Глава Возвращение. из романа интеллект для Идиота

" Нет ничего лучше, чем возвращаться туда где ничего не меняется, чтобы понять, как изменился ты сам."

Нельсон Мандела.



Прошло два года, как Егор покинул родной городишко. И теперь он
возвращался в него после госпиталя. Всё выглядело как прежде: старые
тополя всё также роняли пух, а мужики в родном дворе забивали «козла» в
домино, предварительно выпив по сто грамм горячительного. 
Но что-то изменилось: невидимое и непонятное. На улицах появились
«жигули» девятой модели с тонированными стеклами, где за рулём сидели
суровые пацаны в спортивных костюмах и модных кроссовках.
Эти молодые «спортсмены» резко отличались от тех вечных «терпил», что за
копейки работали на заводе – крышевали торговцев на местном рынке,
срубали деньги с шабашников, приезжавших в город стоить дачи и
ремонтировать квартиры.
Такая «новая иерархия» выглядела как что-то новое... При том, что крепко
сбитые пацанчики ухитрялись не воевать между собой за сферы влияния: их
объединял вернувшийся из очередной отсидки криминальный авторитет по
кличке Тапок. Кого так прозвали из-за того, что любил ходить в спортивном
костюме и в тапках на босу ногу. Такая, вот, у него была «фишка».

– Привет, дружище! – старый друг и одноклассник, Колька
Пичугин, поприветствовал Егора, только-только сошедшего с подножки
поезда, что привёз его в родной город.
У Кольки было прозвище Блоха, за волосатые руки и постоянно лохматую
голову. Обидное прозвище прилипло, и он со временем стал на него
откликаться, словно это настоящее имя, данное при рождении.
– Ну что, по пиву? – радостно предложил он вернувшемуся другу.
– Давай, лучше вечером? – отозвался Егор. – Надо мать увидеть!
– Да не вопрос! – замахал руками Колька. – Но только вечером – железно в
бар! Такое ж дело: герой с войны вернулся!

Егор молчал. Особого желания о чём-то договариваться не возникало.
– Мне надо с тобой засветится, а то проходу нам, пролетариям, не дают! –
пожаловался Блоха. – А ты теперь у нас будешь в авторитете: афганцы же все
вместе тусуются. И Макс-Сторож, и Ваня-Бронь... Вас теперь целая банда в
городе и простая шпана с вами связываться не будет, факт!

Колька радовался как ребёнок, так как из-за сильного плоскостопия в армию
его не взяли, отчего Блоха очень переживал – ощущая ущербность. А тут,
через Егора, смог ощутить причастность к чему-то значимому. Что,
несомненно, значительно поднимало его самооценку!

– Егорыч, слышь... Я ж тебя ещё свожу к Крале. Она в бараках на
Пионерской живёт. К ней все заводские ходят, и всем даёт запросто! Только
надо бутылку водки с собой взять и чего-нибудь перекусить. Тебе, как герою,
должна быть скидка! – И Колька залился зажигательным смехом.
«А что? Краля так краля!» – подумал Егор. Мужская природа требовала
своего.

...Дома он ощутил совсем другое: не стало отца, всегда молчаливого и
сосредоточенного. И теперь образовавшуюся пустоту никто не мог заменить.
Так всегда происходит: пока родной человек жив – мы воспринимаем его
присутствие на земле как само собой разумеющееся. А когда он нас покидает
– именно этого человека начинает вдруг мучительно не хватать!

А в остальном – как будто и не было двух томительно-долгих, столь
непростых лет. Местное мелкое хулиганье всё так же болталось возле
магазина, стараясь собрать необходимую сумму для выпивки.
Но что-то поменялось в самом Егоре, в его восприятии мира!
Война изменила резко и бесповоротно... хотя что он там мог увидеть, на этой

войне? Но она переместила сознание Егора в некую другую, параллельную
реальность.
Особенно большой след оставил госпиталь! Там, как в аквариуме, оказались
раненые ребята, призванные в армию из разных уголков огромной страны.  
Здесь звучала не только русская речь, но и таджикская, ингушская,
аварская... да кого только не было! Он вдоволь наслушался разговоров,
вперемешку со стонами и руганью.
Во время утреннего обхода строгого руководства госпиталя полагалось
сидеть у кровати: лежать могли только «тяжёлые» и послеоперационные. Но
особенно радовали медсёстры в белых халатиках, вызывающие неподдельное
возбуждение у молодых ребят. И даже у соседа по палате, обгорелого как
головешка якута Васи, у кого с задницы срезали кожу и приживляли на лицо.
Один его глаз полностью выгорел, а другой смотрел на мир сквозь узкую
щель с абсолютно обгорелого лица – лишённого всякой растительности, с
багровыми прожилками вен.
Офицеры лежали в других палатах, но в курилке все общались на равных. И
здесь тоже шли разговоры о быте да о женщинах – а о чём другом могут
говорить бойцы в госпитале, когда скоро предстояла мобилизация и
возвращение домой?  
Некоторых, с особо тяжёлыми ранениями, транспортировали в Ленинград,
в расположение Военно-медицинской академии имени Кирова. Что
становилось для ребят из глубинки единственным способом увидеть крупный
город! Ну, если только повезло – и они вообще сохранили возможность что-
то видеть.

