Старая кружка

Пантелеймон Дмитрич хворал не шибко долго. К концу зимы слёг. Помаялся до середины апреля, а третьего дня помер. Хоронили его на старом цвинтаре у окраины хутора. Отпевал его батюшка, как водится, в деревянной кладбищенской церкви. Сквозь её узкие окошки пробивались весенние радостные солнечные лучи, освещая иссохшее лицо покойника и несколько венков из анилиновой цветной бумаги. Густо пахло ладаном. Негромкие старушечьи голоса хора возносились наверх, исчезая в гомоне церковной суеты.

–  Хороший человек был Пантелеймон Дмитрич, –  говорили о нём, возвращаясь к кладбищенским воротам.
–  Да, добра була людина, привiтна.

На поминках было человек двадцать. Люди всё пожилые, знавшие покойного издавна. А из тех, кто помоложе –  дочка с мужем и сын –  Колька, непутёвый малый.
Ещё парубком уехал он в Сибирь за длинным рублём, там и остался. Денег не накопил. Женился было, развёлся, отсидел три года и метался с той поры перекати-полем от бабы к бабе да от работы к работе.

Семейная жизнь дочери вполне сладилась. Катерина поселилась в областном центре и была счастлива замужем. Алексей, десятилетний её сынишка, часто гостил у деда, и смерть Пантелея сделалась для него мучительным горем. На похороны его не взяли, да он и сам испугался. Оставили со свекровью. Алёшка плакал, расставаясь с родителями. Провожая их, крикнул вдогонку: "Привезите мне дедушкину кружку на память!"

Двенадцать лет, как Пантелеймон Дмитрич вдовствовал и обходился малым. За эти годы много чего поистратилось да исчезло. Но кружка эта оставалась с ним всегда, и в былые времена, при здравствовавшей ещё супруге, Надежде Васильевне.

Катерина с мужем вернулись поздно вечером, к исходу пятницы. Со свекровью были немногословны. Оба уставшие. Алёшка уже спал. Часы в коридоре пробили двенадцать. Все улеглись. В квартире стало тихо. Свет уличных фонарей лёг тонкими полосами на стены комнат, просачиваясь сквозь щели сдвинутых портьер.
 
Проснувшись, Алёшка прислушался к ходу часов в коридоре, потом забрался под одеяло с головой, представив себя в танке. Наконец встал и заглянул в гостиную. Шторы были закрыты. Комната наполнена полумраком. На столе были разложены ордена и медали, а рядом стояла дедушкина кружка. Алёшка подошел на цыпочках к столу, бережно взял её двумя ладонями, словно обняв, и заплакал.

Днём он начистил кружку зубным порошком. А когда она засверкала в его руках, на изгибе ручки он обнаружил три буквы: С.Н.И.
Странно, подумал Алёшка, ни одна из букв не соответствовала имени деда. Чья же она? Алёшка не находил ответа. Отец ничего не знал, а Катерина рассказала ему эту историю:

– С.Н.И. – начала она, – инициалы друга твоего деда, Смирнова Николая Ивановича. Были они не разлей вода и воевали вместе. С такими людьми, будто одна жизнь на двоих. Понимаешь?
–  Нет, –  ответил Алёшка.
Катерина улыбнулась, потрепала сына за волосы и продолжила:
– Познакомились они до войны. А на войне как-то раз оказались в топях Полесья в окружении. Дед попал тогда в плен.
–  А его друг? –  спросил Алёшка.
А его друг увидел минную растяжку, которую зацепил дед, изо всех сил толкнул его вперёд, подальше от мины, и спас ему жизнь.
–  А сам погиб?
–  Да, сына. Деда нашего спас, а сам погиб.

Алёшка растрогался, долго держал кружку в руках. Металл был холодный, но от тепла ладоней быстро согрелся. Алёшка провёл пальцами по выгравированным буквам.

Он ничего больше не спрашивал. Аккуратно поставил кружку на полку, рядом с фотографией деда. Так она и стоит у Алёшки, которому уже давным-давно за пятьдесят.