Глава 1. Больница

  "Кукольный театр-призрак" - мистическая повесть из трех глав.
  1987 год. 18-летний Ильдар одержим мечтой стать объектом сексуального насилия со стороны нескольких женщин - физически крепких, грубых и властных. Сам он неказистый внешне, без интимного прошлого и успеха у девушек. Придя на работу на предприятие с женским цеховым коллективом лимитчиц, он начинает тонкую игру с целью спровоцировать такую ситуацию. Когда эта игра начинает давать плоды и развязка близка, ему неизвестно от кого начинают поступать таинственные предупреждения об опасности избранного им пути.


 
  ПРОЛОГ
 


  На окраине города, можно сказать, за его чертой, огромный участок пустыря был по всему периметру огорожен стеной, по высоте сопоставимой со средневековыми крепостями где-нибудь во французской Бретани. И в ней не было ворот, даже небольшой калитки. Не садились там и вертолеты.

«Что там может находиться? Как люди туда попадают и выходят обратно?» - этот вопрос донимал человека непрерывно. Ведь его дом, последний в микрорайоне, прилегал к пустырю, а окно выходило как раз на него, поэтому из окна можно было наблюдать за этой стеной, превосходящей по высоте его хрущевскую пятиэтажку.

Но это не мог быть военный объект: ведь не было ни КПП, ни колючей проволоки, ни часовых.

Несколько раз человек приходил на пустырь и обходил вокруг стены, и занимало это немало времени. Но и услышать ему ничего не удавалось. Ленивая тишина – и все.

Соседей эта загадка не занимала. Им было все равно, что находится за этой стеной. Почему-то он это знал, хотя ни с кем из соседей ни разу не общался, если не считать ритуального «Добрый вечер!»

Однажды человек вдруг подумал: а не подойти ли туда ночью? Вдруг в это время суток он что-нибудь услышит? А вдруг и увидит?

После того, как часы пробили полночь, а радио отыграло гимн СССР, он без спешки оделся, вышел из дома и зашагал по пустырю в сторону едва угадывающейся в темноте гигантской стены, на ходу поеживаясь от ночной сырой прохлады.

По мере того, как перед ним вырастала приближающаяся громада, он вспоминал прочитанный им лет в двенадцать рассказ Алексея Толстого «Старая башня». Там жутко было, особенно в самом конце. А здесь?

- Фиг его знает…

Подойдя к исполинскому заграждению, он прислушался, пытаясь уловить хоть какие-то оттенки звуков. Но бесполезно. Тишина.

Разочарованно вздохнув, человек развернулся, чтобы направиться домой, но вдруг что-то заставило его глянуть назад. И едва не подскочил на месте.

Потому что все вокруг изменилось.

Никакой стены не было, да и пустыря тоже. Он стоял на огромной мощенной булыжниками площади, от которой в разные стороны разбегались узкие улочки с невысокими средневековыми домами в пару этажей. И эта площадь была заполнена народом, откуда-то звучал незнакомый вальс.

Люди были одеты в непривычную одежду. Мужчины – в камзолах, ботфортах и треуголках, многие со шпагами. Женщины – в длинных, до земли, платьях, муфтах и шляпах. И все они, огибая его, застывшего на месте от потрясения, направлялись потоками к стоящему в другом конце площади зданию, своими габаритами заметно превосходящему все соседние.

Обычно в старинных городах на таком месте располагалась ратуша. Но это сооружение имело совсем иные архитектурные формы, близкие к античной классике, что особенно подчеркивалось колоннами, своей конструкцией заставляющими вспомнить древний Парфенон. Здание было подсвечено множеством медных светильников, вставленных в кольца в стене, а в глаза бросалась огромная вывеска:

ТЕАТР КУКОЛ

Человек вздрогнул: надпись-то была на его родном языке.

Почти все прохожие были с детьми, которые шли со счастливыми лицами. Собственно, такими же выглядели и лица их родителей. Люди жестикулировали, о чем-то оживленно разговаривали, но вот их разговоров человек разобрать не мог.

«Родители не просто сопровождают детей, - мелькнула у него мысль. – Там, куда они направляются, они сами хотят почувствовать себя детьми. Что же это за театр такой?»

