О и Е сидели на трубе

 ЧАТ-ДИАЛОГ ДВУХ ВЕСЕЛЫХ  АВТОРОВ   02.04.26.(на память потомкам)

 Здравствуйте Ольга! Было интересно читать, почерк классика."Работать они могут только по специальности, гибкости не хватает, подъезды в случае чего мыть не пойдут."
Барышне С :
 -Барышня С , а вы про Леонардо да Винчи слышали?
--------
Здравствуйте и Вам, Борис)))
 Какую классную идею Вы подкинули! А давайте Вы напишите продолжение моей истории, устроим такой литературный баттл.

 Ну, к примеру, ехали вы в соседнем купе и случайно услышали весь этот женский трёп о мужчинах, и возмущались внутренне.
 А утром вошли в это женское купе -- а кто из вас барышня С.?
 - А не поговорить ли нам о Леонардо да Винчи?

А барышня такая вся зарделась, засмущалась -- это который в Титанике снимался, спрашивает. И вот вы берете её в оборот, вызываетесь проводить до дома и всю дорогу рассказываете ей о великом художнике и учёном.

 А она слушает, удивляется, и вся внешняя снобистская шелуха постепенно спадает с её души, и мир открывается ей совершенно с другой стороны...Хотя что это я за Вас Вашу работу делаю? Вы напишИте, а потом продолжим нашу беседу. Интересно, что получится. С улыбкой О.К.
----------
Ну Ольга вы даёте...Дайте хотя бы 3 дня. У меня мозг завис...
----------
Время не ограничиваю, но счётчик включаю)))
----------
   ФЁКЛА-БОРИСИЯ С.

Барышня Фёкла-Борисия С. любила пирожки с капустой...Как то ехавши в поезде она увидела большого четырнадцатиметрового человека, прогуливающегося по перрону...
 -А не поговорить ли нам о Леонардо да Винчи?

 Сказал ей вдруг этот огромный парень ...А барышня такая вся зарделась, засмущалась, этот, который в Титанике снимался, спрашивает:
- И вот вы берете её в оборот, вызываетесь проводить до дома и всю дорогу рассказываете ей о великом художнике и учёном. А она слушает, удивляется?

 -Ну... Как вам сказать ... Не совсем чтобы очень- ...Отвечает Барышня С. потому что... МЫ, женщины... знаем.

 Я здесь живу, вижу, знаю наши настроения, если вам хочется плакать там, где мы хохочем, что же? Плачьте! Я признаю разные мнения, разные реакции. Мне не требуется стоять в одном купе с вами и пожирать глазами пирожки с капустой!

 Купите мне немедленно эти проклятые пирожки, будь они трижды прокляты. Вашего роста я нисколько не страшусс...
 И вот, желая явить любезность несказанную, потянулся было наш четырнадцатиметровый исполин к карману, дабы извлечь оттуда гостинец , пирожок  румяный, духом своим обещающий райское блаженство.

 Но, о горе! Рука, что могла бы служить мачтой для доброго фрегата, нащупала лишь пустоту  сущую, небытие.

 В тот же миг взглянул он на даму, чьи очи сулили ему погибель лютую, и такой внезапный страх ударил в его исполинскую грудь, что все поджилки в нем задрожали, словно струны на балалайке у подгулявшего бурсака.

 Взметнулся он ввысь, не чуя под собою ног! Перемахнул одним махом через дымные поезда, перепрыгнул вокзал, что показался ему игрушкой детской, а там и вовсе, аки птица, понесся над лесами дремучими и морями седыми, вздымающими пенные свои кудри.   

 Исчез, как сон, как утренний туман, лишь ветер засвистал в ушах у остолбеневшей публики, оставив после себя лишь облако пыли да смутное недоумение и восторг.
----------

"Исчез, как сон, как утренний туман, лишь ветер засвистал в ушах у остолбеневшей публики, оставив после себя лишь облако пыли да смутное недоумение и восторг." 

 Вот и у меня оставили Ваши строки некоторое "недоумение и восторг" одновременно. Видимо, не удалось понять всё-таки сосуществование в одной плоскости "Исполина" и Леонардо...

 Несколько другого ожидала. Но! Другое поняла -- не простой Вы человек, ох не простой.)) С Вами нужно быть настороже -- экие неожиданные фантазии у Вас в голове рождаются после прочтения незамысловатого рассказа!
 Творческого тандема у нас не получится, тут к бабке не ходи, но дальнейшее общение вполне может состояться при обоюдном желании. Ведь когда два не совсем адекватных человека встречаются, они всегда найдут о чём поговорить, о чём поспорить и какие вопросы задать своим/чужим героям. И пусть потомки потом ломают головы и копья, пытаясь понять -- И о чём это они?..Короче, один-один, ничья! Посмеялась, Вы сделали мой день. ОК.
----------
   Продолжение:
 Сначала он бежал, лихо перескакивая через пятиэтажки и частные дома, автомобили и пешеходы для него вообще были как-как песок под ногами и стало хорошо у него на душе и не бежал уж он. А даже летел.

 Летел он, не касаясь земли, и под пятой его проносились, точно игрушечные сады, столетние боры. Одним махом перескакивал он через островерхие сосны, через кряжистые дубы, что стонали под ветром его бега, через липы, чьи нежные цветы осыпались метелью от одного лишь вздоха этого исполина.