...Мать всегда хотела, чтобы он учился, а не горбатился на заводе – как его
отец, что умер в промасленной спецовке, стоя за токарным станком. Так,
видимо, задумал Господь: чтобы худой мужик, ничего лучшего и не увидел в
жизни – кроме их тесной квартирки в бараке, да ремонтного завода, где

проработал всю жизнь, придя совсем желторотым мальцом после учёбы в
ПТУ.
Так жили все поколения: школа, профтехучилище, срочная служба в армии...
Как вернулся из армии – два месяца «законного» беспробудного пьянства. А
затем – вперёд, на завод! Женитьба на соседке по двору, или девчонке из
параллельного класса. Потом рождаются дети – и дальше по накатанной:
дом-работа, работа-дом... По субботам и воскресеньям – если весна, лето или
ранняя осень – во дворе курение папирос, домино. И неизменная выпивка с
такими же работягами, что все пашут на одном заводе. Разговоры о картошке
и рыбалке...
Так протекают месяцы и годы... Затем вырастают дети – и занимают уже твоё
место у станка, возле которого ты простоял всю жизнь (пока не заработал
ревматизм в коленях и не ушёл на пенсию – туда, где заводские обычно
долго не живут!).
...А мамка-медсестра всегда мечтала, чтобы её единственный сыночек
Егорушка выучился на врача. Тем более, являясь участником боевых
действий, имел законную льготу при поступлении в вуз.
– Надо тебе в Москву ехать! Что здесь забыл? – упорно трындычила мать. –
Твои дружки, все кто с войны пришли, пьют каждый день! А потом дерутся.
Плохо все кончат... А ты же у меня умный! Егор, тебе учится надо!

При этом мать всегда горестно вздыхала и тайком рукой вытирала с
щеки слезу. Глядя на сына, она видела черты своего умершего мужа
Мальцева. Кого всю жизнь за невысокий рост ласково звала «Малёк». А тот
и не обижался: был молчаливый, с большими крепкими руками слесаря. Что
бы ему не говорила – тот никогда не спорил. Только молча курил, глядя в
окно. Такой уж был человек: сам в себе, задумчивый.
Да и сын тоже не особо говорун получился. Хотя ростом пошёл не в отца, а в
деда-крепыша: среднего роста, но жилистый, мускулистый, с упрямым
взглядом.

– Езжай-ка в Москву! Там у братика моего, Сёмы есть знакомый. В
исполкоме служит. Да-то бог – и тебе поможет, а?.. Сынок ты меня
слышишь? Сопьёшься ведь здесь! В нашей провинции молодому парню
совсем нечего делать... А там – всё другое: Москва большая, может и
девчонку какую встретишь порядочную? Там же выбор большой! А то наши-
то все переспали по кругу со всей местной братией, ни одной путёвой уже и
не осталось… Да и шабашники давно всех перепробовали. За шоколадку да
красивую шмотку с кем угодно переспать готовы! 

Будучи медсестрой, она знала, сколько местные девчонки понаделали
абортов... Ну, а что остаётся: если залетаешь от парня, а он жениться потом
не хочет?
Мать снова горько вздыхала, пока сын ел суп, угрюмо уставившись в
тарелку. Потом вставала, трепала его по голове – и, скрывая слезу, уходила к
себе в комнату: читать молитву. В последнее время она всё больше и больше
погружалась в религию. Надо же хоть как-то сохранять равновесие души
после смерти мужа!
Она сильно скучала по Мальку. И переживала за будущую судьбу
единственного сына.