Он сделал несколько неуверенных шагов вперед и едва не столкнулся с полным лысым мужчиной, спешившим ему навстречу. Одет он был в какой-то смешной наряд, отчасти напоминающий бухарский халат со множеством разноцветных узоров.

От неожиданности человек даже отпрянул назад. А толстяк сбивчиво заговорил:

- Как же мы из-за вас переволновались, месье! До представления осталось десять минут! Мы уже думали, что с вами что-то стряслось! Идемте скорее, иначе публика вас сейчас узнает.

Но на них уже оборачивались. По площади прошел гул: «Это он, кукловод!» Люди останавливались и в упор таращили на него глаза.

«Уж не попал ли я в пьесу «Три толстяка»? Там тоже были какие-то куклы… Суок одну из них звали, кажется? Да, еще наследник Тутти был. Но там толстяки были какими-то упырями, а этот излучает добродушие. И почему я – кукловод? Они что, меня сейчас заставят…»

Додумать он не успел и крикнул почти в ухо толстому мужчине:

- Я не смогу играть! Я ролей не знаю! Потому что я… все забыл.

- Ничего страшного, месье, - расплылся в улыбке толстяк. – Делайте то, что вам придет в голову. Разве вы не знаете, что здесь кукловод по наитию и вдохновению сам создает на ходу сценарий?

Люди вокруг, которые прислушивались к их разговору и ловили каждое слово, принялись рукоплескать.

С человеком происходило что-то странное. Он перестал воспринимать происходящее как неестественный поворот событий. Напротив, он вдруг почувствовал, что его жизнь впервые начала наполняться тем, чего он раньше не ощущал – смыслом. И состояние, которое его в этот момент охватило, было сродни эйфории.

Еще мгновение – и он вместе с толстяком рванется туда, к освещенному зданию театра, вбежит вовнутрь, займет место под сценой и воодушевленно…

Но все исчезло. Как будто кто-то невидимый небрежно провел по школьной доске мокрой тряпкой, в одно мгновение стерев все записи, отбросил тряпку в сторону и, не оглядываясь, пошел прочь от доски.

Человек снова стоял перед стеной, а слева и справа все так же простирался ночной пустырь с его лениво-безразличной тишиной.

- Суки, твари! – выкрикнул человек и, подскочив к стене, что есть силы пнул ее ногой. Но стена никак не отреагировала. Так же, как ее прабабушка в сотых степенях, когда-то опоясавшая рубежи терзаемого кочевниками северного Китая, она словно презрительно разглядывала его – словно какого-то безумствующего пигмея, а то и личинку, извивающуюся под микроскопом.

- Да пошли вы все, - уже без особых эмоций пробормотал человек. Его вспышка ярости куда-то ушла и уступила место усталому разочарованию.

Развернувшись, он сделал несколько шагов назад, споткнулся о невидимую в темноте пустую консервную банку, пнул ее ногой и зашагал в сторону своего дома.

«Стоп! А почему я решил, что я вообще иду куда-то к себе домой? Только сейчас мне почему-то пришло в голову, что призрачный город с театром – главная, но не единственная бутафория, потому что бутафорией является и все остальное: стена, пустырь, этот квартал с домом, где я якобы живу. Почему я не помню ничего о себе, как меня зовут, что со мной было раньше, как я вообще здесь оказался?»

Он резко остановился, осознав, что не может ответить на эти вопросы. А потом в голову пришел единственно разумный ответ – сразу на все. Он просто пребывает во сне. И, значит, скоро проснется в своей собственной, нормальной, привычной ему реальности.

Но тут же внутренний голос ехидно подсказал ему, что, когда он вернется к этой реальности, она может его совсем не обрадовать.

Он не мог видеть, как на площади, где он только что стоял, начали один за другим гаснуть светильники, а люди принялись быстро и безмолвно расходиться, растекаясь по лабиринту узких извилистых улочек погружавшегося во тьму города. Вскоре остались гореть лишь два светильника с обеих сторон от двери в кукольный театр.

