарности за баню, некоторые девочки помогли ему пройти хорошую практику на уроках «любви». Которую, уже после них, сам преподавал некоторым дубровским девушкам. В одиннадцатом классе он настолько этим увлёкся, что нам казалось – готов был «отлюбить» за всю жизнь. Но срок, отпущенной ему после этого жизни, действительно оказался уж очень коротким.      
С Ниной мы учились вместе с девятого класса. Мне она нравилась, но особенного притяжения к ней не было. И только в одиннадцатом классе на новогоднем вечере в школе ощутил, что влюбился в неё не на шутку, когда с ней танцевал. Как молнией озарило. С девятого класса девчонки учили нас танцевать и на праздниках мы с ними отрывались в вальсе. Хотя начинали уже в то время и дрыгаться, но почему-то кружение в вальсе захватывало больше. Ведь когда кружишься и особенно в паре с соответствующим партнёром, энергетика значительно повышается. Конечно, тогда таких понятий не было, зато было главное – ощущения, которые иногда вспоминаются. На следующий день я долго лежал на диване, вспоминая вечер, ощущая в левой половине груди приятное томление. Нина, тогда мы её звали Симой – по фамилии (Симонова), дружила с тёзкой, который учился на год нас раньше, хотя возможно мы и были одногодки. Они уже школу закончили. Володю Колосова я уважал, как и Вотинова Валеру, который дружил с моей первой подростковой «любовью», но ей я об этом не открывался. Они тоже увлекались радиолюбительством и на этом поприще мы нередко пересекались. Вот так странно нас сводила жизнь.
Мне было долго неудобно, проявить своё чувство и, тем более, пытаться отбивать подругу у тёзки. Неопределённость я заполнял стихами, которые начали изливаться фонтаном, но показать кому-то их я не решался. Чувства были слишком откровенные, чтобы их показывать. Но и оставаться в таком состоянии и мучить себя, к тому же не зная, выберет ли она меня, я больше не мог, понимая, что после школы ситуация может значительно осложниться. Наступила весна, снег растаял и тянуть дальше – не имело смыла, поэтому однажды признался, на уроке написал записку. Судя по тому, как на меня многозначительно смотрели девчонки после этого, было понятно, что тайны не получилось. Да и это уже не имело значения, так-как мы стали встречаться, а значит – отказа не было. Конечно, тёзка всё знал и однажды при разговоре с ним он пригрозил, но отступать я не собирался, ответив, что ей решать, а не нам.
В один из вечеров, когда я зашёл за ней на квартиру, в комнате сидел пьяный Володя и две подруги, кроме Нины. Они между собой разговаривали. Я сел на кровать – все умолкли. Товарищ начал ко мне придираться и пытался выгнать. Пояснив ему, что он здесь не хозяин, я не сдвинулся с места. Тогда тот вскочил и неожиданно ударил меня по лицу, и слегка рассек губу. Махаться с ним я не собирался, да ещё в чужой комнате, к тому же чувство вины перед ним было ещё достаточно сильным. Но ударить больше себя не позволил и предложил ему выйти на улицу. Я не любил драки и уже тогда понимал, что проблемы, и особенно со знакомыми и близкими людьми, таким образом, не решаются. Мы вышли на улицу и зашли за садик. Я шёл впереди, а он за мной, развернувшись, и сложив руки на груди, всем видом показал, что надеюсь на мирные переговоры. Он какое-то время выплёвывал эмоции, но ударить не решился. Отделать его, думаю, для меня тогда проблемы не составляло, но это бы ещё больше усилило мою вину перед ним. К тому же, в это время резко испортились отношения между нашими деревенскими и дубровскими ребятами – из-за Сашки Киреева похождений и я не единожды выступал в роли буфера, так-как нередко назревали драки. Перед экзаменами довести наши отношения до состояния войны не обещало ничего хорошего. Мне показалось, что тёзка немного успокоился, но он демонстративно достал из кармана складной нож и раскрыл его. Лезвие у него было сантиметров двенадцать. Это был охотничий нож, они, где-то с год назад, появились в магазинах и были почти у всех ребят. Такой же лежал и в моём кармане. Я спокойно наблюдал за ним, не двигаясь, страха не было. Он упёр остриём в левый бок моей груди и принялся угрожать. Интуитивно я ощущал, что сделать этого он не сможет, по крайней мере, до тех пор, пока я не буду отвечать ему тем же. Наконец он опустил руку, развернулся и пошёл, не говоря ни слова. После этого случая разборок с ним больше не было. Мне было его жаль, но жертвовать своей любовью – не мог.