 Чудилось, будто сам дух бури несется к родному порогу, позабыв и про страх перед дамами, и про коварные пирожки.   Примчался он на старый погост, где под сенью плакучих ив покоилась его матушка - сама Баба-Яга, что при жизни наводила трепет на всё живое, а ныне почивала в сырой земле, не в силах более ни ухвата поднять, ни костяной ногой топнуть.
  Пришел он к ней, горемычный, не с пустой душой, а с радостью несказанной, которою и поделиться-то, кроме как с нею, было не с кем.
 
  Сел он, горестный гигант, на смиренную могилку, подтянул к подбородку колени свои, величиною с добрые холмы, и, задыхаясь от нахлынувшей нежности, завел песню дивную, непривычную для этих мест.

,Голос его, подобный раскату грома, выводил слова странные, городские:
 -Пустынной улицей вдвоём...С тобой куда-то мы идём... Пел он про «Восьмиклассницу», и эхо разносило этот мотив по всем лесам и болотам, заставляя леших плакать, а птиц — умолкать. И казалось в тот миг, что нет на свете ни смерти, ни зла, а есть только этот четырнадцатиметровый человек, его матушка-ведьма и вечная, как само небо, музыка......

 -Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём,
И я курю, а ты конфеты ешь.
И светят фонари давно, ты говоришь:
"Пойдём в кино",
А я тебя зову, м-м, в кабак, конечно.
М-м-м-м-м, восьмиклассница!
М-м-м-м...
Ты говоришь, что у тебя по географии трояк,
А мне на это просто наплевать.
Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк,
Многозначительно молчу, и дальше мы идём гулять.
М-м-м-м-м, восьмиклассница-а-а!
М-м-м-м...
М-м-м-м-м, восьмиклассница-а-а!
А-а-а-а...
Мамина помада, сапоги старшей сестры.
Мне легко с тобой, а ты гордишься мной.
Ты любишь своих кукол и воздушные шары,
Но в десять ровно мама ждёт тебя домой.
М-м-м-м-м, восьмиклассница!
М-м-м-м-м, восьмиклассница!
Ах, м-м-м, восьмиклассница-а-а

 О ля-ля-ля ... восьмиклассница - аа -а...
ООО-ЛЯ - ЛЯ ЛЯ...
ОЛЯ...ЛЯЛЯ. Никак не мог угомониться этот четырнадцатиметровый человек и всё продолжал петь и петь...

 Миновали первые сутки, за ними вторые потянулись, точно сонная муха по заиндевевшему стеклу, а наш исполин всё сидел, примостив свои колена-горы у скромного холмика, под которым почила старая ведьма...
.Казалось, само время замерло, пораженное эдаким дивом.

Голос его, поначалу подобный грому небесному, теперь сделался глух и тягуч, как гречишный мёд в холодном погребе.
 Он пел и пел, и всё ту же странную, щемящую сердце песню о деве-восьмикласснице.

Лес вокруг притих в суеверном ужасе: волки, поджав хвосты, убрались в самые глубокие чащобы. 
Совы, выпучив свои желтые очи, замерли на ветках, не смея даже ухнуть.
А великан наш, не смыкая вежд, всё глядел на могилку, и в очах его, огромных, как два озерца, отражались то бледная луна, то несмелое утреннее солнце.
 Борода его за это время успела запутаться в корнях ближнего дуба.

А на широком плече, словно на утесе, свила гнездо какая-то бесшабашная пичуга.
Но он того не чуял.
 Всё казалось ему, что матушка там, в тесной своей обители, чуть пошевеливает костяным пальцем в такт его пению, и от этой мысли такая нежность заливала его четырнадцатиметровую душу, что он готов был петь до самого скончания веков, пока камни не обратятся в прах и реки не потекут вспять......

 Всё пел и пел влюблённый-четырнадцатиметровый юноша свою вечную песню городскую про восьмиклассницу Олю-лю-лю лю-лю.
 А время, между тем, крутилось веретеном, да только нить его всё путалась и рвалась.
Уж и солнце, совершив свой огненный путь, закатилось за край земли, точно медный грош в прореху бедняцкого кармана, и тьма, густая и сизая, как дым из люльки старого казака, окутала кладбище.

 Но не умолкал наш четырнадцатиметровый юноша!
Голос его, теперь уже нечеловеческий, а словно бы рожденный самим стоном земли, вибрировал в ночном воздухе, заставляя звезды дрожать, как испуганные свечи.
 
 А сзади, у самого подножия его исполинских сапог, что казались двумя гранитными скалами, разыгралась сцена и вовсе чудная.

...Подойдя на цыпочках, затаив дыхание и вытянув шеи, слушали ту песню двое господ.
 И были те господа до того схожи лицом, что и сам черт, пожалуй, не отличил бы одного Порошенко от другого.
 Стояли они, выпучив очи, да так и замерли, пораженные небывалым созвучием Цоевских слов и могильной тишины

 И вот, когда юноша взял ноту особенно высокую и горестную, не выдержала душа одного Порошенко — повалился он наземь, словно подкошенный сноп пшеницы.
 А следом за ним, охнув и схватившись за сердце, рухнул и второй, не в силах более сносить этого небесного напора.

 Лежали они в высокой траве, крохотные, как две букашки подле спящего льва, а великан и не заметил их падения.

 Для него во всем подлунном мире существовала лишь эта холодная земля, в которой спала матушка, да бесконечное «У-у-у, восьмиклассница», что неслось теперь прямо к луне, прошивая ночное небо насквозь...