Толстяк задумался, привалился к стене, затем поднял голову, принял у слуги поднесенную ему шкатулку, раскрыл и принялся выбирать из нескольких разноцветных сигар. Подошедший к нему мужчина в камзоле и треуголке жестом попросил разрешения тоже взять сигару, на что толстяк молча кивнул, после чего первым нарушил молчание:

- В последнее мгновение сбежал. А я уже был уверен, что зайдет.

- Получается, еще есть силы ТАМ держаться, - буркнул конферансье. – Живучий, хотя на вид этого не скажешь. Впрочем, как ты помнишь, Роберт даже со второго раза не зашел. А с третьего или четвертого, точно не помню.

- Так этот…

Мужчина не договорил, а толстяк закончил за него:

- Все верно. Наступивший на те же грабли, что и Роберт.



  ГЛАВА 1. БОЛЬНИЦА


 
  Вбежав в ординаторскую своего отделения психиатрической больницы, Дима мельком бросил взгляд на висящий на стене календарь 1987-го года, быстро переоделся, застегнул на все пуговицы тщательно отутюженный белый халат, вышел из ординаторской, постучал в дверь кабинета заведующего отделением и, услышав «Войдите!», толкнул ее вперед и с порога бодро отрапортовал:

- Павел Юлианович, докладываю: больничный закрыт, я снова на боевом посту.

- Рад вас видеть, Дмитрий, - заведующий махнул рукой в сторону стула напротив. – Присаживайтесь. Точно совсем выздоровели? А то нам гриппозные здесь не нужны.

- Обижаете! Прямо сейчас могу ГТО сдавать.

- Ну, положим, ваша физподготовка – не в моей компетенции, а вот проверить, что вы здесь успели в голове переварить, давно пора. Хочу прямо сейчас это сделать. Можете считать это… ну, скажем, зачетом.

Дима мгновенно собрался.

В иерархии недавних выпускников Минского медицинского институра его статус на предмет престижа и перспектив превосходил таковой у обычных интернов и назывался «клинической ординатурой». Таких, как он, шутливо именовали – «клинышки». Это отец подсуетился: ведь Мотыльский-старший в высоких медицинских кругах человек не последний. Насчет приема своего отпрыска в клиническую ординатуру по психиатрии он лично договаривался с завотделением Павлом Юлиановичем Андилевичем. Когда-то они вместе начинали свою практику в Могилевском районе. А иначе пришлось бы Диме попрыгать годик интерном, а потом еще два года отрабатывать по распределению не в своем родном Минске, в клинике республиканского уровня, а где-то на периферии огромного СССР, в одной из тех богом забытых больниц, где заведующие совсем не позитивные, а усталые и злые. Как-то еще в субординатуре (так назывался шестой курс) староста их группы и главный шутник курса Костя Балан, за глаза и «быдлан», и «еблан», изрек самолично придуманный афоризм:

- Если попал по распределению в душное место к душному начальнику – выключай свет, заткни уши, закрой рот, зажми нос и дыши жопой.

Но здесь все иначе. Андилевич весь из себя элитный, этакий утонченный богемный сибарит. Кабинет обставлен со вкусом и шиком, и даже окна выходят не на уродливые одноэтажные постройки улицы Выготского, вытеснившие из поля зрения несколько монастырских зданий, а на опушку красивого леса. Он еще и психиатр «с именем», автор новаторского метода «депривации сна», позволяющего купировать тяжелейшие депрессивные состояния, не поддающиеся корректировке медикаментами.

И к Диме он очень расположен. Конечно, Димон – «блатной» (не в уголовном смысле, а в плане кумовства), но кто сказал, что все такие – сплошь дебилы? Он-то как раз вполне нормальный, весь в отца, работы не боится, к знаниям тянется. Понятно, что Павел Юлианович это оценил.

- Сейчас мы с вами будем с пациентом беседовать, - изрек завотделением. – Поступил вчера. Под вопросом – сексуальная перверсия. Потом я намерен услышать ваше заключение.

Дима едва не расплылся в улыбке. Это не «зачет», это подарок судьбы. Не часто психиатру, тем более – начинающему, удается заполучить такую экзотику - пациента с самой настоящей девиацией (то есть, половым извращением).

- Сначала ознакомьтесь, - Андилевич протянул ему историю болезни.

