Красная Криуша

Если ехать от Тамбова на запад, по тракту, что ведёт к Москве, то скоро душа начинает скулить от однообразия. Поля, поля и поля. Хлеба то серые, то желтоватые, то чёрные, как головешки после пожара. И не за что зацепиться взглядом, не на чём отдохнуть сердцу. Только ветер — вечный, глухой, бездомный ветер — шныряет среди ковылей, как слепой, что ищет, да не найдёт. Но вдруг, как удар под дых, — поворот. И река. Не река даже, а так — кривуля, извив, болезненный выгиб земли, которую зовут Криушей. Имя у реки странное, будто кто-то с переломанной шеей её крестил. А на берегу, у самого шоссе, раскинулось село. Красная Криуша.
И уже одно это название — будто огонь и вода в одной петле. Красное — значит, красивое, да только красота эта какая-то тревожная, алая, как подсохшая рана. А Криуша — ложь, кривда, извилистый путь, с которого не свернуть.
Я вошёл в село пешком, ибо в машине не слышно земли. А тут земля молчит. Но молчит так, что уши закладывает. Нет ни лая собак, ни крика петухов, ни детского плача. Только под ногами — хруст битого шифера да где-то далеко, за околицей, вздыхает трасса: грузовики, как тяжелораненые звери, ползут на запад, на запад… Первое, что увидел, — церковь. Не церковь, а остов. Стены её ещё помнят Рождество Христово, которому молились здесь в тысяча семьсот семнадцатом году. Тогда, говорят, и село называлось иначе: Красный Городок. Были тут служилые люди, была крепость, был порядок. А теперь колокольня стоит слепая, без креста, и ветер гуляет в пустых проёмах, как в черепе.
«Тут, — шепнул мне старик, вышедший из крайней избы, — тут сам Макаров родился, Герой. Тот самый, что с войны не вернулся. Вернее, вернулся, но только в граните. На памятнике.» Старик кашлянул, и кашель его был похож на сухой треск половицы.
— А много ли вас тут? — спросил я.
— А кто ж считал? — усмехнулся он беззубым ртом. — Раньше тысячи были. А ныне — шесть сотён. Да и те — кто на вахтах, кто в городе. А по зиме — и вовсе душ пятьдесят. Спит село. Или уже не спит, а так… замерло.
И я понял: вот она, Красная Криуша первая. Село с историей в триста лет. Село, где был Красногородский острог, где пахали землю, рожали детей, умирали в голод и войну. А теперь — лишь ФАП, да почта, да школа, что наполовину пуста. И курганный могильник за околицей — древний, языческий. Курганы эти, как груди мёртвой земли, вздымаются среди поля. И никто уже не помнит, кто там лежит.

Но есть на Тамбовщине ветер-чудак. Он не дует, как все, — он путает следы. Он поднимет пыль с тракта, закрутит её столбом и понесёт на восток, мимо Тамбова, мимо полей, мимо железнодорожной ветки. И там, где он опустится, — другая земля. Другой изгиб реки. И другое село. С тем же именем.
Красная Криуша Никифоровского района.
— А это что за зверь? — спросил я у местного тракториста, который чинил колёса у обочины.
— Зверь? — переспросил он и вытер руки о паклю. — А никакой не зверь. Так, посёлок. Сто душ было, теперь — семьдесят. Или уже шестьдесят девять, я давно не считал.
И он махнул рукой на юго-восток, где из-за пригорка виднелись крыши, такие низкие, словно земля втягивала их обратно в утробу.
Я пошёл туда. Пешком. Потому что в такой глуши даже лошадь не всякая пойдёт. Здесь всё было иначе. И одновременно — то же самое. Та же тишина, но более плотная, более сырая. Река Криуша здесь только зарождалась: ручеёк, пересохший в июле, а в дождь — грязная жижа. Дома стояли косые, с подпёртыми стенками. В одном из них — школа. Да, школа! Деревянная, с выцветшим флагом на крыше. Я заглянул в окно: парты, доска, глобус. И никого. Только пыль танцует в луче солнца, как мотыльки на поминках.
Рядом — библиотека. Книги, книги… Их не читают. Их едят мыши. А за библиотекой — обелиск. «Солдат с девочкой». Бронзовый солдат, линялый, в зелёной патине, держит за руку девочку в платочке. И оба смотрят куда-то в поле, где уже давно никто не воюет, но и не живёт по-человечески.
Я постоял у обелиска. И вдруг услышал: кто-то дышит. Обернулся — старуха, вся чёрная, как грач, сидит на лавочке у своего крыльца.
— Здравствуй, дед, — сказала она. Она думала, я старик. Потому что все мужчины здесь кажутся стариками.
— Здравствуй, бабушка. А много ли вас тут?
— А кто ж нас считал? — повторила она почти те же слова, что и тот, первый старик. — В тридцатых годах кого раскулачили, кого сослали. Тут ведь, милок, не только хлеб растили. Тут и кости ломали. И до сих пор ломают. Только теперь не люди, а время. Оно, время-то, оно хуже всякого следователя.
И она заплакала. Тихо, без всхлипов, как плачут только очень старые и очень одинокие женщины — одними глазами. Слёзы катились по морщинам, как по руслу пересохшей Криуши.

