СЕРЖ. Часть 5

«Не изменяя веселой традиции, дождиком встретил меня Ленинград…» - молодой человек мурлыкал слова песенки себе под нос в качестве некоего утешения.
 
Поливаемый дождем, он быстро шел по улице, стараясь все же не наступать в самые большие лужи. Зонтика у молодого человека не было, отчего воротник его поношенного плаща был поднят, а кепка надвинута на самый нос. Одну руку молодой человек держал в кармане плаща, а в другой нес авоську с тремя бутылками портвейна, плавлеными сырками и батоном.

Смеркалось. Становилось зябко и неуютно. Серая улица с серыми домами постепенно сливалась с темно-серым небом. Фары автобусов, троллейбусов, автомобилей светили все ярче.

Молодой человек вошел в гулкий просторный подъезд старинного дома. Лязгающий лифт поднял его на пятый этаж. Щелкнули замки – на двери в квартиру, на двери в комнату – и молодой человек очутился у себя дома.

Он глянул на часы и, торопливо кинув плащ с кепкой на рожок деревянной настенной вешалки, начал быстро вынимать из авоськи и расставлять на столе бутылки с сырками. Едва он успел это сделать, как раздался дверной звонок.

На лестничной площадке его ожидали трое похожих на него молодых людей в сопровождении двух девушек. Один из молодых людей держал в руке большой черный портфель, на плече другого висела гитара в чехле.

- Серега, здорово! – громко заговорил один из пришедших. – Так, все знакомимся. Это Леша, это Коля, это Марина, это Оля. Прошу, как говорится, любить и жаловать, а также угощать. Девочки и мальчики, а это Сергей. Человек, который владеет словом, так же как я кистью! Ну, ну, не скромничай, не скромничай… Чтобы «Вечерка» со «Сменой» без тебя делали… Однако, что же мы тут стоим?! Пойдемте, пойдемте. Слушай, ну и погода. Дождина хлещет. Разверзлись хляби небесные. Девушки промокли. Надо их срочно согреть. А то простудятся.

- Игорь! – одна из девушек легко хлопнула его по спине. – Ну разве ж можно так?

- Можно, можно. Если осторожно, - голос у Игоря, правда, стал потише.

Сергей приглашающе мотнул головой.

Когда они проходили по коридору квартиры, то он краем глаза уловил шевеление приоткрытой двери одной из комнат. «Афанасьевна! Грымза старая! Все-то ей знать надо. Но ничего. Не те времена. Никуда и никому ты не напишешь, стукачка дряхлая моя…»

Войдя в комнату, Игорь посмотрел на стол и присвистнул:

- Да-а, небогато. Но ничего. Мы ж на самообеспечении. Коля, открывай.

Коля открыл портфель и достал оттуда две поллитровки, бутылку портвейна, яблоки, две коробки конфет, несколько банок консервов, сыр и батон.

- Так-то лучше. Господа, а особенно дамы, приступайте к сервировке.

Спустя некоторое время все было готово. Стол был придвинут к потертому дивану, что обеспечило три посадочных места. Еще три создали пара «венских» стульев и табурет, за которым Сергей сбегал на кухню, попутно натолкнувшись на хмурый взгляд Афанасьевны. Та хотела что-то сказать, но он быстро юркнул к себе. Он и без того знал, что можно будет сейчас услышать.

- Прелэстно, прелэстно…. У всех налито? – Игорь встал, держа в руке стакан с водкой и окидывая взглядом тарелки, бутылки, стаканы. – Ну-с, господа, и зачем же мы здесь собрались?

Он выдержал ораторскую паузу и продолжил:

- А собрались мы затем, чтобы поздравить одного замечательного человека, нашего современника – Сергея – с днем рождения! Ну, Серж, как говорится, живи и здравствуй!

Послышалось всеобщее «ура» и звон сдвинутого стекла.

- А теперь подарок! Коля, открывай!

Леша забренчал на гитаре что-то бравурно-торжественное. Коля опять открыл портфель и достал оттуда сверток, завернутый в газету. Под газетой оказалась оберточная бумага, а под ней – старый летный кожаный шлем.

- Вот! – Игорь протянул шлем Сергею. – Держи. Вещь старинная, цены немалой. Пари в горних высях фантазии, но и о нас, грешных, не забывай…

- Ого! Ребята, откуда он у вас?

- Так у Лешки дед летчиком был - не то у красных, не то у белых. От него остался. Бери, бери. Для хорошего человека ничего не жалко.

Сергей надел шлем на голову.

- Класс! – Игорь прищелкнул пальцами. – Вот возьму и напишу портрет доблестного авиатора… А отчего так тихо? Где музончик?