Дима углубился в чтение. Итак, пациенту восемнадцать лет. Не сильно младше, самому-то Мотыльскому только двадцать пять. Третья палата. Ну, тут все понятно, там всем по восемнадцать, направлены медкомиссиями военкоматов для получения заключения о годности к военной службе. Кто-то из них действительно не годен, но многие косят. У медиков юмор не такой, как у остальных людей, а у психиатров не такой, как у остальных медиков, поэтому персонал отделения между собой втихую именовал эту палату «третьей патриотической». Почти как симфония Бетховена.

Но тут же взгляд Димы упал на графу «сопутствующий диагноз» (то есть, не психиатрический). И этот диагноз сам по себе исключал годность к военной службе. Из-за врожденной деформации стопы он может ходить только прихрамывая и не так быстро, как другие. Поэтому вопрос об отмазке от армии через психзаболевание снимался полностью.

Направление из психодиспансера по месту жительства было довольно лаконичным. Обратился самостоятельно после стрессовой ситуации на работе. Здесь следовала не особо информативная запись о «негативной реакции коллектива на его высказывание по сексуальной тематике» и последующем требовании отдела кадров «принести справку».

На учете ранее не состоял, но от стандартной справки, которую штамповали всем подряд, отказался и начал настаивать на обследовании в стационаре с целью получения подробного заключения о полном отсутствии психических заболеваний.

Дима пожал плечами: непонятно. Потом вернулся к чтению. Больше ничего такого интересного он не увидел. При поступлении пациент вел себя спокойно и вполне естественно. Родители пришли в больницу в тот же день, уверяли, что он абсолютно здоров, и просили его поскорее выписать.

Мотыльский-младший молча вернул Андилевичу историю болезни.

- Тогда я его зову, - сказал заведующий и позвонил на пост.

Пациент появился через несколько минут. Ни в его внешности, ни в поведении Дима ничего особенного не заметил. Ну, кроме того, что идет, приволакивая ногу. А так – парень как парень. Выглядит на свои восемнадцать. Отнюдь не богатырского сложения, а довольно худосочного.

Андилевич предложил ему присесть, представился сам и представил Мотыльского. Когда последний встретился глазами с пациентом, он отметил, что взгляд у того абсолютно спокойный. И ведет он себя соответствующе.

- А вы у нас, значит, Ильдар, - произнес завотделением. – Почему, кстати, такое имя? Фамилия и отчество у вас не татарские, да и внешне…

- А я и не татарин. Просто, когда отец в молодости был в армии, с ним во взводе служил Ильдар. Они режимный объект строили, случилась авария. Ильдар успел спасти отца, а сам погиб. Такое не забудешь. Поэтому отец и решил меня в честь него назвать.

- Понятно. Вы у своих родителей единственный ребенок?

- Единственный.

- Я почему-то так и подумал, - кивнул головой Павел Юлианович. – А отношения с родителями? У вас с ними всегда все хорошо было? Они говорят, что хорошо.

- Они правильно говорят.

- А в школе как учились?

- На «отлично». По все предметам, - проговорил Ильдар без особой гордости за себя.

- И потом?

- После восьмого класса пошел в ПТУ.

Это выглядело странным, что Андилевич и отметил вслух.

- Обычно отличники идут поступать в институт. У вас лежит душа к рабочим специальностям?

- Мне было все равно.

Столь неожиданный ответ вызывал короткую паузу, которую нарушил сам Ильдар.

- Я решил научиться все делать руками. Чтобы нравиться женщинам. Для них это очень важно.

Завотделением не сумел сдержать удивления.

- Вы прямо как чемпион мира по шахматам – просчитываете свои ходы намного вперед. Да еще в столь юном возрасте! Вам же лет пятнадцать было?

- Да, я люблю играть в шахматы и ни разу не проиграл, - сдержанно ответил пациент.

Дима, уже успевший привыкнуть к стилю работы своего шефа, интуитивно почувствовал, что тот сейчас начнет подбираться к главному – теме секса, ставшей причиной появления Ильдара в психбольнице. Так и случилось.

- В каком возрасте у вас впервые появилось влечение к противоположному полу?

- В тринадцать.

