Люська, завстоловой - деревенский детектив

- Следующая станция «Жданка»! – объявило радио раздраженным женским голосом. Видимо, надоело этой женщине повторять из года в год одно и то же… платят мало… с мужем не лады… дети не слушаются… Григорий представил ее портрет: среднестатистическая, средневозрастная дама с полными щеками, уставшими глазами и губами, забывшими про улыбку. Их множество таких проживает в малых российских городах – неудачно  замужних или одиноких, ждущих свое счастье. Которое, никогда не придет для девяносто процентов - она знала, потому и объявила «Жданку» безнадежным, почти злым голосом. Для глубинки и так сойдет.

Это в Москве радио говорят приятными слуху голосами актеров и дикторов. Но Москва – отдельная страна, город-государство, как Ватикан. Там живет высшее руководство и прочие важные инстанции, потому инфраструктура и обслуживание тоже должны быть на высоте. Мало ли, Президент захочет прокатиться на метро… На выход его должны пригласить вежливо и красиво, иначе  может быть расценено как плевок в первое лицо государства.

Чем дальше от центра, тем люди пропроще  и требования помягче. Ну и зарплаты другого масштаба, конечно. Хотя, вежливость от зарплаты не зависит, она изнутри человека идет. И даже если на душе черные кошки скребут или суровые метели завывают, не стоит делиться своей болью с миром – там этого «добра» и без тебя хватает. Ты поделись радостью, пожелай чего-нибудь хорошего – людям будет приятно, глядишь, и у тебя внутри потеплеет.

Григорий усмехнулся на собственные мысли. По интонации и трем словам целый роман в голове составил. Ну, если не роман, то страницу текста. Назовем его «Путевые заметки» - не оригинально, зато сто процентов точно. Почти у каждого известного писателя они есть: у Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», у Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка», у Чехова «Остров Сахалин». А у Григория будет «Поездка из точки А в точку Б»…

- Богородицк! – рявкнула женщина из радио и продолжила в приказном тоне: - Уважаемые пассажиры, при выходе из вагона не забывайте свои вещи.
Электричка замедлила движение, приближаясь к зданию вокзала. В крупных городах России эти здания сохранились с 50-х годов двадцатого столетия и похожи, будто сделаны под копирку. Стиль - монументальный сталинский ампир, Григорий их столько повидал, что сразу представил этакого динозавра эпохи советского реализма: массивные колонны по сторонам входной двери, вверху треугольный портик с лепниной, изображающей крестьян с серпами и рабочих с молотками. До развала Союза на фасадах еще висели плакаты, прославляющие роль партии, ведущей народ в коммунизм. Потом направление движения сменилось, и плакаты сняли. А здания остались, почему бы нет? Пусть живут - свидетели времен построения развитого социализма, экспонаты музея истории под открытым небом.

За окнами электрички проплывали картины, типичные для каждой железнодорожной станции, в том числе за границей, с небольшой разницей в уровне благосостояния региона. Разница выражалась в новизне или изношенности подвижного состава, а также в чистоте или загрязненности окружающей среды. В Богородицке, среднестатистическом районном российском городке, пристанционная территория выглядела не хуже и не лучше других. Вагоны, цистерны, тепловозы, склады, семафоры,  переезды-переходы… все то же самое, что в Бугульме или Берлине. Вызывающей загрязненности типа  беспризорных, распадающихся на щепки шпал, отработанных деталей в стадии металлолома, а также строительного и бытового мусора в окрестностях не наблюдалось – заслуженный плюс руководству станции.
В глазах рябило от движущейся паутины проводов и переплетающихся друг с другом рельсов. Григорий отвернулся от окна, снял с полки  «старорежимный» чемодан без колесиков, забросил на плечо много испытавший армейский рюкзак и влился в поток выходящих из поезда.

На платформе на секунду задержался, задавшись вопросом «на той ли станции вышел?» Ожидал увидеть вокзал - высокий и напыщенный, источающий бравурность маршей строителей «нашего, нового мира». А увидел одноэтажное, продолговатое здание цвета подсолнуховых лучей, немного удивленно и застенчиво глядевшее на «прибывающих» и «убывающих» своими арочными окнами-глазами. Вместо помпезности и высокомерия дворца повеяло теплотой и душевностью Чеховского «Дома с мезонином».
Вверху незамысловатая надпись «Жданка».
Ждала ли Григория родина - которую он не видел полжизни?
Ждал ли ОН встречи с ней?

Прислушался к себе и констатировал: сердце не ёкнуло, ностальгическая слеза не подкатила. Полное равнодушие. Нет, скорее привычка держать эмоции в узде – в боевых условиях это важно. Впрочем, на гражданке тоже пригодится. Поставим плюсик себе за самообладание и, чтобы не задерживать сзади идущих, двинемся дальше.
Твердым, уверенным шагом, в котором угадывался действующий военный, Григорий прошел в дверь вокзала. Выслушал обычное нечленораздельное радиосообщение об отправке какого-то состава, на ходу огляделся, по привычке замечая детали, не соответствующие времени и месту.

Странностей или отклонений, вызывающих подозрение, не обнаружил, все как положено: у касс – очереди, на стульях люди с чемоданами и детьми, направо буфет, налево ресторан. В здании чисто, туалетом не воняет, цыган, попрошаек, алкашей и прочих маргинальный личностей не видать - порядок тут соблюдается, хотя полиция зримо не присутствует. Григорий подбросил на плече рюкзак и вышел на привокзальную площадь.

Послеполуденное майское солнце бросилось в глаза, обняло его всеми своими протуберанцами и прогрело от кожи головы до пальцев ног. Приятно, конечно, но давайте без лишнего энтузиазма. Григорий остановился – теперь на «подольше»: поставил чемодан между ног, надел солнцезащитные очки, отпил воды из бутылки, сидевшей в боковом кармане рюкзака, одновременно пристальным взглядом обводил окрестности.

Привокзальная площадь осталась почти такой, какой он ее помнил, только убрали статую вождя, вытянутой правой рукой зовущего в светлое будущее, на его месте сейчас клумба с фонтаном в центре. Остальное все знакомо: конечная остановка автобуса номер пять, следующего по маршруту «Вокзал – Молокозавод», сверкающая стеклом гостиница «Тула» происхождением из семидесятых, в тогдашнем стиле «модерн» (теперь, наверное, «пост-модерн»), автовокзал – ровесник «Жданки», жилые дома довоенной постройки, несколько торговых палаток да две дороги, ведущие в глубь города.

Город детства…
Он особо не изменился за почти двадцать лет отсутствия Григория, в отличие от столицы нашей родины, откуда он только что явился. В глубинке время течет медленнее…
С чего начнем?
Начнем с «чего поесть». Григорий не ел с девяти утра, да и тогда только перекусил круассаном с чашкой кофе на Курском. В дорогу купил пару бутербродов с сыром, но не съел – сыр на жаре растаял и превратился в нечто почти резиновое. Григорий еще в электричке решил не забивать желудок сухомяткой, а по прибытию «на станцию назначения», первым делом хорошенько «похавать».
Вопрос: где?

Ответ: спросить у местных. Поблизости от выхода с вокзала выстроились в ряд частные машины-такси, рядом стояли-скучали две группы водителей – бритые и бородатые. Григорий усмехнулся: каждый вид стремится к своей стае… и подошел к «своим». Выделил взглядом одного, постарше возрастом и поприличнее одетого, собрался спросить, но замялся на секунду – как обратиться: товарищ, друг, брат? Одно устарело, другое не подходит, третье звучит подозрительно. Значит, обойдемся без персоналий. Обвел глазами группу, спросил:
- Мужики, подскажите, где тут пожрать можно?
Мужики оживились, заговорили все разом, Григорий, конечно, ничего не разобрал. Обратился к тому, которого первым выделил из группы:
- Вот вы – чего посоветуете?

Мужчина окинул Григория оценивающим взглядом. Не турист, не дачник, не коренной житель. Со старым рюкзаком и еще более старым чемоданчиком в руке, похож на молодого специалиста, прибывшего в провинцию по распределению. Он и сам когда-то приехал сюда агрономом в колхоз, да прошли те благословенные времена - колхозы развалили, специалисты разбежались, чемоданы стали на колесиках катать. Этот «фрукт», вроде, из его молодости вынырнул. Надо помочь.
- Друг, тут много где есть поесть, смотря по твоим запросам и возможностям. На вокзале ресторан – дорого и невкусно. В гостинице – вкусно и дорого. Забегаловка-тошниловка там, возле палаток – недорого и невкусно. В пивбаре – выпить и закусить…
- А хорошо покушать по нормальной цене здесь можно?
- Можно. Иди вон туда, - мужчина показал на проход между частными домами. – Столовая «Вкусная еда». Цены не задирают, а готовят так, что добавки запросишь. Они до пяти обеды предлагают. Сейчас полчетвертого. Успеешь.
***


В кабинете было жарко, не спасал ни вентилятор, включенный на самую быструю скорость, ни вдобавок к нему открытое в сад окно. Людмила Петровна Гуреева, в миру Люська-завстоловой, сидела перед компьютером и тупо пялилась в экран, время от времени смахивая пальцем капли пота, катившиеся со лба на виски. Второй час билась она над калькуляцией на следующую неделю, пытаясь рассчитать  себестоимость блюд, чтобы и цены не завышать, и в трубу не вылететь. Себестоимость (по-новому и заграничному - фудкост) для столовой должен оставаться в пределах тридцати пяти процентов, но рассчитать эти чертовы проценты не получалось, хоть тресни!

Треснуть бы по клавиатуре со всей дури… да нельзя. Один раз треснула – компьютер померк и отказался включаться. Тонкая организация у него оказалась. И недешевая. Пришлось к ай-ти специалисту обращаться, деньги немалые платить, а денежки тратить впустую Люська не любила, потому и кондиционер себе не поставила, вентилятором обходилась.

Как же рассчитать эти проклятые тридцать пять процентов? Тааак… Откроем форму ОП-1, прочитаем. Калькуляция включает закупочную цену, вес брутто/нетто, потери при обработке и наценку… Пять раз прочитала, ни слова не поняла. Мозги растаяли, обленились и не желали шевелиться от слова совершенно.
А ну его, этот фудкост на фуй! Меню составила, расчеты пусть бухгалтер делает. Люська давно хотела сама научиться, да, видно, не судьба. Во всяком случае, не сегодня. Голова устала, требует отдохнуть, отвлечься, может, пару минут соснуть – чисто чтобы избавиться от стресса и восстановить энергетический баланс, как советуют коучи из телевизора.

Восстановить не удалось. Едва Люська подперла голову рукой и прикрыла глаза, собираясь упасть в объятия Мофея, как дверь в кабинет распахнулась, громыхнув ручкой о стену. В проем не вошла, но влетела повариха Анька Доброхотова (про кличке Анка-пулеметчица), остановилась на полном скаку перед столом заведующей и затарахтела, выплевывая слова, как пули, оправдывая прозвище:
- Он… там… ой, Люсь, ужас… что деется… вот ты… тут… а он там… и никто… и ничего… - и показывает рукой в сторону обеденного зала. Глаза бешеные, волосы растрепаны, грудь вздымается, в голосе испуг, будто она снежного человека увидела и едва от него бегством спаслась.