Краля ( королева подворотни)

Как говорил один популярный автор: «Нет ничего чудеснее хорошего обеда,
отличного вина и чуть-чуть испорченной женщины!». И он, конечно,
оказался сто раз прав!..
Луна словно бы раскололась на половину, а осенний ночной воздух наполнен
запахами сухих листьев. К бараку, где на первом этаже жила Краля, вела
узкая тропинка, почти невидимая в темноте – петлявшая вдоль кучи мусора и
ветхих сараев, где окрестные жители хранили картошку и разный
хозяйственный скарб.
Но Колька, как охотничья гончая, держа в руках два пакета с провизией,
словно бы научился видеть в темноте. Он энергично шагал по тропинке,
указывая путь Егору. При этом всё время оборачиваясь и нахваливая девку, к
кому вёл «знакомиться» другана...
Расчёт простой: Егор же приехал с деньгами! И теперь их следовало
обязательно потратить с толком. Не без помощи друзей, конечно...

Колян тихонько постучал – и Краля сразу же открыла скрипучую дверь: её
мать трудилась в ночную смену в городской котельной, так что нигде не
работающая девка одна находилась в квартирке, состоящей из комнатки и
типичной «хрущёвской» кухни.
Сколько белобрысой хозяйке было лет? Все двадцать пять? Или даже ещё
больше? В любом случае, для двадцатилетнего Егора она уже казалась
довольно зрелой тёткой: с мятыми обвислыми грудями, запрятанными под
розовую неряшливую кофту, да обвислым задом, выпиравшим из чёрных
трико.  
Большие глаза, подведённые чёрной тушью, ещё хранили женскую
привлекательность, но тело выглядело довольно дряблым и потасканным. 
– Ну что, Блоха? Это и есть твой дружок-афганец? – Её голос казался
игривым, но чуть с хрипотцой…

В малюсенькой кухоньке они сели на скрипучие табуретки – за стол,
застеленный липкой цветастой клеенкой.
На стенах были наклеены картинки, вырезанные из журнала «Огонёк», а
мёртвые сухие мухи облепили стекло чернеющего окна. Всё вокруг казалось
ветхим и грязным, хотя в этом пространстве жили лишь две женщины.

– Так, у нас тут жратвы хорошей до хрена! – засуетился Колька, выкладывая
из пакета на стол нехитрую закуску, поллитровку водки и две бутылки
«Жигулёвского» пива.
– А стаканы у тебя есть? – поинтересовался он.
– Возьми в буфете, – отозвалась Краля, не отрывая взгляда от Егора. Она
рассматривала его с нескрываемым интересом: так рассматривает кошка
пухлую мышку, перед тем как съесть.
– Давай, налей-ка мне пивка! – скомандовала девица и пододвинула
гранёный стакан к Егору.
Тот взял в руку пивную бутылку и зубом открыл железную крышку.
– Круто! – похвалила его девица, подставляя стакан под пенную струю.
– Капни туда же водки! – скомандовала она. – А то, как говорится: пиво без
водки – деньги на ветер!
И она снова оскалилась, показывая желтоватые зубы. И в следующий миг как
бы невзначай её коленка под столом прижалась к бедру Егора… И чем
больше она пила, не закусывая – тем сильней в её глазах 
появлялась туманная поволока. И тем сильней прижимало её колено ногу
Егора.

Через час все уже окончательно «набрались»... Колька после трёх стаканов
водки лёг щекой в тарелку с нарезанной селёдкой. Ни о каком «разврате» он
уже теперь просто не способен был думать.

– Ты... Ты что, правда воевал? – уточнила девица, всё ближе пододвигаясь к
Егору.
– Было такое дело... – скупо ответил Егор.
– Что, вот так – прямо, в натуре? И что, убивал?!
– Да я почём знаю... Стреляли же мы ночью всё больше. Днём там уж очень
жарко! А кого там пуля во тьме зацепила... Или нет... Не в курсе, короче.
– Ну ты и скромняга! – уважительно констатировала девица и положила на
плечо Егора руку.

Её губы оказались прямо напротив его. Егор потянулся к выпившей
женщине, но тут в дверь внезапно постучали. Сначала тихо, но через пару
секунд – уже сильно и настойчиво.
– Вот же чёрт! – выругалась девица, – И кого ещё принесла нелёгкая? Мамке-
то ещё рано... У неё смена до шести утра!
Краля недовольно убрала с плеча Егора руку, поправила кофту и отправилась
открывать дверь.