- Ну что же, возрастной норме соответствует. Интимных отношений пока не было, как я понял? И как складывались отношения с девушками-ровесницами?

- Никак. Им было плевать на меня, а мне на них, - пренебрежительно сказал Ильдар.

Андилевич кивнул:

- Я уже догадался, что вас тянет к тем, кто постарше и имеет сексуальный опыт. Обычная история для многих юношей вашего возраста. А как отношения в школе и ПТУ со сверстниками? К своему полу ничего такого особенного не возникало?

- Я что, на гомосека похож?! – резко вскинулся Ильдар.

- Нет, нисколько не похожи. А онанизмом занимались? – будничным тоном поинтересовался Павел Юлианович.

- Нет, - в тон ему ответил пациент. – Зачем мне подделка?

- Странно, большинство-то занималось. Может, вы верующий?

- Нет.

Дима ощущал, как в воздухе все больше сгущалось напряжение. Ведь беседа все ближе подходила к истории, которая привела Ильдара в диспансер, а затем и в клинику.

- Чем вы занимались на своей работе?

- Механик на кабельном производстве.

- И в вашем цеху был женский коллектив, так ведь?

- Да, и я пришел лишь на месяц по срочному трудовому договору. То есть, на временную работу. Я лишь хотел…

И тут впервые Ильдар замялся, что тут же отметили про себя Мотыльский и Андилевич.

Но они зря ожидали продолжения фразы. Пациент замолчал.

- А почему именно на кабельном производстве? Женских коллективов везде пруд пруди. Например, в тех же медучилищах часто танцевальные вечера бывают. Да и не только там…

- Мне нравятся те, что в таких цехах, - без эмоций ответил Ильдар.

- То есть?

- Ну…

И собеседник Андилевича вновь замялся – уже второй раз. Завотделением пришел на помощь:

- Простые, физически крепкие, матерящиеся, не разводящие церемоний. Я правильно перечислил?

- Да, - был лаконичный ответ.

- Ваша цель жениться или «просто»?

- Придется жениться. «Просто» со мной никто не будет. Я не красавец, не вышел ни кожей, ни рожей.

- Логика неверная, как и самооценка, но я не буду отвлекаться, - слегка качнул головой Павел Юлианович. – Впрочем, в чем вы правы, так это в том, что в нашей советской стране нравы построже. Это не ветреная легкомысленная Франция. L'impermanence est un nom pour les femmes!

Мотыльский с иронией отметил про себя, что цитата из «Гамлета» родилась, вообще-то, не во Франции. Впрочем, в том, что касается содержания, компетенция завотделением не вызывала сомнений: благодаря «сарафанному радио» Дима знал, что завотделением слывет первым бабником в Минске. Интерес к нему дам из городского бомонда подкреплялся необычным фактом биографии: Андилевич появился на свет в сорок третьем в партизанском отряде, где его отец-командир, до войны шофер грузовика в одном из колхозов недалеко от Гомеля, познакомился с матерью, велосипедной курьершей – как Любовь-Дуня-Стрелка Орлова в «Волге-Волге». Партизанская свадьба в лесу – история довольно нетипичная.

- Ладно, идем дальше. И вы, оказавшись в центре внимания женского коллектива, в разговоре сказали о своем намерении жениться и описали, какой должна быть ваша избранница?

- Как вы догадались? – с удивлением спросил Ильдар.

- А я с крыши видел и слышал, - улыбнулся завотделением. – Но не все расслышал. Так что вы сказали о ее желательных качествах?

Пациент опустил голову.

В кабинете установилось молчание. Около минуты Павел Юлианович терпеливо выжидал, а затем продолжил беседу.

- Ильдар, не спите, еще не ночь. Тогда мне придется вам напомнить. После вашего поступления в больницу я позвонил в ваш отдел кадров, и там мне все рассказали.

Парень встрепенулся.

Андилевич продолжил:

- Вы набрались решимости, которая почему-то у вас отсутствует сейчас, и заявили, что вы мечтаете о встрече с женщиной, которая совершит в отношении вас сексуальное насилие. Никакой другой вам не нужно.