Люська вздрогнула, рывком поднялась и от неожиданности тоже затараторила:
- Что… кто… ты что… да вообще… пожар что ли? Говори быстро и раздельно, а то трещишь, как Трындычиха!
Получив отпор, Анька вдруг замолчала – то ли пули кончились, то ли в ступор впала. Лучшее средство привести ее в чувство – надавать по щекам, но это крайняя мера, которую можно применить, если остальные не помогут. Сначала попробовать «мягкую силу», то есть разговор. Люська сбавила тон, слегка тряхнула Аньку за плечо и спросила членораздельно:
- Ань, что случилось, объясни толком и без спешки.
- Да он… там… там…

- Кто – он? Кто там? Проверка? Полиция? Роспотребнадзор? – спросила Люська и сама испугалась картин, которые нарисовало воображение: строгие дядьки и тетки с готовым приговором в глазах бродят по столовой, вынюхивают, выискивают, выспрашивают. Вообще-то Люська больших грехов за собой не числила, но по закону подлости все может произойти - проскочит шальной таракан по стене или заблудившаяся мышь оставит катышек на самом видном месте.
Реальность оказалась ужаснее самого ее страшного страха. Анька, наконец, немного пришла в себя и прошептала заговорщическим голосом:
- Да нет же… Там он… мордой в салат… как поручик Ржевский…
- Пьяный, что ли?
- Нет, мертвый!

Мертвяков у них еще не бывало. Люська побледнела, как потолок, и без сил плюхнулась на стул. Нет, не может быть. В столовой отраву не подают, за свежестью продуктов она следит самолично. Невозможно. Анька что-то путает.
- А ты ничего не путаешь? Может, он не мертвый, а… больной… заснул просто… утомился…
- Ага – утомился. Поел салатика и кони двинул.
- Ладно, пошли проверим.
В зале стояла мертвая (тфу! слово-то какое противное) тишина, хотя находилось несколько человек. Кассирша Екатерина Мефодьевна, бывшая библиотекарша, теперь пенсионерка на подработке, опасливо выглядывала из-за кассового аппарата, всегда готовая опять за него спрятаться. Танька Грачева, работавшая на раздаче вместе с Доброхотовой, стояла стоймя, как подмороженная тушка, и смотрела в зал из-за стойки со вторыми блюдами.

Люська проследила ее взгляд и внутренне содрогнулась. За столом в дальнем углу сидел, мужчина: спина выгнулась горбом,   лицо уткнулось в тарелку, руки бессильно повисли вдоль тела, пальцы странно скрючились. Предварительное заключение: труп. И без криминалистов ясно. Но именно криминалисты должны разобраться в причинах смерти. Хоть бы они оказались естественные, слабо понадеялась Люська и сама себе не поверила. Естественная смерть обычно расслабляет тело, а этого  перекосило, перекрутило и вздыбило, с чего бы?
А кто это рядом с его столом?

Молодой незнакомый мужчина стоял, уперев руки в бока, спиной к залу, закрывая возможность сделать фото - для любопытных.
Которые сидели за столом у окна. Это были две пожилые женщины в цветастых летних платьях, их белые плетеные шляпы с полями лежали на свободных стульях. Видимо, туристки-пенсионерки, приехавшие вдохнуть богородицкой старины и культуры. Пустые тарелки на столе говорили, что они закончили обед и собирались уходить, а тут такое…

Дамы поспешно полезли в сумки за телефонами – запечатлеть событие, которое не каждый день происходит, но из-за спины и вообще всей мощной фигуры неизвестного мужчины труп как следует разглядеть и запечатлеть не удалось. Подходить не решились. Из криминальных сериалов сейчас каждому пенсионеру известно – к месту происшествия приближаться нельзя, чтобы не затоптать чужие следы и не оставить свои. Старушки смущенно переглядывались и ждали – когда их вызовут на допрос. Как свидетелей. Ничего не видели, но готовы рассказать все, что знают.
Строго зыркнув на старушек, Люська направилась к мужикам – одному живому, другому мертвому. Во втором узнала Степана Кудинова, первый был незнаком.
- Вы кто? Это вы его? Что вообще происходит?

Неизвестный повернулся и… обворожил Люську. Таких красавцев она еще не видела в жизни. Только в кино, вернее, в сериале про доктора, который вместо сна впадал в забытье и там раскрывал настоящие преступления. Нет, этот не доктор, хотя борода такая же – не едва заметная, как у модельных мальчиков, но настоящая, густая, как у бывалых мужиков. Судя по давнишнему, несмываемому загару и светлым морщинкам-трещинкам вокруг глаз, у этого  профессия, требующая постоянного нахождения на улице: геолог, археолог, метеоролог, ну или какой-нибудь искатель приключений и острых впечатлений. Веяло от него романтикой дальних дорог и тягой к странствиям…

Черные глаза незнакомца глядели остро, проникали в самое нутро, достали и до Люськиного сердечка – маленького, розового, мягкого, как ягода малинка. Была та ягодка давно и, казалось, навечно заморожена:  любить как следует – страстно и взаимно Люське не довелось. В школе с пятого по восьмой класс любила она тайно и безнадежно Валерку Новикова, черного, как цыган, красавца, учившегося двумя годами старше. Когда в школе на переменах переходили из кабинета в кабинет, Люська всматривалась в его одноклассников, старалась встретиться глазами с Валеркой. Встречалась, краснела и тут же отворачивалась. Больше и не было у них ничего.

Не до нее ему было - мутил-крутил с девчонками, даже с одной из Люськиного класса Ленкой Кулиной. Ленка однажды рассказывала: стояли они с Валеркой, обжимались в подъезде, у нее пуговица от лифчика лопнула со звуком. Валерка подумал – она воздух испортила, улыбнулся, сказал:
- Ты так стену пробьешь… - и обнял покрепче.
Люська слушала и мечтала, чтобы ее кто-нибудь так же крепко обнял. Потом Валерка окончил десятилетку и затерялся во взрослости. Школа опустела, сердечко Люськино замерло. Случались у Люськи романы, но всегда краткосрочно и не по любви: с ее стороны – из любопытства, по необходимости, в благодарность, а с их стороны… ну неважно.

Глаза - черные, как южная ночь, растопили ее сердечко, и заплакало оно, оттаивая. А плечи… за такими плечами Люська пошла бы на край света…
Но не сейчас. И не завтра. И вообще. Она замужем. А главное – толстая, и это ее главный комплекс неполноценности.
Хотя здесь, в столовой она – главная, а все комплексы пошли бы… далеко и глубоко.
- Вы что здесь делаете? – спросила еще раз у незнакомца тоном начальника, но голос дрожал, и начальник не особо получался.
- Я здесь обедал, - ответил незнакомец и своим спокойным, низковатым голосом еще больше очаровал Люську. – Кстати, рассольник был выше всяких похвал. Если вы повар, то большое спасибо.

- Ой, приятно слышать, спасибо и вам, - начальник из голоса исчез, появилась ученица, которую похвалили за пятерку. - Нет, я не повар. Я меню составляю и слежу, чтобы рецептура соблюдалась. Завстоловой Людмила Петровна. А вы кто?
- Я Григорий. Можно без отчества. Приехал по личным делам.
- Вместе со Степаном? Знали его?
- Нет, данного товарища, - показал глазами на Степана, - по имени не знаю, но точно знаю, что он мертв. Пощупал артерию на шее. И встал  прикрыть его от фотосессии. – Качнул головой в сторону старушек.
- Спасибо еще раз.

Твердый голос и открытый взгляд Григория внушали доверие. Конечно, он мог оказаться мошенником, но Люська вообще была не подозрительна, к тому же с детства страдала доверчивостью. Не той, глупой доверчивостью, заставляющей по голосу из телефона переводить сбережения на «безопасный счет». Нет, прежде всего она доверяла себе и собственной интуиции. Чтобы поверить человеку, ей нужно было посмотреть в глаза, постоять рядом, ощутить его флюиды.
От Григория исходили флюиды мощи, уверенности и доброты. Хоть бы он не спешил по делам, согласился остаться, поддержать ее морально – разговором или хотя бы присутствием, она бы предложила ему… подарила бы… годовой бесплатный абонемент на обед с возможностью двух добавок.

- И что с ним теперь делать? – Люська беспомощно развела руками. - У вас нет опыта в подобных случаях?
- Есть. Я офицер, сейчас в отпуске. Подробностей не будет, верьте на слово. Не беспокойтесь, я вам помогу. Но сначала, может, перейдем на «ты»? Для простоты общения.
- Конечно. Меня можно просто Люся.
- А меня Гриша. Так вот. В любых подозрительных случаях смертей первым делом надо вызвать полицию и ничего не трогать до прибытия следственной бригады.
- Что-то страшно звучит. - Люська моментально представила бригаду: серьезные люди с чемоданами, перчатками, пистолетами и, конечно, наручниками. Сейчас они придут и первым делом арестуют ее, только потом приступят к выяснению обстоятельств.
Внутренне вздрогнув, Люська сказала противным просительным тоном:
- Гриш, а нельзя без этой вот, следственной бригады? Зачем она. Его же никто не убивал, это ясно.

- Ничего не ясно. Наоборот. Имею подозрение, что в смерти его не все чисто.
- В каком смысле? Он же не зарезан, не застрелен…
- Думаю - отравлен. Сама видишь – тело сведено судорогами. Что на самом деле произошло, выяснят специалисты.
- Да-а-а, когда еще они выяснят. Сначала меня – за шкирку и в кутузку.
- Люсь, не бойся. Я пообещал помочь, значит, помогу. Если не виновата…
- Да конечно не виновата! Зачем мне его убивать-то? К тому же в моей родной столовой. Сплетни пойдут, ко мне ни одна собака обедать не придет, - проговорила Люська со вздохом и всхлипом. Пытавшиеся пролиться слезы остановила волевым усилием – не до них сейчас, после поплачет, если время будет и никого рядом не будет. Сейчас надо показать стойкость и выдержку, иначе неловко перед персоналом и… Григорием.

- Гриш, а можно глупый вопрос? – вдруг вырвалось почти против ее воли.
- Давай. Обожаю глупые вопросы.
- А правда, что поручик Ржевский умер лицом в салат?
Григорий внутренне улыбнулся – молодец, девчонка, не раскисает.
- Кто сказал?
- Анька.
- Ну-у-у… я в фольклоре не очень силен. По-моему, гусары умирали на войне или не дуэлях, а в салат падали, когда шампанского перепьют. Если не в салат, то под стол.

- Ой, что ж мне будет за этого гусара, черт бы его побрал, - опять вздохнула Люська. – Сплошная чертовщина. Для меня понедельник тринадцатое число хуже пятницы тринадцатого. В калькуляцию так и не въехала, машину за молочкой на завтра заказать забыла, вдобавок труп образовался ни оттуда, ни отсюда…
- Успокойся. Разберемся. Уладим. Как говорил наш ротный: и не такие метели в хлебало летели. Я верю, ты ни сном, ни духом не причастна к этому вот. Сказал – в обиду тебя не дам, значит не дам. Я за слабых и невиновных всегда горой. – Григорий легонько сжал Люськино плечо. – Звони в полицию. Телефон есть?
- Есть. И знакомый полицейский есть. Коля «Не шурши»… то есть Колесников - старший лейтенант, почти капитан. Мы с ним в одном классе учились. Он сейчас в линейном отделе на вокзале работает.
- Вот и отлично. Ты звони, а я выпровожу тех бабулек, чтобы не мешались под ногами. Персонал пусть останется для выяснения деталей.
***


В ожидании полицейских Григорий сидел за свободным столиком, потягивал из лонг-дринка местную минеральную воду «Краинка № 1» и время от времени поглядывал на часы над линией раздачи. Через двадцать две минуты в дверь вошел парень с кудрявым русым чубом, ясными голубыми глазами, в джинсах не первой свежести и сандалиях на босу ногу. Рубашка с гавайскими пальмами была не застегнута и болталась, как распашонка, открывая грудь в рыжих кудряшках.
Заблудший клиент?
Люся бросилась встречать.
- Коля!
- Я за него! – весело ответил Колесников, будто не на труп явился, а на вечеринку. – Та-а-ак, кто у нас тут преставиться изволили? А. Да это же Степка Кудинов. И когда произошло это великолеп… то есть прискорбное событие? Кто-нибудь в памяти запечатлел? Никто? Жаль. Какие версии? Никаких. Что ж. Будем смотреть и строить догадки.