Санько Киреев, поскольку собирался поступать в военное училище, усиленно занимался спортом и по многим показателям лидировал в классе. Особенно по бегу и лыжам. Догнал меня по штанге и даже перегнал. Между нами уже складывались дружеские отношения. 
В третьей четверти у меня возник серьёзный конфликт с учительницей немецкого языка Галиной Сергеевной. Неожиданно, пожалуй, для нас обоих. Вот с кем меньше всего хотелось бы мне конфликтовать. Я её уважал, за многие качества, но особенно за ум и за то, что она откровенно показывала нам некоторые важные для нас жизненные стороны, о которых многие, в то время, пытались умалчивать или не умели доходчиво доносить, стесняясь. Но её попытка закрыть наши пробелы с языком за предыдущие классы, оборачивалась для меня дополнительными проблемами с запоминанием. Я стал отказываться отвечать, по вышеупомянутым причинам, конечно, никому ничего не объясняя. А потом начал и вообще игнорировать, и спать на уроках. На попытки объяснить, в чём причина, я молчал. Да и что мог объяснить, сам ничего не понимая. Воздействие через отца – тоже оказалось не результативным, я уже выходил из его подчинения. Поэтому она заявила: «Володя, если будешь меня игнорировать, мне придётся тебя не допускать на свои уроки». Что и случилось. Вначале я переживал, но вскоре успокоился.
Наступила волнительная пора экзаменов. К концу одиннадцатого класса мы опять остались без немки. Немецкий язык нам разрешали не сдавать по глубине наших незнаний и часть из нас, особенно ребята решили этим воспользоваться. Но девчоночья половина настроила своих сдавать, а затем принялась и за нас. Они нашли и для ребят убедительные аргументы, поэтому долго нас упрашивать не пришлось. Все решили сдавать, кроме Витьки Семёнова. С ним мы сидели вместе на последней парте с десятого класса, и я тоже принялся убеждать товарища, что на экзамене надо появиться, а там посмотрим по обстоятельствам, в зависимости от того, кто и как их будет принимать: своих преподавателей у нас не было. Да и что мы теряем, кроме морального ущерба. Но даже, когда почти все сдали экзамен, он ещё упирался рогом, пришлось товарища насильно затолкать в класс. На удивление, экзамен сдали все. Правда, требования к нам предъявляли ниже плинтуса, но все равно мы остались довольны.
С Ниной после одного из экзаменов решили прокатиться на мотоцикле к нам в деревню, а заодно как раз переговорить с Витькой на тему описанного экзамена. Но когда возвращались обратно, на одной из канав мотоцикл изрядно встряхнуло, Нина решила катапультироваться. Видимо образ данного спасения уже крепко сидел во мне и в козлике и, возможно она его считала. Но интуиция её подвела: прыгать не имело смысла. Бардачок закрывался пластмассовой завёрткой лодочкой с заострёнными краями, хотя и не настолько острыми, но и этого хватило, чтобы распластать икру её левой ноги сантиметров на десять и шириной в сантиметр. Пожалуй, оба мы были в шоке. По-быстрому замотав рану, я погнал в медпункт. Ногу зашили, но остальные экзамены ей пришлось сдавать, прыгая на одной ноге. Чувствовал я себя, мягко говоря – не комфортно, но со временем успокоился: она на меня не обижалась.