Дима Мотыльский поперхнулся слюной и едва не зашелся в кашле. Все же только что он переболел гриппом. Но спустя мгновение его мозг выдал четкую формулировку: «Перверсия в форме сексуального мазохизма. Классика жанра, все по учебнику. Социальной опасности не представляет. То, что в народе называют «тихий придурок». Лечить бесполезно. Нужно лишь вовремя купировать ситуации, если он по причине неудач будет предпринимать попытки суицида».

А завотделением снова подступил к пациенту с расспросами.

- И дамы отреагировали плохо?

- Да. Побежали в отдел кадров, потребовали, чтобы меня от них убрали, дескать, я маньяк и извращенец. Кадровичка потребовала, чтобы я принес справку из психодиспансера, что у меня все хорошо.

- Ну, это она слегка приборзела, - вырвалось у Димы.

Андилевич перевел на него взгляд.

- Коллега Мотыльский, впредь во время беседы с пациентом прошу вас не употреблять жаргонную лексику. Не забывайте, что мы с вами в медицинском учреждении.

Дима густо покраснел. Да, завотделением при всех своих достоинствах и прекрасном отношении к подчиненным, мог устроить любому выволочку в присутствии пациентов, не считая это нарушением профессиональной этики. А Павел Юлианович уже снова обращался к Ильдару:

- Почему вы пошли в диспансер? Из-за незнания ваших трудовых прав? Сотрудница отдела кадров их нарушила, потому что запрашивать такой документ можно лишь в тех случаях, когда допуск к работе официально предусматривает его предоставление. Вы могли пойти в профсоюз и даже в прокуратуру.

- Я хотел поставить на этом деле точку.

- Тогда почему вы отказались от обычной справки, что не состоите на учете? Их в сотнями в день штампуют. Зачем настояли на обследовании в стационаре? Если мы признаем вас психически больным, это будет учет на многие годы и ограничение ряда возможностей.

- Вы не признаете меня больным, доктор, - твердо сказал Ильдар. – Потому что я здоров, и вы это видите. А ваше заключение мне нужно для того, чтобы на любой работе я мог говорить о себе все, что думаю. Когда я его покажу, все заткнутся и никто не будет приставать ко мне по поводу справки.

- А вам точно восемнадцать лет? – удивленно поинтересовался Андилевич. – У меня сейчас складывается впечатление, что вы мой ровесник. С пятнадцати лет просчитываете все ходы вперед, логика вообще безукоризненная. Может, вам стоит попробовать отказаться от своих неестественных сексуальных предпочтений и начать вести себя так, как все обычные люди? Тогда и девушки к вам потянутся. Тем более, что вы не только умный, но и с золотыми руками, раз все умеете делать по хозяйству.

- Я не считаю, что у меня неестественные предпочтения. Я не извращенец. Просто на вкус и цвет товарищей нет. Вы же любите какой-то цвет больше, чем другие?

- Да вы еще и знаете про тест Люшера?! Вообще-то, это даже любопытно, когда пациент тестирует психиатра. Мой любимый цвет – оранжевый. Закат солнца и апельсины.

- Я не знаю, что такое тест Люшера. Но кому-то нравится зеленый, как у травы, а кому-то желтый, как у песка. И вы все будете считать друг друга психически нездоровыми?

- Соглашусь, что такое мнение тоже имеет право на существование. Но у меня последний вопрос. Допустим, вдруг произошло то, о чем вы мечтаете. А после? Вас, как пойманную добычу, ведут в загс, значит, вам и дальше предстоит строить отношения с этой дамой. Какими вы их видите?

- Я об этом не думаю. Мне неважно, что будет потом.

- Да нет, вы об этом тоже думаете, только сказать не хотите. У вас же все на много ходов вперед просчитано. Ну что же, Ильдар, - подвел итог завотделением. – Как мне представляется, самое главное я от вас услышал. Больше не буду вас утомлять, идите в свою палату и отдыхайте, а мы тут с коллегой пока все обсудим.

Ильдар поднялся с места и вышел из кабинета, бережно притворив за собой дверь.

- Ну, Дмитрий, теперь слово за вами, - обратился Павел Юлианович к клиническому ординатору. - Надеюсь, у вас-то в отношениях с женщинами все так, как у большинства людей? А то еще парочка таких пациентов – и я начну глядеть с подозрением даже своих на молодых коллег.