- А где бригада? – Люсе удалось вставить вопрос в поток его словоизлияний.
- Бригады нет и не будет. Срочный вызов. На Хопре мигранты… то есть граждане из бывших братских республик решили выяснить отношения. Выяснили. Со смертельным исходом для двоих. Туда и отправилась наша бригада во главе со следователем Пушковым, а меня на хозяйстве оставили. Только собрался подшить в папку протоколы и объяснения со вчерашней кражи, как ты, Люсь, позвонила. Машин свободных нет, пришлось пешком до вас идти.

Почти четверть часа затратил. Хорошо, погода хорошая, а то бы дольше добирался. Но лучше здесь, чем там. Свиридов звонил, обстановку докладывал. Говорит: там вообще столпотворение. Прям международный скандал. Народу понаехало! Полицейские, медицинские, из администрации, адвокатуры, диаспор… Вот вы мне скажите – куда девалась дружба народов?
Риторический вопрос, Григорий задал практический:
- Что такое Хопёр?
- Это наш старейший рынок в городе, - ответил Коля и вдруг уставился на Григория. - А вы, собственно – кто?
- Я почти как вы. Прибыл на побывку из мест не столь отдаленных.

- Из горячих точек, значит, - кивнул Коля, удовлетворившись размытым ответом. – Понимаю и дальше не спрашиваю. Загар южный, выправка строевая. Нашего полку прибыло! Рыбак рыбака издалека видит и не обидит. – Коля провел правой ладонью по брюкам, очевидно вытирая пот, и протянул руку для знакомства. - Николай!
- Григорий. – Пожал руку.
- Нормально, Григорий!
- Отлично, Николай!

В старой советской репризе звучало «Отлично, Константин!», но и «Николай» подошло. Оба рассмеялись, хотя смех в присутствии покойника нарушал какой-то древний, неписаный закон и вносил в обстановку нелогичность, неловкость. Анна и Татьяна, сидевшие рядышком, синхронно вздрогнули, Люся вздохнула, высоко приподняв грудь. Она стояла в сторонке и нервничала. Если Коле не напомнить - зачем приехал, он целый день проболтает и уйдет, повесив на нее процедуры по перевозке и оформлению трупа. Так уже один раз произошло, когда местный алкаш Витька Авилов лег и тихо помер – перед дверью в столовую, где его не сразу нашли.
- Коля… - начала она.

Коля перебил:
- Люсь, дай сначала попить чего-нибудь холодненького. Можно со льдом. Кваса желательно, он меня бодрит.
Получив квас в пузатой пивной кружке, Коля принялся ходить  кругами и окатывать присутствующих водопадом слов, сквозь который никто не решался пробиться. Рассказывал, в основном, про себя: на Первомай сутки дежурил и даже не выпил «ни полстопочки», зато на другой день «оторвался», когда ходил «с ребятами» жарить шашлыки на берегу Упёрты, восьмого-девятого мая копали огороды под картошку подшефным пенсионерам, вчера отдохнуть не удалось – вызвали на воровство кошелька у пассажирки электрички.

Не только язык, но и весь хозяин находился в постоянном движении: мельтешил ногами, даже когда стоял, мотал головой, разглядывая труп с разных ракурсов, пожимал плечами, будто перебирал про себя возможные причины смерти. И когда, поставив пустую кружку, сунул «руки в брюки», продолжал шевелить пальцами, будто шарил сам у себя в карманах. За вечное движение его и прозвали «Не шурши».
- Думаю, криминала в этом деле нет, - наконец вынес вердикт Коля. - Сейчас по-быстрому наделаю фоток для следака, вызову труповозку, заберу продукты со стола, отвезу на экспертизу Лютому.

- Лютову, - механически поправила Люся.
- Это одно и то же. Если он ни в продуктах, ни в теле ничего смертельного не найдет, не надо будет даже дело открывать.  Пушкову меньше работы. У него и без того завал, еще с этой заварушкой между дружественными народами… Он давно грозился в адвокатуру перейти, кто тогда дела будет расследовать – Пушкин, что ли…
Причитая и приговаривая, Коля принялся делать именно то, для чего его пригласили. Григорий следил за каждым его движением, ни слова не говоря, ни к чему не прикасаясь - чтобы не вмешиваться в чужую профессиональную область и не оставлять своих следов. Люся следила за его манипуляциями немного заторможенным взглядом, ей уже было все равно - сначала предъявят обвинение или сразу посадят, лишь бы поскорее все кончилось.

Кончилось где-то к шести вечера и обошлось без каких-либо эксцессов за исключением  одного незначительного и вполне естественного случая. Когда санитары укладывали труп в чрево черного полиэтиленового мешка, Анна тихо охнула и упала бы, если бы Григорий не подставил вовремя стул.
Опросить ее не представилось возможным, да и не посчиталось нужным: события преступления как такового не наблюдалось, лишние телодвижения никому не нужны, инициатива, как известно, наказуема. Коля попросил поварих не подходить близко к месту происшествия, разложил по пакетикам еду со стола Кудинова, нащелкал телефоном фоток с разных ракурсов и устало плюхнулся на стул.

- Люсь, у вас осталось еще что-нибудь пожрать? Я ж так и не пообедал из-за вас… то есть из-за Степки.
- Да, конечно, сейчас принесу. Рассольник будешь?
- Буду.
- Тань, принеси Коле супчику, - крикнула Люся на кухню, где возилась Грачева, раскладывая оставшуюся еду обратно по кастрюлям.
На столе перед Колей тут же появилась не тарелка, но приличного размера салатница, наполненная почти до краев – чтобы два раза не ходить туда-сюда, не наливать. Нестоловская щедрость замечалась в консистенции рассольника – меньше воды, больше ингредиентов, виднелись и кусочки мяса, и овощи горкой. Татьяна даже успела петрушкой присыпать для красоты и аппетитности. По всему видно: Коля – клиент особой важности, к нему и отношение соответствующее.

Неспешно, с прихлебыванием и довольным мычанием ел Коля, потом еще облизнул ложку, тщательно вытер губы салфеткой, откинулся на стуле, масляным взглядом обвел заведующую.
- Суп, как в лучших домах. Спасибо, Люся. Обожаю твою стряпню. Прям женился бы, да ты занята.
- Ага. Когда не была занята, никто не нуждался, а теперь все мужики в любви объясняются, - беззлобно огрызнулась Люся. В другой обстановке пошутили-посмеялись бы, да сейчас момент неподходящий. Губы не раздвигались в улыбке, брови образовали морщину между собой.

Наевшийся, разомлевший, подобревший Коля заметил ее напряженность.
- Не боись, Людмила Петровна, разберемся, - сказал с преувеличенным энтузиазмом. - Думаю, Степка от естественных причин умер. Или, во всяком случае, не по твоей вине.
Кивком головы Коля объявил завстоловой благодарность за прием и стал подниматься.
- Ну, спасибо этому дому, пойдем к другому. Мне до темноты теперь сидеть, отчеты писать. Да следить, чтобы без ошибок. Пушков, зараза, дюже грамотный, придирается к каждой запятой. Я однажды написал: «в нагрудном кармане брюк потерпевшего лежало фото жены». Так он разорался на весь вокзал. Етишь-Париж! Я ему что - вместо протокола «Войну и мир» должен писать? Я не Антон Палыч и даже не Лев Толстой. Склонности к писательству не имею. Ты же помнишь, Люсь, у меня по языку слабая тройка была. Я всю жизнь диктанты у тебя списывал. Ну ладно, некогда рассиживаться. Долг зовет, пора в поход.

После ухода Коли в зале воцарилась тишина и пустота. От происшествия остались лишь воспоминания, но они не давали покоя Люськиной завстоловской душе – она металась от одного вопроса к другому «Что теперь будет? Со мной? Со столовой? С оборудованием? С калькуляцией?» и не находила ответов. Остановившимся, ничего не понимающим взглядом смотрела Люся в угол, где недавно сидел труп, и на Анну, которая вытирала стол, подметала мусор и осколки, затем стала протирать пол шваброй с мокрой тряпкой.

«Молодец, Анька, - отметила Люся про себя, - даже пребывая в стрессе, не перепутала цвета тряпок: желтая – для зала, синяя – для кухни, красная – для туалета». Татьяна позвякивала посудой, составляя стопки из чистых тарелок, грязные загружая в посудомойку. Мягко шелестел кондиционер – не кстати вспомнилось: после его установки монтер Сашка Горюнов удовлетворенно сказал «Вот вам кондей для всех бл@дей».
Мир и покой, будто ничего и не произошло.
Может, и правда ничего страшного не произошло?

Как же не произошло, когда человек умер. Мужчина в расцвете, сильный, симпатичный, на артиста из фильма «Любовь и голуби» похож. Правда, выпить любил, но меру знал и работу не прогуливал. Женщин любил, гулял направо и налево, да красивым сам Бог велел… то есть не велел, но кто ж Его слушает в наше время. Бабы Степку обожали, даже если поколачивал, но «бьет, значит любит» и прощали похождения - мужчин в провинции дефицит, ими не разбрасываются.
Кудинов и к Люсе подкатывал. Однажды подошел и как обнял, у нее аж сердце замерло. Горячая волна пробежала от ступней до самых бровей, живот размяк, в глазах потемнело... И ответила бы она на его непристойное предложение, да знала – какой он кобель, не хотела быть женой-однодневкой.

Ну хоть и кобель - да сильный и здоровый, а не старая больная собака, которую не жалко убить, чтобы от мучений избавить. Люся всех людей жалела и животных тоже - новорожденных котят никогда не топила, раздавала по знакомым.
Минут через десять полного молчания тихо спросила:
- Что ж теперь будет-то?
- Люсь, погоди, не расстраивайся раньше времени. – Григорий положил свою руку не ее и слегка сжал. – Пока не выяснили причину смерти, горевать не о чем. – Из опыта знал: лучшая помощь человеку в печали – отвлечение. Спросил: - А кто этот Лютый… или как его правильно… кто будет делать вскрытие?

- Лютов Борис Андреевич, заведующий терапевтическим отделением нашей горбольницы. – Люся перевела взгляд с воображаемого трупа на реального человека. В глазах появилась осознанность, мельтешение вопросов прекратилось. - Судмедэксперт на полставки. Отдельного специалиста держать накладно, не так уж много у нас криминальных смертей. Его попросили, он согласился. Кстати. Надо ему позвонить, чтобы поскорее… вскрыл… Господи, слово-то какое… то есть разрезал… то есть… ну не знаю, как сказать… в общем…

- Сделал экспертизу тела и дал заключение о причине смерти.
- Да. Вот. – Люся приподняла опущенную голову, покачала и тут же снова опустила. – Нет, поздно, седьмой час. Он уже, небось, дома, на диване перед телевизором. С любимой…
- Девушкой?
- Нет, собакой. И чашкой чая с коньяком.
- Увлекается?
- А кто у нас не увлекается? Не алкаш, конечно, но позволяет себе. Потому от карьеры хирурга отказался. Как-то рассказывал: два года проучился на хирургическом отделении, тренировался на тыквах. Потом понял: слишком большую жертву придется приносить, всю жизнь от выпивки отказываться - с похмелья руки дрожат, клиента порезать могут. И перевелся на терапевтическое. Теперь на трупах тренируется, им все равно. Вообще хороший человек, если его поближе узнать, хоть и со своими закидонами. Персонал в ежовых рукавицах держит, они его боятся, а больные обожают.