Сергей вытащил радиолу и пачку пластинок с народными песнями. Между пластинками лежали куски пленки.

- Ой, что это? – удивилась Оля. – Это… это можно слушать?

- Это антиквариат, - снисходительно пояснил Игорь. – Прошлый век. Было, было такое. Но прогресс не стоит на месте, господа. Теперь все по-другому. Коля, открывай.

Коля снова открыл портфель и вскоре комната наполнилась звуками твиста.

- Ребята, ну что же мы сидим! – Оля вскочила с дивана. – Давайте танцевать!

Стулья и табурет были отодвинуты и «танцплощадка» освободилась.

Игорь, Оля и Леша были уже на ней. Марина же на приглашение Сергея отрицательно мотнула головой.

- Где у вас курить можно? – вдруг спросила она неожиданно глубоким голосом.

- Ну… На кухне. Или... Тут. В окно.

 - Ладно. Можно я здесь?

Не дожидаясь разрешения, она пристроилась у окна, пуская табачный дым в цель приоткрытой створки.

Музыка кончилась, и танцоры вместе со стульями и табуретом вернулись к столу.

- Ну! Поднимем бокалы, содвинем их разом… - начал Игорь.

- Да здравствует водка, да скроется разум, - не очень громко, но так чтобы слышали все, продолжил Леша.

Часа через три веселье было в полном разгаре. Уже бегали во второй раз в магазин, уже играли в «стульчики» под Лешину гитару. Потом Коля показывал, как на занятиях по актерскому мастерству он изображал муху. Все смеялись и никто не верил, а Оля тоже смеялась и все повторяла: «Правда, правда…» Потом стала танцевать и Марина. Причем, вставая, она как бы в шутку потянула за собой и Сергея.

Потом были новые тосты, «стульчики», танцы…

Где-то между всем этим Леша спорил с Игорем о том, что важнее для человечества – картина или скульптура, а Коля показывал Белку и Стрелку в ракете, причем сразу обеих… Потом Леша серьезно убеждал Сергея: «Брось, старик. Газета есть опадающий лист с дерева знаний. Пока он падает, он еще интересен. А упал – и нет его. Кому нужны вчерашние новости? Не трать жизнь на суету. Надо книги писать. Работать на вечность». И все время Сергей ощущал на себе внимательный взгляд Марины…

Потом в дверь громко и резко постучали. На пороге возник сосед Семеныч, который сердито предложил им или расходиться по домам или вести себя тихо. Они, конечно же, не ушли, но мысль сбавить голос показалась страшно смешной. Они начали говорить шепотом, но потом не выдержали и расхохотались.

Потом он прощался с ребятами на площадке, жал им руки и все пытался чмокнуть Олю, а та со смехом уворачивалась.

Потом снова был коридор, дверь в комнату и… Марина!

- А ты… вы… не ушла?

Она усмехнулась и показала на диван.

- Как видишь. Присядь, поговорим.

Сергей открыл глаза. В комнате было совсем светло. За окнами шумел проспект.
«Интересно, который час…» Он пощупал рукой на тумбочке возле дивана, но там часов не было. «Черт, куда я их вчера засунул?».

Он почесал затылок и вздрогнул. Задетая движением, рядом с ним сонно заворочалась Марина.

«Вот значит как…». Сергей посмотрел в ее сторону. Вообще-то его сейчас больше занимал вопрос про часы, поскольку – а вдруг не рано и пора вставать?

Он сел на диване, опустив ноги на пол. И обнаружил часы. Они лежали на полу около тумбочки. Вместе с трусами.

Часы тикали. «Ничего себе… Мы, значит… И об пол… А они идут…»

Сейчас он мог думать только так. Короткими, простыми обрывками.

Было почти девять. За задернутыми шторами разливался ровный серый свет пасмурного осеннего дня.

Сергей встал, оделся и еще раз посмотрел на спящую Марину. Как хозяин он был обязан предложить девушке завтрак.

На его счастье, туалет и ванная были свободны. Воскресенье. Соседи по родной «коммуналке» никуда не торопились.

Стараясь двигаться бесшумно, Сергей вернулся в комнату, взял чайник и пошел на кухню.

Чайник он наполнил по минимуму, только чтобы хватило на двоих. Менее всего ему хотелось здесь задерживаться и выслушивать очередные нотации по поводу вчерашнего.

- Доброе утро – на кухню величественно вплыла Елизавета Прокофьевна в роскошном халате, расшитом белыми цветами.  - Скажите, Серж, кто это у вас вчера был?

- Ребята, знакомые. Игорь в «Репинке» учится, на художника, Леша – на скульптора, а Коля с Олей – на актеров…

- А-а, ху'дожники! Артисты – абстракционисты! Пи…!