Ночью я не спал. Лежал в какой-то избе (хозяин уступил угол) и слушал. Слушал, как скребётся за стеной мышь. Как вздыхает половица. Как далеко-далеко, за двадцать вёрст, воет на трассе скорая помощь. И мне казалось, что два села — то, что у Тамбова, и то, что в Никифоровском районе, — перекликаются. Не колоколами, нет. Колокола давно сняты и переплавлены. А так — чем-то подземным, гулом, который слышит только мёртвая земля.
В первом селе — шестьсот человек. Во втором — семьдесят. Но разница эта — обман. Потому что и там, и там — умирание. Только в одном оно медленное, как тление ствола старого дуба, а в другом — быстрое, как чахотка. Что держит их на плаву? Первое — трасса. Трасса Р-22 «Каспий». Машины несутся, не останавливаясь, и лишь иногда кто-то свернёт на заправку, выпьет кофе, спросит: «А что за село?» И ему ответят: «Красная Криуша». И он пожмёт плечами и уедет. И не узнает, что здесь, под колесами его авто, в глубине, на три аршина, лежат кости служилых людей тысяча семьсот четырнадцатого года. И черепки амфор из курганного могильника. И медали героев, что так и не нашли своих внуков.
А второе село — без трассы, без заправки, без случайных путников. Там только школа, которая скоро закроется, и библиотека, где книги превращаются в труху. И обелиск «Солдат с девочкой». Девочка эта — как душа села. Маленькая, в платочке, держится за руку солдата. А солдат — это память. Но память бронзовая, холодная. Она не согреет. И тогда я подумал: а что, если эти два села — одна судьба? Расколотая надвое, как полено. И Криуша — это не река. Криуша — это путь. Извилистый, кривой, пьяный путь русской деревни. Он ведёт от Красного Городка, от острогов и служилых людей, через коллективизацию и войну, через героев и репрессированных — к пустоте.
К пустоте, на которой ещё стоят дома. И даже есть фельдшер, и даже дети иногда бегают по улице. Но дети эти уже не вырастут здесь. Они уедут. И останутся только старики, которые помнят, как в Криуше была вода, как цвели сады и как на Пасху звонили колокола.

Наутро я уходил. Сначала от того, Никифоровского, малого села. Потом от большого, что у трассы. Ветер дул мне в спину, и казалось, что он гонит меня прочь, как нежеланного гостя. Я обернулся. Красная Криуша — обе — стояли в утреннем мареве. Дома их были похожи на старух в белых платках: молятся, кланяются, а сами уже одной ногой в могиле.
И мне вспомнилось, что Красный смех — это не радость, а боль. И что Криуша — это не только изгиб реки, но и изгиб человеческой спины под тяжестью креста. Русское село уходит. Не кричит, не стонет, не бунтует. Оно просто затихает, как затихает комната, из которой вынесли покойника. И остаётся только название. Красная Криуша. Дважды повторённое имя на карте Тамбовщины. Как два вздоха. Как две слезы. Как два крыла одной огромной, истерзанной, но всё ещё живой птицы.
И если вы когда-нибудь поедете по трассе Р-22, не сворачивайте. Не смотрите в сторону этих сёл. Потому что, увидев их однажды, вы уже никогда не сможете забыть.

Осень 2023 года.
По материалам тамбовских хроник и памяти.