- Ты тоже? – без улыбки и без подковырки спросил Григорий.
- Ну как… Я не влюблена, если ты про это. Я замужем, изменять не хочу и не буду. С Борисом Андреичем у нас теплые, товарищеские отношения. И сотрудничество. Я им в больницу еду привожу, которая в столовой остается и не может до завтра ждать, а он меня без очереди к докторам записывает, если надо. Иногда болтаем «по душам». У него, кроме собаки, друзей особо нет, а мне нравится с умными людьми разговаривать.
- Так позвони, поговори насчет новопреставленного.
- Ой, боюсь потревожить. Поздно. Неловко.

- Если ему будет неудобно говорить, просто не ответит. Не сомневайся, набирай.
Возражать дальше не имело смысла, да и самой слишком уж не терпелось позвонить, узнать – к чему готовиться. Голова Люси вскинулась, как у тюльпана после дождя, она огляделась в поисках телефона, не нашла, вспомнила – где лежит, сбегала в кабинет, прибежала обратно с телефоном в розовой обложке. Запыхалась. Плюхнулась на стул, поискала в контактах, нашла «Лютый», нажала зеленый кружок.
- Поставь на громкую, - сказал Григорий.
Поставила, и через пять сигналов оба услышали из трубки:
- Лютов на проводе. – Голос гнусавый, скрипучий, как несмазанная дверь, с нажимом, будто обладатель выдавливал его из себя, делая одолжение собеседникам. – Слушаю, Людмила Петровна.

- Добрый вечер, Борис Андреич. Простите, что поздно. Отвлекаю вас от отдыха?
- Отвлекаете от отдыха? – Усмешка. - Милая моя, вы шутите. Я когда смотрюсь в зеркало, пугаюсь. У меня на лице написано: последний выходной был три года назад. Сижу вот, проверяю медкарты. У нас комиссия из области на носу. А у вас что?
- А у нас труп. Тракторист Степан Кудинов. Его к вам уже доставили?
- В целости и сохранности. Даже со свежими следами салата на лице. А в чем, собственно, предмет интереса? Он ваш друг, враг, любовник или клиент, не заплативший за обед?
- Да. То есть нет. Обычный клиент столовой. Можно сказать завсегдатай. Пришел, поел и умер.
- Отравленных грибочков отведал?
- Ой, да с чего вы взяли?
- Клиническая картина подсказала. Подозреваю яд.

- Я тоже, - вставил Григорий, внимательно слушавший разговор. – Типичная картина отравления высокотоксичным алкалоидом. Судороги, неестественное искривление конечностей, внезапная смерть.
- Это что за специалист рядом с вами? – спросил Лютов со строгостью в голосе, и было непонятно: строгость естественная или с юмором. – Профессиональный отравитель?
- Нет, профессиональный военврач, - само собой выскочило изо рта Люси, выплюнулось, как косточка от черешни. Имела она  свойство - в критические моменты врать быстро, логично и правдоподобно. Да она и не соврала, вроде. Он же похож на врача из сериала и сам говорил, что офицер.

- Коллега, значит.
- На столь высокое звание не претендую, - открестился Григорий. - Скажу так: встречались подобные случаи в моей практике.
- В моей тоже. Потому рискнул высказать предположение насчет отравления. – В тоне Лютова слышалось желание закончить разговор. - Я удовлетворил ваше любопытство, Людмила Петровна?
- Почти… Борис Андреич, а можете примерно сказать – где этот яд используют, как достают, применяют? – спросила Люся вкрадчивым голосом, чтобы не разозлить собеседника. Он - легко взрывчатое вещество. Когда надоедают, отбреет только так. Сказал, в принципе, достаточно, если же она будет настаивать, он бросит трубку, а у нее еще один важный вопрос, вернее - просьба…
Лютов помолчал секунду.

- Люсь, я, конечно, могу ответить, понимая, как для тебя важно выяснить «откуда-зачем-почему», но знаешь – чего я терпеть не могу делать?
- Ну-у-у… проверять медкарты? – слабо предположила Люся.
- И это тоже. А еще – строить заключения без основания. Это так же зыбко и непрофессионально, как возводить дом без фундамента. В обществоведении – надстройка без базиса. Но это высокие сферы, слишком сложно для тебя.
Получилось грубовато, однако Люся обиды не почувствовала. Во-первых, Лютов не имел намерения оскорбить, сказал что думал. Во-вторых, на правду не обижаются, она действительно не особо образованная персона, десятилетку со скрипом закончила.

Лютов продолжил:
- Итак, дамы и господа. Возможно, мы с вами правы, но точную причину смерти смогу сообщить только после анализа содержимого желудка.
- Борис Андреич… - начала Люся унизительно-просительным тоном, каким в детстве клянчила у матери разрешение погулять «ну хоть еще полчасика». - Нельзя ли побыстрее…
- Людмила Петровна. Вы меня без ножа режете и кишки вынимаете, простите за патолого-анатомические ассоциации. Нас тут областной минздрав трясет, проверку насылает, две ампулы фентанила пропали из опечатанного шкафа, вдобавок моя Стелла собралась родить…
- Стелла – жена? – вырвалось у Григория.
- Упаси Господь! Собака.
- Сколько же мне ждать… - поднывала Люся.

- До конца рабочей недели. Займусь после проверки и попойки… то есть проводов проверки. Вообще-то, вскрытие можно было бы и студенту-практиканту доверить, да разъехались они на майские, еще не вернулись. А у меня каждый день по минутам расписан, и сегодняшний вечер в том числе.
Видели бы вы стопку накладных, которые надо проверить, может мы те ампулы недополучили или использовали и забыли отметить в журнале. Пропажа наркотических веществ – подсудное дело… Так что не стреляйте в Лютова, он не виноват. Загружен выше головы, но на плаву еще держится – все благодаря моему цинизму и алкоголизму. Ваш Кудинов подождет, ведь ему теперь спешить некуда.

- Зато мне есть куда… то есть, хотела сказать – он же у меня в столовой умер, черт бы его побрал… ой, про покойников плохо нельзя, но иначе не могу, честное слово. Моя личная репутация под ударом. Коля «Не шурши» сказал – на первый взгляд события преступления нет. А кто его знает… Может нет, а может есть. Мне самой интересно разобраться.
- Ох, ну что мне с вами делать… - проговорил Лютов без особой злости и со вздохом. – Злоупотребляете вы моей любовью – платонической – к вам, Людмила Петровна. Ладно. Сейчас вызвоню ассистента, дам задание вскрыть и проанализировать. Как только что-нибудь документально доказанное узнаю про вашего… то есть нашего… ну, про новоиспеченного покойного, сразу позвоню. Потому как уважаю лично вас, Людмила Петровна, что наших пациентов частенько подкармливаете.

- И сегодня подкормлю. У меня много супа осталось, и котлетки с пюрешками. Вашим тяжелым на ужин.
- Вот спасибо, дорогая. Жди звонка. Ничего, если посреди ночи?
- Ничего. Я потом быстро засыпаю. Спасибо вам, Борис Андреич.  – Люся нажала отбой и улыбнулась. – Пойду термосы заполнять. Поможешь?
- Конечно. А как ты собираешься их в больницу везти? На такси?
- Нет, на личном транспорте. У меня мотоцикл. С коляской. Если хочешь, можешь со мной. Кстати, тебе есть где ночевать?

- Нет, - ответил Григорий после едва заметной заминки. – Поможешь с ночлегом?
- Дай подумать. – Люся разговаривала и ловко управлялась с половником, наливая суп в контейнеры. – К себе не могу, у меня муж и племянник. А! Можно к бабе Нюре. Она за три дома от меня живет. Одна. У нее чисто, и комната свободная всегда имеется. От сына осталась. Он давно умер. Долго болел, не знаю чем, все знали – не жилец. Баба Нюра сдает его комнату дачникам или командировочным. Последний постоялец недавно съехал, на праздники приезжал, родину проведать.
Сложив контейнеры с едой в термобокс, Люся собралась отнести его к мотоциклу, когда заметила Анну, складывающую свой белый поварской халат.

- Постирать возьму, - объяснила Доброхотова на вопросительный взгляд завтстоловой.
- Неделя только началась, ты уже заляпала?
- Да, пятно от компота посадила. Надо застирать, пока не приварилось, - сказала Анна слегка напряженным тоном и спросила: - Завтра открываемся, как всегда, или санитарный день будешь объявлять?
- Работаем как всегда. Тань, ты меню на завтра знаешь?
- Знаю. Продукты уже подготовила. Салаты нарезала и в холодильник убрала.
- Хорошо. Девочки - до завтра.

Поварихи отправились по домам. Люся приняла от Мефодьевны деньги в мешочке и бумажку с отчетом, проверять не стала – кассирша отличалась пунктуальностью и ветхозаветной честностью, выручку сдавала с точностью до копейки. Тем более сегодня выручка полнотой не отличалась - понедельник, закрылись раньше времени, к тому же большинство посетителей обычно оплачивают с телефонов.
Деньги Люся завернула в отчет и закрыла в сейф. Пробежала по внутренностям столовой, проверила все ли окна и двери закрыты, все ли электроаппараты, кроме холодильников, отключены. Хоть и была голова забита мыслями о Степке, причинами и последствиями его смерти, руки и глаза работали четко, на автомате.

Не желая сидеть без дела, Григорий взял термобокс и понес к мотоциклу. Бегло  оглядел Люськин транспорт: «Урал», произведенный во времена перестройки, то есть возрастом где-то три десятка лет, даже по отечественным меркам «старичок». Развалюхой не выглядит и то хорошо, про техническое состояние сказать невозможно, пока не заведен, цвет небесно-голубой с брызгами ржавчины.

Молодец, Люся. Современная девушка, крепко стоит на ногах - во всех смыслах. Мотоцикл освоила, с которым еще не каждый мужик справился бы, дело свое создала и процветать заставила, в семье у нее тоже, вроде, порядок. Григорий уважал женщин, которые не строили из себя принцесс, не ждали, когда их кто-то осчастливит, прискакав на белом коне… или в современных реалиях – подскочив на белом Мерседесе. Люся сама села на коня, пусть не белого, зато железного, и кует свое счастье.

В отличие от героини песни, донесшейся из окна ближайшего дома:
  Один раз в год
  Сады цветут,
  Весну любви
  Один раз ждут…
Песня, страстно любимая женской половиной населения, стала для мая такой же традиционной, как фильм «Ирония судьбы» на Новый год. Григория же страшно воротило от этого шлягера – не столько за примитив текста, сколько из-за истеричной тоски в голосе исполнительницы, эдакой печальки брошенки. Но возможно, именно печаль, пусть и наигранная, была близка русским женщинам в исполнении польской певицы.