В дверях стоял Семеныч в вылинявшей тельняшке, обтягивавшей его объемистый живот, обвислых тренировочных штанах…

- Иван! – поморщилась Елизавета Прокофьевна. – Выбирайте выражения! Вы не у себя в цеху.

Семеныч хмыкнул.

- Извини, Прокофьевна. Только ты через комнату живешь, а я рядом с этими… - Он ткнул в сторону Сергея. – Тунеядцами! Студенты! Я цельную смену у станка горбатюсь, имею право отдохнуть! Работать надо!

- Иван, - примиряюще протянула Елизавета Прокофьевна, - будто вы сами молодыми не были.

- Когда я молодым был, не до гулянок было. Война. Смена по двенадцать часов. Поел, поспал – опять к станку! Детали точить… В общем так, студент. Еще раз такое сотворишь – участковому сообщу. Он тебе за антиобщественное поведение такое устроит…Табурет верни!

Проклятый чайник наконец закипел. Сергей быстро подхватил его. Он уже знал, что лучшая тактика здесь – молчание.

Марина, уже одетая и умытая, сидела на стуле, оперев локти на стол.

- Доброе утро. Значит, ты тут и живешь… - задумчиво произнесла она.

- Да, вот… - Сергей замялся, но, вспомнив о чайнике, оживился.

- Есть хочешь?

- Не откажусь.

Среди остатков вчерашнего пиршества отыскался сыр и нарезанные ломти батона.
Сергей заварил чай. Марина осторожно откусила от бутерброда.

- И соседи у тебя…

- Да, нет, нормальные ж люди… - его задело пренебрежение в ее голосе. – Просто, мы же сами вчера…

- Слушай, а вот Игорь говорил про «Вечерку», «Смену»… Ты журналист?
Сергей снова замялся.

- Ну… Вообще-то я на журфаке учусь. А в «Смене» практика была. Пару заметок напечатали.

- Покажешь?

- Да там и показывать-то нечего. Одна про токаря, как он план перевыполняет, а вторая – про пионервожатую, как она здорово с ребятами работает.

Марина принялась за второй бутерброд.

- С тобой было интересно, – вдруг сказала она. – Мне понравилось. Может быть и повторим.

Сергей заинтересованно взглянул на нее.

- А вы… ты тоже в «художке» учишься?

- Можно сказать и так, - она едва заметно усмехнулась. – Во всяком случае, это часть моей жизни.

Она помолчала.

- У тебя найдется карандаш и бумага?

Сергей вспотел. Ну как, как он мог ей(!) предложить убогую двухкопеечную ученическую тетрадь?! Но не дать было еще хуже.

Марина быстро и внимательно глянула на него, потом сделала несколько резких и уверенных движений карандашом.

- Смотри.

На тетрадном листке был он! Скупые карандашные штрихи, но, несомненно, это был он!

Марина еще раз взглянула на него.

- Надень-ка шлем.

- Зачем?

- Надень, надень
.
На этот раз она рисовала дольше. Сергей даже начал поерзывать от нетерпения.

- Ну вот смотри. Игорь только обещал, а я уже сделала.

На листке был изображен военный в летном шлеме. Лицо у него было Сергея, но форма незнакомая. За военным просматривался огромный пропеллер, крылья, перетяжки между ними, край кабины…

- У меня дед тоже в авиации служил. Еще тогда, при царе… Ты очень на него похож, - какая-то нежность вдруг проскользнула в ее голосе.

Потом она решительно доела бутерброд и допила чай.

- Спасибо за завтрак.

Она встала.

- Ну, я пошла. Выпустишь из дому, хозяин?
Семеныч, встретив их в коридоре, открыл было рот и хотел что-то сказать, но Марина так на него взглянула, что он осекся и юркнул к себе, пробормотав: «Тунеядцы…»

- Ты знаешь, старик, - Леша задумчиво подвинул на столе кружку с пивом, - Марина… Она… Она как современная музыка. Ты слушаешь ее и мысленно продолжаешь. Но ты ждешь одного продолжения, а звучит совсем, совсем другое. То, что ты и не ожидал вовсе. И ты никогда не угадаешь, что будет звучать, потому что это известно только автору.

Сергей посмотрел в окно.  В тусклом свете фонарей по улице проходили люди, проезжали темные массы автобусов и троллейбусов.

- Ты хочешь сказать….

- Я хочу сказать, не пытайся ее понять. Пойми себя и тогда ты будешь знать, чего ждать.

Сергей вздохнул. «Пойми себя…» Ему бы понять, что такое Марина, а точнее как он к ней относится. Ну кто она ему? Так, не более чем знакомая? Или уже нет?