На пороге стояли двое коротко остриженных... Один – худой, в спортивных
штанах с лампасами, кроссовках и кожаной куртке. Другой – заметно
постарше, тоже в кожаной куртке. Но пальцы второго выглядели сплошь
синими от набитых наколок.
– Собирайся! – скомандовал молодой и толкнул Кралю в грудь. – Тапок за
тобой прислал. К нему пацаны знакомые приехали.
– Я уже занята. Сейчас не получится, – заикаясь, ответила та.
Стало заметно, как по Крале начала медленно растекаться белизна: сначала
по шее, а затем – выше, по всему лицу.
– Чо?! – крикнул агрессивный гость. – Да ты чо, курица? Тупишь?!

И тут его взгляд остановился на лежащем щекой в селёдке Кольке.

– Это кто тут? Блоха, что ли? – И он шагнул к столу, под освещающий
маленькое пространство абажур, свисающий с потолка.
Он взял Кольку за шиворот, приподнял и с силой рванул его голову к столу,
да так что загремела, разбившись, посуда.
Пьяный Колька широко открыл полные страха глаза. Он не мог взять в толк,
что происходит, но по его лицу потекла маленькая струйка крови – порез
разбитым стаканом. Молодой резко повернулся к Егору и только открыл
было рот, хотев что-то сказать – но не успел...
Остаток разбившегося стакана врезался ему в челюсть, оставив большую
рваную рану. Второй удар угодил в область глаза.
Перед ним стоял Егор, в руке которого блестел столовый нож. Казалось, ещё
секунда – и острое лезвие располосует горло визитёра. Незваный гость хотел
отскочить, но запнулся о Колькины ноги и с грохотом упал напал, сжимая
двумя ладонями окровавленное лицо и корчась от боли …
– Ты... Чего?!
Он хотел произнести ругательство, но не мог: рваная рана не давала ему
говорить. Через пару секунд он встал на колени и так же, не поднимаясь, стал
испуганно отползать в угол.
Егор сделал шаг ко второму пришедшему, молча стоявшему у стены. И
заметил, как дрожали у того татуированные пальцы: такого «горячего
приёма» в доме потаскухи он явно не ожидал.
– Да, все нормально, чувак... Базара нету, – пробубнил стоящий у стены, не
спуская взгляда с руки, сжимающей нож. – Он сам не прав, какие вопросы?

И указал испуганным взглядом на стоящего на коленях подельника. У того с
лица густыми сгустками текла кровь, а правый глаз раздулся и страшно
посинел.
– Забирай его! И вали отсюда! Живо! – сквозь зубы зло процедил Егор.
– Хорошо, хорошо... Как скажешь, – закивал парнишка с расписными
пальцами.

И, приподняв приятеля, у которого заплетались ноги, стал помогать ему
пройти к двери.
– Он мне глаз выбил, сука! – одними губами прошептал пострадавший.
– Ничего, ничего... Заткнись сейчас... Потом разберёмся! – шепнул в ответ
пацан с наколками. И, стараясь не выпускать из поля зрения Егора, выволок
приятеля в коридор.
Потом стало слышно, как завёлся мотор машины – и через минуту всё
стихло...

– А что хоть такое случилось? – раздался недоумённый голос Кольки.
– Полный атас, вот что! И твоего друга-красавчика завтра эти ублюдки
завалят, на хрен! И меня тоже убьют... Или глаза выколют! – выпалила
Краля. И тихо заплакала, трясясь всем телом.
– Что за фигню она несёт? – не понял Колька.
– Говорит, что нас убьют, – спокойно ответил Егор. Потом криво усмехнулся,
сел за стол и налил себе в стакан водки.
– А за что? – упорно не понимал всё никак не пришедший до конца в себя
Колька.
– Тут шестёрки Тапка приходили. Он их за мной прислал, его дружков в бане
обслуживать... Чего тут непонятного? А твой крутой друган пацану глаз
стаканом выколол... Что, не видел, что ли? – ревела в голос Краля.
Казалось, ещё мгновенье, и она перейдёт на крик. У девушки начиналась
истерика: все её тело била дрожь.

– Правда пацаны Тапка, что ли? – немея от страха, прошептал Колька. – Вот
же хрень!.. Что теперь будет-то?
И он тоже потянулся к бутылке, плеснув себе в стакан и залпом выпив.
Наступила пауза.
– А может на посёлок свалить, до того, как нас порешили? Хоть трахнемся?
Типа, мы двое – её одну, а? Всё равно теперь нам кранты, а?

Непонятно к кому обращался пьяный Колька: к Егору или к плачущей
девке... Но, видно, что-то в воздухе дрогнуло – все трое вдруг подняли
головы и уставились друг на друга. Нервное напряжение, бушевавшее в
телах, настоятельно требовало выхода.

Холст : Масло ,60х40 " КРАЛЯ" А. Лютенко.