Сам Григорий с удовольствием сейчас послушал бы «Хас-Булат удалой» - с начала и до трагического конца, которого многие не знают, потому что дальше первого-второго куплета не поют. Песне двести лет, но она все так же тревожит ум, заставляет задуматься. Вечные истины – вечны. И смысл не только в том, что у бедняка захотели выкупить жену. Она ему изменила, нанесла удар в самое сердце. Он ответил тем же – ударил кинжалом в грудь.
Жестоко?

Да. Но для обманутого, старого и нищего, мужа это единственная возможность выйти с достоинством из ситуации - в полном соответствии с Ветхим Заветом, где сказано «Око за око, зуб за зуб».
У Григория похожий кодекс чести. Не давать себя унижать – ни людям, ни обстоятельствам, быть добрым, чтобы спасти чью-то жизнь, быть злым, чтобы спасти свою душу. Честь – вещь неприкосновенная. Ее трогать нельзя, тем более причинять боль. Она есть только у сильных духом, и неважно, беден ты или стар, честь – твое главное богатство и твой личный судья, который выносит вердикт по закону высшей справедливости.

Вот где к месту было бы проронить скупую мужскую слезу. А тут эта слезливая дамочка с ее «одноразовой любовью».
Смешно.
Да Господь с ней. Григорию, в принципе, все равно. Не обращая внимания на страдания исполнительницы, он погрузил в коляску термобокс, туда же поставил чемодан, сбоку примостил рюкзак. Присел на седло, от нечего делать собрался закурить, уже достал пачку, повертел в руках и… передумал. Не порти воздух вонючим дымом, наслаждайся окружающим тебя, естественным парфюмом - природа разбрызгивает его только в это короткое время обновления и расцвета.
Григорий внял внутреннему голосу, медленно вдохнул, прочувствовал запах обонятельными рецепторами, как языковыми чувствуют вкус, и так же медленно выдохнул.

Каждый месяц имеет свой аромат. В мае он особенный. Его не спутаешь ни с остро-прохладным апрельским, ни с ни с умирающе-влажным октябрьским. Узнаешь с закрытыми глазами. Тонкий сиреневый запах  разбавлен тяжеловатым духом от земли и горьковатым – от пробившейся травы вперемешку с дикорастущими, скромными, среднерусскими цветами. Добавь сюда множество едва уловимых, живущих одномоментно, прилетающих не известно откуда пахучих ноток, и составится композиция, которой не надышишься и по которой будешь скучать потом целый год.
В мае природа наряжается, как девушка, собирающаяся на бал: надевает лучшие одежды, использует лучшие духи, распевает самые радостные песни. Глядя на нее, просыпается что-то благостное и внутри человека, в том числе у самых закаленных и прожженных, к которым относил себя Григорий. Шевельнулось у него нечто хрупкое, нежное в области сердца - будто юная незабудка пробилась сквозь пыль и прах, потянулась к солнцу…

Солнце спряталось за высотки, оставив длинные тени и полумрак: сделало работу и собралось на покой - четко в срок, без индийских соплей и романтики. Не надо их и нам. Григорий поднялся, повел плечами, будто стряхнул что-то мешающее, внезапно навалившееся. Прогулялся, огляделся, оценил место сосредоточения сил… то есть расположения столовой. Фасадом она смотрела на привокзальную площадь, которая виднелась между двумя домами, тылы ее прикрывал сад, обнесенный хлипким забором из дощечек, прикрученных проволокой друг к другу. Там царствовали кусты сирени цвета поздних сумерек, росли ковром одуванчики-ромашки.

Когда-то давно, в одной из его прошлых жизней сплела девочка по имени Вероника венок из одуванчиков и возложила на голову Григорию – она была в него влюблена. А он не был влюблен и венок сбросил. Не до девочек. Готовился уехать из родного города, не хотел привязываться.
Интересно ли узнать – где сейчас та Вероника?
Прислушался к себе…
Нет. Неинтересно.
Уехал и отрезал себя от малой родины, служил большой. На малой оставались только два родных человека – с ними и приехал повидаться.

Вечерний ветер нежно, будто пуховым перышком, погладил его по щекам и донес едва ощутимый дух выхлопных газов с автовокзала. «Нам дым Отечества и сладок, и приятен…» сказал поэт. А ведь правда. Вот ощутил Григорий знакомые, казалось – давно забытые запахи, и растаял…
Вышла Люся. Включила сигнализацию, закрыла входную дверь на кодовый замок, надела шлем.
- Извини, второго шлема нет. Если гайцы тормознут, сам будешь оправдываться.
- Ладно. Отбрешемся. Долго ехать до больницы?

- Минут пятнадцать. Потом в нашу деревню Гостеевку - тебя на ночлег устраивать.
- Так ты в Гостеевке живешь? Знакомое местечко. Далековато до работы. Впрочем, на твоем «Харлее» минут за десять-двенадцать домчишься. Осенью-зимой тоже на нем?
- В дождь или снег – нет. На общественном транспорте приходится. Раньше деревня за чертой города была, относилась к области. Автобусы ходили раз в полчаса, иногда и по часу приходилось ждать. Потом нас административно к городу присоединили, к Зареченскому району. Теперь кроме автобусов еще маршрутки ходят.
- У меня в Гостеевке друг детства жил. Коля Пасенко. Рыжий такой, весь в канапушках. Мы с ним в одной футбольной команде играли.

- Умер твой Колька. Года два назад.
- Жаль. Добрый был парень.
- Добрый да глупый. Гриш, если хочешь, я тебе подробности позже расскажу. Сейчас ехать надо, а то еда в контейнерах остынет. Потом еще тебя  на постой определять.
- Конечно. Кстати, я тебе за обед еще раз хотел большое спасибо сказать. Кайфанул гастрономически от вашего супа.
- Приятно слышать. Ну, приступим, - сказала Люся и села на корточки с левой стороны мотоцикла, собираясь начать процедуру запуска.
- Может, давай я? – осторожно предложил Григорий, зная капризный характер «Урала», тем более такого престарелого.

- Думаешь, не заведу? – спросила Люся. – Не сомневайся. Заведется с полпинка. Я на нем уже два с половиной года катаюсь. Только один раз проблемы имела, когда шина лопнула. Вообще-то моя вина была. Хотела путь срезать, через стройку поехала, гвоздь словила.
Люся рассказывала и одновременно работала руками, причем тщательно и в правильной последовательности: открыла краник, залила бензин в карбюраторы, прокачала три раза, повернула ключ зажигания и завела мотор, всего лишь один раз нажав на педаль кикстартера.

- Мой Конек-Горбунок хоть и не нов, но к работе готов! - проговорила Люся и с гордостью посмотрела на Григория – тот поднял большой палец. – Потому что персональное обслуживание получает. Ежегодно. У моего двоюродного брата Олега - он станцией техосмотра владеет.
Люся легко перекинула правую ногу через сиденье, подоткнула под ляжки подол, чтоб не особо развевался, подождала, пока пассажир устроится сзади, и тронула «коня» мягко, будто переполненный автобус – чтобы люди не попАдали и не заорали «не дрова везешь!».


***


Длинные майские сумерки заканчивались, когда Люся и Григорий, дребезжа мотором и дружно подпрыгивая на колдобинах подъехали к дому Анны Никитичны Селивановой, в обиходе – бабы Нюры. Хозяйка вышла к калитке и сходу огорчила: свободная комната занята внезапно приехавшей сестрой с внуками.
- Люсь, я бы со всей душой, но некуда твоего друга поселить, - говорила баба Нюра извиняющимся тоном. - В доме мы с Шурой спим. В сарае на сеновале – внуки. Ты уж не обижайся.
- Ничего, ладно, разберемся, баб Нюр. Не переживайте. Отдыхайте.
Люся отошла к мотоциклу, сняла шлем – вроде, без него лучше думалось. Григорий не привык, чтобы за него кто-то хлопотал, постоял молча минуты две и сказал:
- Люсь, извини, что навязался. Пойду я. Что-нибудь в городе поищу. В крайнем случае на вокзале перекантуюсь до утра…

- Никаких вокзалов! Там одна шушера ночь кантуется. Я тебя одного не брошу. Извини, натура у меня такая дурацкая – помогать людям в беде. Сейчас что-нибудь придумаем. Есть у меня один человек, который помогает в трудную минуту.
- Волшебный джин?
- Нет, добрая соседка. Елена Евгеньевна Погосян. Позвоню ей, спрошу совета.
Набрав номер, Люся поставила опять на громкую и, когда в трубке прозвучало бодро «Привет, дорогая», сказала:
- Добрый вечер, тетя Лена. Не спите еще?
- Что ты, милая, какой «спите»! В нашем колхозе ночью самая движуха начинается. Ромик тут еще - с батей насос ремонтируют какой-то. Лерка скачет, как конь тырдынский. Ей самокат купили, носится туда-сюда, аж в глазах рябит, которые не видят. Ха-ха-ха! Как дела? Чем занимаешься?

- Да вот… ищу ночлег для одного хорошего человека. К бабе Нюре родственники приехали, к себе не могу…
- Давай его ко мне. У нас в бухалочной места полно, мальчики построили как гостевой домик. Есть туалет, душ, кровать. Телевизора нет, зато интернет подключен. И холодильник – правда, он пустой. Зато дома у нас полный. С голоду не помрет твой… Кто он тебе?
- Так… знакомый. По работе. – Опять легко соврала Люся. Да, вроде, и не соврала - на работе познакомились. Неважно. Нестрашно. Потом правду расскажет, сейчас надо дело сделать.
- Тащи сюда своего знакомого. Нам веселее будет.– Голос веселый, добрый, как у человека, которому не много надо, чтобы быть довольным.
- Ой, как-то неудобно вас напрягать. Я позвонила спросить…

- Ты спросила, я ответила. Давай, Люсь, не теряй время. Приходите. Или приезжайте. Вы далеко?
- Рядом. Возле бабы Нюры.
- Два шага и сделать всего. Давайте. Ждем.
Дорога не заняла и минуты. Люся съехала с грунтовки на травянистую обочину и остановилась под кустом сирени, росшим у забора - обычного штакетника, не крашеного, но заметно, что из свежих планок. Заглушила мотор, с молодой ловкостью соскочила с сиденья, поправила платье, тряхнула головой, пригладила волосы, собранные в хвостик, показала на каменный дом-самострой – двухэтажный, добротный, без претензий на дворец.

- Вот тут живут Погосяны, а тут мы. – Показала на соседний дом в стиле крепкой крестьянской избы из бревен, с верандой перед входной дверью. По верхнему краю веранды висела и горела разноцветная новогодняя иллюминация. От дороги хозяйство Люси отделял тот же штакетник, как продолжение соседнего.
- Слушай, может, я все-таки другое место поищу? - Григорий стоял с чемоданом в руке, рюкзаком за плечом и ощущением вины за причиняемое неудобство.
- Гриш, не переживай, ты никого не стеснишь. У Погосянов дом большой, хоть и недостроенный на втором этаже. Места всем хватит, даже если  Ромка с Леркой останутся ночевать. Тебя поселят в отдельном домике, рядом с сараем. Надеюсь, куриное квохтанье тебе спать не помешает.

- Конечно, нет. Приходилось засыпать и под более мощные звуки.
- Пойдем. – Люся положила шлем в коляску, прикрыла брезентом. – Погосяны - люди простые, приветливые. Не обидят. А вон и Елена Евгеньевна идет.
Со двора к дороге направлялась невысокая, полная женщина – полнота у нее была не шаровидная, но колонно-образная: плечи, грудь, живот одинаковой ширины, прикрыты свободно падающим летним платьем в крупный цветочек. Черты лица ее расплылись и смазались, но не выглядели по-стариковски уродливо. Общим впечатлением хозяйка напоминала артистку Елену Цыплакову, которая красиво постарела и приобрела мудрый, добрый взгляд.