С того вечера и с той ночи он не раз виделись. Ходили в кино, даже как-то выбрались в театр. Несколько вечеров она провела у него. Сидела, поджав ноги на диване, укутавшись пледом, и слушала его.

Но провожать себя она разрешала только до автобусной остановки. И звонила она ему, а не он ей. Иногда она приносила блокнот и что-то в нем рисовала, но на просьбу показать всегда отрицательно качала головой. У Сергея не хватало духу предложить ей повторить ту ночь…

Так есть ли у них будущее или нет? Или не думать, не думать об этом? Жить моментом?

- А ты ее хорошо знаешь?

- Когда-то знал хорошо… - Леша отпил пива. – Теперь нет. Вроде бы она сейчас в «академке»… Да, хватит о ней! Других девчонок, что ли, нет? У вас, на журфаке, говорят, их полно!

Сергей опять вздохнул. Он надеялся, что Леша поможет ему разобраться, а тут…

- Другие… Они обыкновенные, - медленно сказал он, - А она… Она не обыкновенная.

Леша кивнул.

- Да, она необыкновенная. Видно сразу.

Они замолчали, уставившись на кружки. В полутемном пивбаре было тихо и малолюдно. Потом Леша заговорил снова:

- Поэтому я ее и приметил. Она не такая как все. Но не такая во всем. И с ней было…

Он подумал.

- С ней было неудобно. Да, так. Неудобно. Поэтому я не с ней.

Они еще помолчали.

За окнами вдруг началось какое-то движение.

- Что это? – Сергей пригляделся.

- Это снег. Это первый снег.

Когда Сергей вернулся домой, было уже совсем поздно. Родная «коммуналка» давно спала глубоким сном. Тем не менее, он старался двигаться как можно тише. Он боялся встретить кого-нибудь, боялся расплескать то, что сейчас находилось внутри его. Это не было глухой тоской, это не было отчаянием. Это была печаль. Светлая печаль, вроде той, какая приходит, когда видишь уходящее лето – когда медленно но неотвратимо желтеют листья, буреет трава, а в синем прозрачном небе летит птичий «клин»… Грусть по уходящему и примирение с неизбежным…

В комнате он зажег только маленькую настольную лампу. Стал виден прикнопленный к стене его «авиационный» портрет.

Несколько минут он смотрел на него. Потом, повинуясь какому-то импульсу, надел шлем и застегнул ремень под подбородком.

И тогда он услышал голос. Вернее, вначале он услышал музыку. Тихую нежную мелодию. Странно, но это его не удивило. Ведь так и должно было быть. А музыка росла, становилась все громче… И вдруг она снова стали тихой, и вот тогда он снова услышал голос. Мягкий вежливый голос, который рассказывал о нем, о ней и о них… Безотчетно, Сергей схватил ручку и начал записывать…

«Здесь, в этом городе, где дождь всегда смешивается с туманом, а улицы  полны призраков прошлых надежд, я встретил ее  - Ларису. Она была запутанной, любила джаз и танцы, а я любил ее. Но Лариса всегда возвращалась к своей музыке, а я..  Я спросил об этом Володю. Он был алкоголиком и ценителем жизни. Его жизнь была похожа на мелодию, где каждая нота звучала под гитарный аккомпанемент.

"Знаешь," — сказал он, — "некоторые женщины — это симфонии, другие — попсовые хиты. А есть такие, что звучат только в уединении, когда ты один на один с собой."

Мы сидели в маленьком кафе, а за окном плыли тени прохожих. Володя рассказывал о себе и своих любовях.   "Знаешь, — продолжал он, потягивая из тайно принесенной бутылки — в жизни не бывает случайностей. Вот ты, например. Ты пришел сюда, а я уже ждал тебя. Как будто мы написали эту мелодию вместе."

Он поднял кружку и это был тост за нас.

В тот вечер я понял, что любовь и алкоголь — это две стороны одной медали. Мы все искали утешение: кто в бутылке, кто в объятиях. Я вспомнил, как однажды с Ларисой мы танцевали под старую пластинку, а потом она исчезла в ночи, как последний аккорд.

" Все это — просто жизнь, — сказал Володя. — ". Мы можем говорить о любви и музыке, но в конце концов остаемся одни со своими чемоданами воспоминаний, которые и несем до конца."

В этом был его трагизм: он знал, что каждый глоток — это лишь временное облегчение от одиночества. Я смотрел на него и понимал: мы оба были пленниками своих мелодий. Город продолжал дождаться нас за окном, а мы оставались внутри — с нашими мечтами, кружками и бутылками, пытаясь создать свою музыку из хаоса».