- Тьфу-тьфу, - сказал Дима и едва не перекрестился.

- Тогда я вас внимательно слушаю.

- Можно смело ставить сексуальную перверсию, - начал Мотыльский. – Развилась на почве комплекса неполноценности, связанного с недостаточно крупным телосложением и хромотой. Суицидальной опасности я на настоящий момент не вижу, он абсолютно уравновешен, но в будущем подобное не исключено, поэтому требуется периодическое наблюдение. А таблеток от его патологии человечество, к сожалению, еще не изобрело.

- Не изобрело, - согласился Андилевич. – Потому что они ему и не нужны. Этот человек абсолютно здоров. И с таким заключением я его сегодня выпишу.





Дима до боли прикусил губу. Совсем так, как секундант Ленского Зарецкий, получив ответ Онегина.

«Позорище, - с горечью подумал он. – Так-то осрамиться! Представляю, что он сейчас обо мне думает. Дескать, у такого отца – и такой сын. Тьфу!»

Внимательно наблюдавший за его лицом завотделением вдруг засмеялся:

- Ваши мысли я сейчас читаю на вашем лице. Поверьте, нет ничего страшного в том, что вы привесили ему какие-то комплексы, главное – сами не комплексуйте. Понимаете, Дмитрий, ваша логика абсолютно верна. Пять баллов. Но есть то, что к психиатру приходит лишь после многих лет опыта. Это способность отличить больного человека от здорового уже по одному внешнему виду: по взгляду, мимике, жестам, походке, осанке. Многое здесь даже не объяснить словами. Это к вам придет потом, и я думаю, раньше, чем к другим клинордам и интернам. И я постараюсь вам в этом помочь.

- Но тогда я ничего не понимаю про этого пациента, - честно признался Мотыльский-младший.

- О, это личность совершенно необычного склада. В смысле, для нас непривычного. Он супер-гедонист и при этом пытается быть манипулятором. В его представлении, весь остальной мир создан для удовлетворения его чувственных желаний, болезненно острых и пряных. Секс для него не повседневные щи или борщ, ему нужен обжигающий пряный суп с акульими плавниками и обилием кайеннского перца. Именно таким ему видится изнасилование его одной или несколькими женщинами. Император Нерон тоже считал мир созданным для его особо изысканных сексуальных наслаждений и чего только не вытворял. Но назвать его психически больным было бы некорректно.

- Когда его убивали, его последней фразой было: «Какой великий актер погибает!» - вспомнил Дима.

- Все верно, ведь он любил сам выходить на подмостки. А вот у Ильдара нет возможностей Нерона. Но, в отличие от последнего, ему страстно хочется быть не актером, а кукловодом, манипулировать остальными, подчиняя их своей цели. Ведь умело создать ситуацию, когда одна женщина или несколько совершат над ним сексуальное насилие – это заставить ее или их плясать под его дудку, играть роль в его сценарии.

- Что сложно, - заметил Дима.

- Да. Ведь женщины генетически и в силу воспитания настроены на доминирование мужчины. Поэтому ему придется непрерывно встречать отторжение, как это было на нынешней работе. Любопытно, что он своим заявлением о намерении жениться пытается играть на том, что в нашей стране женщине найти мужа гораздо труднее, чем мужчине найти жену. Чтобы поднять себе цену, еще и научился обращаться с сантехникой и электрикой, делать ремонт... Целеустремленный юноша. Но если вдруг случится чудо и в какой-то момент все произойдет по его сценарию, такой брак окажется недолгим. Когда он выжмет оттуда максимум того, чего ждет, отношения для него потеряют свою остроту, он из этого брака выйдет и начнет поиск желаемого по новой.

- Павел Юлианович, а как вы думаете, такое чудо может случиться?

- Не знаю. Если он будет упорно идти к своей цели и постоянно менять места работы, когда-то такое может стать возможным – чисто по теории вероятности. Хотя Минск – город не самый крупный. Зато Советский Союз большой. И если Ильдар в какой-то момент окажется в нужное время в нужном месте, то как бы не вышло в итоге так, что он сам себя переиграет.