Елена Евгеньевна вглядывалась в темноту, выискивая гостей. С ее одним полуслепым глазом, другим, зрячим на тридцать процентов, поиск представлял задачу, разрешению которой не способствовал тоже подслеповатый, уличный фонарь, стоявший поодаль. Заслышав голоса, дама улыбнулась им навстречу и распахнула калитку.
Не успели взрослые поздороваться и познакомиться, как прибежала девочка и завладела всеобщим вниманием. Она была  рослая для своих одиннадцати лет, лицом и уже полнеющим телом - юная копия бабушки. Она ни секунды не стояла спокойно, все ее тело шевелилось, подрагивало, подпрыгивало, будто кто-то дергал за веревочки – эту куколку-марионетку со смышлеными глазами и улыбкой бесенка на губах.
- Теть Люсь, а мне самокат подарили! – сообщила она главную местную новость. – Хотите – покажу, как я катаюсь?

- Конечно, только попозже, - сказала Люся и приобняла девочку. – Лер, познакомься, это Григорий… Как тебя по отчеству?
- Не надо по отчеству. И пожалуйста на «ты».
- Дядь, Гриш, а у тебя был самокат? – Лерка без церемоний взяла быка за рога и вовлекла взрослых в свои детские переживания. Вышло с легкостью и той добродушной деревенской простотой, на которую невозможно обижаться.
- Конечно, был.
- Лерка, погоди со своим самокатом, - незло прикрикнула бабушка. – Вообще, не вмешивайся во взрослые разговоры. Дай хоть сначала познакомиться с человеком. Меня Елена Евгеньевна зовут. – Она протянула руку.
- Григорий. - Григорий пожал ее руку – мягкую, как подушка.

- А меня Валерия Артуровна, - сообщила Лерка с гордостью и тоже протянула руку.
- Очень приятно. – Григорий без нажима подержал ее за пальчики.
Подбежала собака – ростом чуть выше обычной дворняги, со стоячими ушами и все понимающими глазами.
- Гав! – спокойно сказала собака, видимо, тоже представилась.
- Наш Малыш. - Елена Евгеньевна потрепала Малыша по шкурке на голове. – Нам говорили – это породистый пес, но без родословной, потому отдали подешевле. А оказалось вот – смесь бульдога с носорогом. Неизвестно что. Зато ласковый. Правда, иногда брешет без дела, но прикрикнешь - замолкает. Да вы проходите. – Елена Евгеньевна жестом пригласила гостей внутрь усадьбы. – Вы голодные? Уставшие? Есть будете?

- Будем! – ответила Лерка за всех и не ошиблась.
Григорий после того рассольника ничего не ел, Люся вообще забыла, обедала ли сегодня, вся на нервах, только сейчас ощутила голод, но неудобно – привела человека на ночлег, как снег на голову, еще на ужин, вроде, напросилась.
- Ой, не надо ничего, - попыталась отказаться Люся. – Я дома поем, а Григорий…
- Тут. И ты тоже. И я за компанию. И Лерка. Уроки учить не любит, а покушать да. Родители ее худеть заставляют, а мы не ограничиваем. Бабушки с дедушками для того и существуют, чтобы внуков баловать. Сейчас пойду голубцы из морозилки достану и разогрею… Лер, сбегай в сарай спроси у Ромы, они с отцом есть будут?

- Теть Лен, давайте я вам помогу на кухне, - предложила Люся скорее из вежливости, хотя точно знала, что получит отказ. И не ошиблась.
- Не надо. Отдыхай. Мне Лерка поможет, она одна за троих. Если хотите руки помыть, вон там кран и полотенце – чистое, каждый день меняем. Муж установил кран на улице, чтобы ему после огорода обмываться, грязь домой не тащить. Ну, располагайтесь.

Хозяйка ушла в дом, Лерка – в сарай, Григорий помыл руки, ополоснул лицо, сел на лавку, огляделся. Русская усадьба в миниатюре, без дорогих дизайнерских наворотов, но на хорошем любительском уровне - компактно, продуманно и с желанием недорого украсить быт. Спереди садик с кустами и цветами вразнобой,  цветы в  горшках на каждой ступеньке лестницы, на лужайке качели-диван и стол со скамьями, позади виднелись теплицы, грядки, сараи. В углу вырисовывался каменный домик, похожий на летнюю кухню – с мангалом, низким, грубо срубленным столом и пнями в роли табуреток. По-русски, по-деревенски - просто, уютно, спокойно. Хотел бы он иметь такой дом…

А может… и свою семью?
Может, пришло время остепениться, успокоиться, осесть?
Может и пришло. Посмотрим. Сначала разобраться в том, для чего приехал.
Люся тоже ополоснулась, села рядом с Григорием, подперла щеку рукой.
- Ума не приложу…
- Сначала поешь, - сказала подошедшая Елена Евгеньевна и поставила на стол большую чашу с дымившимися голубцами в виде свернутых трубочкой капустных листьев с начинкой внутри.
Лерка поставила блюдо с копченой рыбой – запах пролез в нос и вызвал бешеное слюноотделение во рту у всех присутствующих.

- Берите, не стесняйтесь, накладывайте сами, у нас без церемоний, - сказала хозяйка и положила себе полрыбины. – Тестюки прислали. Они  на даче все лето живут. Владимир Валентинович там скумбрию коптит. Пальчики оближешь и вместе с рыбой съешь. Угощайтесь.
Григория два раза приглашать не требовалось, он налег и на голубцы, и на рыбу – скумбрия действительно была супер. Лера наложила себе всего помногу, быстро поела и убежала кататься на самокате по дорожке вокруг дома.
- Дядь Гриш, смотри, как я могу! – крикнула Лерка и принялась показывать разные фигуры на самокате: то встанет ласточкой, то присядет, положив одну ногу на другую, то откинется назад, оттопырив ножку, как балерина.
- Красиво, Лер, молодец! – похвалил Григорий.

И правда было красиво: розовый самокат, мелькающий огоньками, и счастливый ребенок в кругу семьи.
- Лерка мужиков любит, - сказала Елена Евгеньевна, с любовью глядя на внучку. – И ничего странного, среди них росла: два деда, отец, дядя Рома. Дядю обожает, иногда даже выходит постоять рядом, когда он курит. Кстати, про курево. Никто не против, если я…
- Не против, не против, дымите в свое удовольствие, - сказала Люся.
- Я с вами за компанию, - сказал Григорий и достал ту же пачку сигарет. – Вообще-то, не курю. Только нюхаю. Психологический бзик такой. Если знаю, что сигареты при мне - возьму, понюхаю, вспомню, что бросил, и обратно положу. А когда их нет под рукой, начинаю стрессовать, прям раздирает сбегать купить, затянуться. Хотите моих попробовать?

- Какие у тебя? – Елена Евгеньевна прищурилась, пытаясь прочитать название черными буквами по белому полю. Прочитать не удавалось. Не по-русски написано.
- «Арарат», - подсказал Григорий.
- Никогда не слышала. Почему именно эти?
- Опять же из психологических соображений. На других марках стоят жуткие фото и надписи «курение убивает». На этой пачке фото нет, а надпись на армянском.
- Ха! Гранту надо показать. Мужу. Он армянин.
- Пожалуйста. – Григорий протянул пачку. - Отдайте ему. У меня еще есть. Кстати, за проживание и питание я заплачу.
- Не надо ничего. Живи, Гриш, сколько захочешь. Я вижу, ты человек хороший. В отличие от некоторых, - Елена Евгеньевна быстро глянула в сторону сарая. - Я раньше всю ЕГО родню принимала и кормила. Пол-Армении в гостях побывало. Некоторые по году жили, ни копейки не давали. У нас у самих тогда в обрез было, а их накорми, напои да обстирай. Эх, что вспоминать…

- Баба, смотри! – крикнула Лерка и вернула себе внимание взрослых, сделав новую фигуру – села на корточки, одну ногу вытянула вперед, посигналила звонком.
Елена Евгеньевна помахала рукой, мол, видела и оценила. Добродушно проворчала:
- Всю голову уже заморочила уже с этим самокатом… Ромик подарил. Балует, как родную дочь. Открыл ей счет в банке и регулярно денежку подкидывает. Особенно за пятерки. На прошлой неделе по русскому получила и тут же напомнила. А вчера пару по географии принесла. Представляешь, Люсь? Ладно бы, по математике… А то по географии. Помню, мы с твоей мамочкой в школе рядом сидели, на географии играли: загадывали друг другу найти город на карте мира. Я до сих пор помню столицу Эфиопии - Аддис Абеба. Хренеба… Представлялась она мне какой-то сказочно красивой, экзотической страной.

- Никакой там экзотики, - тихо сказал Григорий. – Пыль, жара и нищета. Люди голодают, а гуманитарную помощь из России выбрасывают на помойку. Портится быстро – консервы взбухают, хлеб черствеет.
- Надо же… Нам бы прислали, мы бы не выбросили. Все бы в дело пошло. У нас в семье покушать любят. Если котлеты делаем, то трехлитровую кастрюлю, если суп, то полверда. – Елена Евгеньевна заметила у Люси отсутствие аппетита и грустный взгляд.
- Люсь, а ты чего сидишь, невесело глядишь? Какая-то сама не своя сегодня. Случилось чего?
- Случилось, теть Лен. Но не за едой про то разговаривать.
- Мы, вроде, уже поели. Давай, излагай. Может, помогу чем.
Незаметно вздохнув, Люся принялась вкратце рассказывать события дня. Когда передавала разговор с Лютовым, зазвонил ее телефон – рингтон «гавайская гитара». На экране высветилось «Лютый». Люся вздрогнула, торопливо двинула вверх зеленую кнопку и нажала на значок микрофона, поставив на громкую связь.

- Добрый вечер, Борис Андреич, - сказала поверженным голосом.
- Боюсь, вечер к вам будет не очень добр, Людмила Петровна, особенно после моего сообщения, - послышался скрипучий голос с едва заметной картавинкой. В артисты Лютова еще взяли бы, а в дикторы точно нет, отметил про себя Григорий и замер, прислушиваясь. – Не буду ходить вокруг да около – не в моем стиле. Ваш тракторист действительно был отравлен. Самостоятельно или с чужой помощью - пусть разбираются компетентные органы. Я разобрался в органах Кудинова и установил. Смерть наступила от принятого внутрь приличного количество индолового алкалоида, в просторечии – стрихнина. Содержался он в двух субстанциях – твердой и жидкой, и двух консистенциях слабой и смертельной.

- Борис Андреич, попроще нельзя?
- Попроще можно. В сметане обнаружен яд в малом количестве и слабой концентрации. Там же нашлись крупицы сахара – вероятно, чтобы подсластить горечь. Доза не смертельная. Привела бы всего лишь к легкому отравлению. Блеванул и выздоровел. Хотя… ослабленному алкоголем организму хватило бы и этого. Но я все же склоняюсь к другому выводу: летальный исход обеспечил трактористу яд, принятый с дистиллированным алкогольным напитком, произведенным в домашних условиях. Самогон - по русскому-народному…
- …блатному-хороводному, - шустро вставила Лерка, примчавшаяся послушать разговоры взрослых.
- Кто это там у вас такой сильный в русском фольклоре?
- Внучка моя, - извиняющимся тоном сказала Елена Евгеньевна. – Не обращайте внимания. Она немного прибабахнутая…

- Обожаю прибабахнутых, сам такой, - весело сказал Лютов. – Но продолжу. Яд попал в желудок из поллитровой пластиковой бутылки - мы нашли ее в кармане куртки усопшего. Люсь, надеюсь, вы в столовой не продаете самогонку под видом лимонада?
- Конечно, нет, что вы такое говорите…
- Люся, не обращай внимания. Кстати. Никто из персонала не обратил внимание - сидит человек, распивает спиртной напиток в общественном месте?
- Ну-у-у… Замечали за Кудиновым. Приходил на обед, иногда втихаря подливал что-то в стакан с компотом. Ну подливал и подливал. Имеет право человек после работы выпить в культурном месте. Он не будоражил, другим не мешал. Вроде, не чужой человек, мы и не запрещали.
- У Чехова это называется – выстрел из ружья в пятом акте.
- Причем здесь ружье-то? Кудинов не застрелился, а отравился.

- Фигуральное выражение. Объясняю на пальцах. Когда нечто потенциально опасное находится поблизости, но долго ничего не происходит, то это не навсегда. Ситуация зреет, как гнойник, и однажды прорывается. Выстрелом из ружья, которое давно никто не использовал, сосулькой, которая опасно свисала с крыши, или вот отравленной самогонкой. Это не упрек вам, а замечание на полях. С каждым может случиться. Мало того, скажу по секрету - случалось даже со мной. Как-то по молодости оставил скальпель без присмотра, буквально на пять минут, а один больной им медсестру пырнул. Ну, не будем о печальном. Как говорится, у каждого врача есть свое кладбище… Люсь, я ответил на твой вопрос?
- Еще один можно?

- Можно. Даже знаю – какой. Где берут и как применяют. Отвечаю: стрихнин можно приобрести где угодно, в том числе по интернету. Применяется: в малых дозах - в медицине, в больших – в зоотехнике, в смертельных – против грызунов. И, видимо, против трактористов. Извините за плоский юмор. Профессиональная деформация, знаете ли.
- Большое вам спасибо.
- Большое пожалуйста и спокойной ночи. Я покой заслужил, как никто другой. Голова устала от переработок. Все дела все равно не переделаешь - заброшу и поеду домой. Обещал собаке вернуться сегодня пораньше. Если опоздаю, Стелла меня убьет. – И отключился.

- Лютый меня убил, - нажав на отбой, проговорила Люся еле слышно. Даже в неярком свете, лившемся от окон и садовых фонарей, было заметно, как она побледнела и стала походить на мертвеца с открытыми глазами. – Выходит, кто-то у меня в столовой подсыпает яд клиентам? Всем подряд или только Степке так «повезло»?
- Думаю, именно ему предназначалось, - сказал Григорий после короткого размышления. – Доза была не смертельной, может, ошиблись с количеством или хотели только попугать? Люсь, давай соберись и вспомни, с кем он мог конфликтовать – из персонала или их родственников.
- Да ясно с кем, с женой, конечно, с Анькой Доброхотовой, - сказала Елена Евгеньевна вместо Люси, которая заметно пребывала в прострации.
- Доброхотова – его жена??
- Бывшая.
- Дядь Гриш, а ты женат? – вдруг спросила Лерка и закинула ногу, намереваясь устроиться на скамье рядом с бабушкой.

- Нет. А что?
- Вот если бы был женат и умер, то подозревать надо было бы твою жену.
- Откуда ты-то знаешь – кого надо, кого не надо. – Елена Евгеньевна пододвинулась на лавке, освобождая место для внучки тем самым признавая ее право участвовать во взрослом разговоре.
- Это все знают. Баба, ты просто давно криминальные сериалы не смотрела.
- Криминальные не люблю. Люблю любовные. «Просто Мария», «Поющие в крыжовнике»…
- В терновнике! Баба, я тебе объясню. При убийствах первым делом подозревают супругов.
- Точно! – Люся очнулась. Зашевелилась. Порозовела. – Надо Аньку проверить. Хотя… зачем ей Степку убивать? Они разошлись давно и официально. Он  на другой женат.
- А новая могла?
- Опять же - зачем? Она от него ребенка ждет.

- Интересно – мальчика или девочку, - с недетским любопытством проговорила Лерка.
- Лер, не отвлекайся, лучше думай вместе, - сказал Григорий и положил руку на стол, слегка пристукнув, как бы призывая присутствующих сосредоточиться. – Так. Попробуем систематизировать информацию…
- У меня информация! – выпалила Лерка и подняла указательный палец, призывая присутствующих прислушаться к ней. – Я где-то слышала или читала: отравление ядом – чисто женское преступление.

- Молодец, девочка, садись – пять, – сказал Григорий в сторону Лерки. – Стрихнин – любимый яд Агаты Кристи. Кто же им в нашей истории воспользовался? Будем думать… Итак. Предполагаемые подозреваемые - старая и новая жена. Обеим, на первый взгляд, убивать мужика незачем. Перейдем к следующему предположению. Смертельная доза находилась в самогоне. Значит, надо искать производителя или продавца. Или того, кто мог бы яд в бутылку подсыпать после покупки. Возникает вопрос: кто имел зуб на Кудинова, хотел отомстить? Может, он кому-то насолил по пьяни, оскорбил, избил…
- Убил! – крикнула Лерка. – Он мальчика убил. Вовку Кондрашова из нашего класса. В прошлом году. Вовка шел домой вечером, а тот ехал на своем тракторе, пьяный. Вовку ковшом зацепил. Насмерть. Мы на похороны ходили. Цветов ему наложили – море…

- Наказали Кудинова?
- Одно название, а не наказание, - сказала со вздохом Елена Евгеньевна и зло затоптала сигарету в банке из-под консервов. – У Степки брат в городской прокуратуре. Адвоката нанял, тот его отмазал. Понаписал смягчающих обстоятельств: дорога неосвещенная, Степка с  работы ехал, устал, то да се. Даже вспомнили, что он один раз донором был. Дали условку. Ни дня не сидел. Народ повозмущался и затих. Ребенка не воротишь.
- Родственники остались?
- Какие там родственники… Родителей нет. Бабуля старая, да и та, по-моему, уже умерла.

- Еще что-нибудь есть? Вы местные, может, слышали чего, давайте, припоминайте.
Присутствующие замолчали, припоминая. Люся потерла лоб. Пожала плечами. Сказала:
- Был еще один случай. Кстати, с тем твоим другом Колей Пасенко. Выпили они со Степкой на День независимости. Угнали погрузчик с молочного комбината и стали носиться по дорогам. Хорошо, никого не задавили, зато сами пострадали. Столкнулись с мостом, Коля упал в речку. Степка его тянул, руку выдернул из сустава, а вытянуть так и не смог. Там течение сильное. Утоп Коля. Родители его к тому времени уже умерли, других родственников не имел. Сирота был, приемный. Мстить или в суд подавать некому было. На Степку штраф наложили за поломанную технику, а что еще ему предъявить, кроме пьянства и дурости? Он и сам смерть Коли переживал, полгода спиртное в рот не брал, ходил опущенный. А потом опять за старое взялся.

- Ясно. Тогда прощупаем самогонщиков? У кого Кудинов обычно приобретал?
- Так это… бабка Хрякова, по прозвищу Кабаниха. – Люся совсем уже очнулась и, отвечая на вопросы, оживилась, даже заёрзала на скамейке от нетерпения. - Она тут всех местных мужиков бухлом обеспечивает. Говорят, на курином помете настаивает.    Может, и стрихнин добавляет для крепости. Бизнес поставила на широкую ногу. Торгует круглосуточно. Кстати, ее сын зоотехником работает в колхозе.
- Как колхоз называется?
- «Двадцать лет без урожая»! – сказал со смешком подошедший молодой мужчина, похожий на человека Мишлен: высокий, полный, круглолицый - угадывались гены Елены Евгеньевны. – Мамик, мы с батей закончили. Я домой поеду, поздно уже. – И предупреждая ее вопрос: - Не голодный я, недавно суп ел из гречки.
- Хорошо. Рома, познакомься – это Григорий. У нас поживет, пока жилье не найдет.
- Здорово! – Рома крепко пожал руку гостю. – В моторах шаришь?
- Только в танковых. Ну и в гражданских немного.

- Наш человек! У отца Тойота масло стала жрать… чуть ли не каждый месяц новую бутыль покупает. Кажется, насос полетел. Может, посмотришь, если время будет?
- Конечно. Тойоты – вообще масложоры. Обязательно посмотрю и помогу чем смогу.
- Ну отлично. Спокойной ночи всем. - Махнув рукой, Рома откланялся.
Над столом повисла тишина, каждый задумался о своем, когда   послышался легкий гудящий звук - пролетело довольно крупное насекомое с крыльями и подкрыльниками, приведенными в рабочее состояние. Лерка тут же возникла с вопросом:
- Баба, а как жену майского жука называют – майская жучиха или жучка?
Рассмеялись.

- Сама ты жучка-внучка, - сказала Елена Евгеньевна и погладила девочку по голове. – Так на чем мы остановились?
- На самогонщице, - ответил Григорий. – Люсь, если хочешь, давай прям сейчас к ней и наведуемся. Далеко живет?
- Да нет. Отсюда - через березовую рощу, ее первый дом. Деревня Зажопинка… то есть официально Скобелево, но все ее по старинке Зажопинкой зовут. Пешком пятнадцать минут примерно, на мотике за пять доедем.
- Отлично.
- Я с вами! – Лерка, чуя новое приключение, задрыгала нетерпеливо руками и ногами.

- Ты поэл? – К столу подошел высокий, пожилой мужчина со следами былой жгучей, южной красоты. Он разговаривал с типичным кавказским акцентом, который так любят пародировать русские люди, рассказывая анекдоты. – Иды мойся и спат. Завтра в школу.
- Не поел, а поела, - поправила Лерка деда - не из злости, но чисто повредничать.
Так делают любимые, балуемые и оберегаемые домашние дети. Когда же они выходят из безопасного кокона в суровый внешний мир, часто бывают не способны к самозащите и теряются при встрече с грубостью или насилием. Что не относилось к Лерке. Застенчивостью девочка не страдала, к робкому десятку не относилась. Мужская половина семьи преподала ей урок в полном соответствии с анекдотом:
«Папа учит дочку – Кто будет обижать, бери лопату и бей по башке. – Папа, я же девочка… - Можешь взять розовую.»

В Лерке мирно уживались эти двое – розовая девочка и бесстрашная оторва. В школе она уже пару раз подралась с обидчиками, не до крови, но до сигнала – не связывайся. Даже к помощи взрослых прибегать не пришлось. Благодаря тому, что была высокая и сильная - в отцовско-дедовскую породу, а также быстрая на язычок – в бабушку Лену, которая и матерком при случае выразится, и шуткой-прибауткой запустит. Это не значит, что на каждого встречного Лерка смотрела волком. Наоборот, все были у нее друзья, пока кто-то не доказал обратное.
- Грант, - сказала Елена Евгеньевна. - Познакомься, это Григорий…
- Грант Гарникович, - уточнила  Лерка.

Мужчины пожали друг другу руки.
- Григорий поживет у нас пока, - сообщила Елена Евгеньевна. Чувствовалось - она здесь глава семьи и единолично решает важные вопросы. - Постелишь ему в бухалочной?
- Харашо. Ты сейчас спат пойдешь? – спросил Грант у Григория.
- Нет, попозже. Сначала хотели к Кабанихе съездить, спросить насчет яда в самогонке. Не стоит обо мне беспокоиться, Грант Гарникович. Дайте какое-нибудь старое белье, я сам потом постелю.
Грант кивнул и сказал:
- Кабаниха злой. Пальнут может. Хочешь, с вами пойду? Дробовик возьму.
Григорию стало в который раз неловко. Вторгся без спроса в чужую семью, нарушил их мирное существование, объел, на ночлег напросился, теперь вот, вроде, сопровождение запросил. Да что они с Люсей вдвоем не справятся с какой-то бабкой?
- Нет, спасибо. Думаю, мы справимся. Правда, Люсь?

Люся кивнула и стала прощаться. Лерка поняла, что фокус не удался, с собой ее никто не возьмет - махнула рукой «пока-пока» и убежала в дом. Елена Евгеньевна поднялась проводить гостей.
- Люсь, ты от Кабанихи сразу домой? Тогда до завтра. Держи меня в курсе. И не расстраивайся. Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! Коля «Не шурши» разберется.
- Может, мы раньше него разберемся. У меня вот помощник образовался.
- Гриш, мы тебя ждем. Я калитку не буду закрывать. Вернешься – заходи, если во дворе никого уже не будет, сразу иди в бухалочную. Грант тебе там все приготовит.
- Спасибо, Елена Евгеньевна.

Рев мотора разрезал густо-фиолетовую ночь, пролетел вдоль Гостеевки и затих на том краю березовой рощи. Мотоцикл остановили метров за пятьдесят до околицы, спрятав под разлапистым кустом, хотя зачем прятать – угонять некому, деревня выглядела вымершей. Горели только фонари, и то через одного, в домах почти нигде не горело. В том числе в том, куда направлялись Люся с Григорием, стараясь без нужды не разговаривать и ступать по-кошачьи тихо.
- Кабаниха осторожная, особенно по ночам, - сказала шепотом Люся, наступила на сухую ветку и сама испугалась. – Ой! – невольно прильнула к Григорию, тут же засмущалась и даже покраснела, хорошо, ночью не видно.
- Не бойся, я с тобой, - сказал Григорий, приобнял ее и тут же отпустил. Ночь обычно располагает к интимности, особенно в мае, но им сейчас не до того. Да Григорию никогда не до того. Люсе, впрочем, тоже – она замужем.

«Усадьбу» Кабанихи окружал забор - шатко-валкий, но достаточно высокий, чтобы не позволить легко «перемахнуть». За забором в свете звезд виднелся двор, полный хлама, лежавшего вразнобой: автопокрышки, ведра, старое корыто, тряпки, даже сломанный плуг. Дом совсем не походил на жилище процветающей самогонщицы, успешной бизнесменши - дряхлый, косой, немощный, какой-то неухоженный, как старый человек, переставший о себе заботиться. Замечалось отсутствие деловой мужской руки или желания хозяйки нанять мастеров со стороны для капитального ремонта. Впрочем, ремонт встал бы в копеечку, легче и дешевле было бы сломать и построить новый.

Проснулась и забрехала собака, забегала по двору, звеня цепью. Люся замедлила шаг и сказала шепотом:
- Она меня знает. Я буду вести переговоры, а ты спрячься.
Григорий кивнул и встал под куст сирени, вдохнул ее сумасшедший аромат… Тут же всплыли далекие, туманные, школьные воспоминания – как гуляли с Вероникой по майским улицам, как тайком ломали сирень, искали цветки с пятью лепестками… Это было давно и неправда. Тряхнул головой и заставил себя переключиться: пригнул ветку, висевшую прямо перед глазами и стал вглядываться в очертания веранды, где виднелась входная дверь.
Люся встала позади калитки – высокой, ростом до ее подбородка. Тот, кто выйдет из дома, увидит лишь ее голову. Позвонила. Потом еще раз. Через долгую минуту в переднем оконце вспыхнул свет. Отворилась дверь дома, потом веранды. На фоне освещенного оконца обрисовался мощный бабский силуэт с обрезом в правой руке, дулом вверх.

- Кого черт принес? – прогавкала бабка.
- МарьНикитична, это я, Люся Гуреева.
- Люська, завстоловой, что ли?
- Точно.
- Чего надо?
- Можно чекушку у вас купить?
- Можно. А че так поздно? Я уже спать легла.
- Извините. Петя только что с работы пришел, выпить захотел.
- Сколько тебе?
- Одной хватит.
- Бабло готовь. Щас вынесу.

В тот момент ветка выскочила из руки Григория и стукнулась о соседнюю, куст закачался, затрещал… Бабка, не долго думая, вскинула обрез и пальнула в куст. Пуля со свистом пролетела мимо уха Григория - он машинально присел и оказался на лавке, услужливо стоявшей у забора. Люся охнула и пригнулась.
- Ты кого с собой привела? – грозно спросила бабка, направляя обрез на калитку.
- Никого, - пролепетала Люся. – Это кошки в кустах шубуршат. – Опять соврала легко и достоверно.
- А-а-а… ладно. Жди. – Бабка ушла в дом в вскоре вышла, неся в левой руке пол-литровую пластиковую бутылку, в правой – все тот же обрез. Над калиткой произошел обмен товара на деньги. Люся не спешила уходить.

- МарьНикитична, еще спросить можно?
- Ну. Только быстро. Я спать хочу.
- У вас мыши-крысы есть?
- Ты к чему это?
- Ну… у нас в столовой мыши завелись. Хотели потравить. Может, посоветуете чего?
- Кота заведи.
- Есть кот да не справляется. Ленивый. Не хочет ловить. Может, у вас яд какой есть, стрихнин… или вроде того.
- Ты обалдела? Откуда у меня яд?
- У вас же сын, вроде, зоотехником работает. Они там используют.

- Они используют, а я нет. У меня кот-крысолов, собака тоже мышей хорошо гоняет. Про стрихнин забудь. Его даже голыми руками брать нельзя, сразу капец. Мышьяком попробуй. А теперь иди давай! Устала я. Ходют тут всякие, спать мешают…
- Простите. Спасибо. До свидания.
Судорожно прижав бутылку к груди, Люся пошла обратно. Приподняв над калиткой голову, бабка еще какое-то время стояла смотрела ей вслед по всем правилам шпиономании. Григорию пришлось оставаться на месте, пока не  услышал бабкины шаги по двору, по ступенькам веранды и звук захлопнувшейся двери.
Люся ждала его у мотоцикла.

- Ой, ну слава Богу, ты живой, я перепугалась, когда она пальнула, прям в тебя!
- Да, крутая бабка… Не бойся, Люсь, меня пуля не берет, вернее – берет, но не до смерти. Хотя, пролетело в паре сантиметров, я даже ветерок ощутил. Ладно, обошлось и хорошо. Какой план дальнейших действий?
- Завтра отвезу бутылку Лютому, пусть сделает анализ и скажет, та ли эта самогонка, и есть ли в ней яд. Хотя, сомневаюсь – зачем Кабанихе клиентов травить? На том весь ее бизнес построен.
- По дому не скажешь, что успешный.

- Говорят, она дочери все деньги посылает. В Москву. Она там живет. Работает или нет – не знаю. Но постоянно деньги тянет с матери. А сыну бабка не помогает. Не любит его за что-то.
Только Люся собралась перекинуть ногу через сиденье мотоцикла, подала голос «гавайская гитара». Люся посмотрела на экран – звонила повариха Татьяна Грачева.
- Алло, Тань, ты что так поздно, полдвенадцатого уже, случилось чего?
- Люсь, не знаю, важно или нет, но все равно. Хочу сообщение сделать. До утра ждать не могу – еще забуду чего или перепутаю… В общем, мне сейчас племянник звонил, он ассистентом у Лютого. Говорит, в Степке стрихнин нашли. Кажется, я знаю, кто подсыпал.

- Да ты что! И кто же?
- Да Анька его. То есть не его уже… Ну, неважно. Я вчера сама видела, как она, когда на раздаче стояла, что-то ему в салат сыпала. Я-то подумала – соли побольше, мы соль в салаты почти не кладем, некоторые просят добавить индивидуально. А она ему стрихнинчику добавила индивидуально. Еще я видела, как она недавно прям на улице с его новой бабой стояла брехала. И вообще – зачем Анька сегодня на работу явилась, она по понедельникам выходная.
- Вдобавок потом чистый халат домой забрала стирать, - стала строить догадки Люся. - Небось, чтобы остатки яда уничтожить. Ах, Анька, Анька… Ладно, Тань. Спасибо, что позвонила. Я завтра разберусь. – Люся отключила телефон и застыла, задумавшись.

- В салате была несмертельная доза, но Анна могла не знать, - сказал Григорий, чтобы пробудить Люсю от дум и вернуть в реальность. – Но опять же непонятен мотив.
- У Аньки как раз понятен – ревность. Классическая. как у Чехова. «Не доставайся же ты никому».
- У Островского.
- Чего?
- Цитата из Островского.
- Который из «Как закалялась сталь»?
- Нет. Другого. Из «Бесприданницы». «Гроза», кстати, тоже его. С Кабанихой и Катериной.

- Кстати, про Катерину. Новую жену Кудинова. С ней тоже надо бы побеседовать. Завтра. Ой, не знаю, успею ли. Завтра сумасшедший день. Столовую открыть, Аньку допросить, самогонку Лютому отвезти, с Колей переговорить, может, у него есть зацепки… Гриш, не в службу, а в дружбу. Можешь еще один день со мной поваландаться?
- Честно говоря, я сюда не в отдыхать приехал, а по личному делу. Но, думаю, оно еще немного подождет – два года ждало, один день роли не сыграет. Давай сначала твою проблему решим, потом моей займемся. Я ведь имею право на ответную помощь? С твоими знакомствами и связями…
- Конечно, Гриш, о чем речь! Можешь на меня рассчитывать.
***


В кабинете завстоловой сидели трое: Люся – за столом, Анна – напротив, Григорий – у двери.
- Ань, мы все знаем, давай рассказывай начистоту, - начала Люся по всем правилам допросного искусства и строго поглядела на повариху, будто собралась расстрелять ее в лоб.
Сзади Григорий целился ей в затылок. Под двойным давлением Анна не выдержала и выпалила:
- Да! Я отравила! Я! – И продолжила скороговоркой: - А что мне оставалось? Мелькают перед глазами, сыпют соль на рану. Степка приходит каждый день обедать, а на меня – ни взгляда, ни полвзгляда. Катька его ходит павой, специально живот выставляет, меня дразнит. Мол, ты за пять лет не забеременела, а у меня за полгода получилось. Недавно с ней на улице поцапалась. А вчера его в столовке увидела, такое зло взяло, прям рвать и метать хотелось. Я ведь его, окаянного, до сих пор люблю… - и заплакала, часто, некрасиво вздрагивая плечами.

- Так люблю, что убью?
- Да не хотела я…
- Не ври. Хотела и подготовилась. Ты по понедельникам выходная, зачем явилась?
Анна опустила голову, коротко подумала, кивнула, призналась:
- Договорилась я с Ольгой Самохиной поменяться. Очень хотела Степку увидеть, в глаза посмотреть…
- …и яду подсыпать. Признавайся – где взяла? У кого? Пойдут как соучастники.
- Ой, не надо в соучастники! Это мать моя. Она не причастна. Ни сном, ни духом. Она крыс травила белым порошком, сто лет назад, я еще маленькая была. Осталось немного яда в пакете. Я думала, он выдохся давно. Взяла щепоть – не убить Степку, чисто припугнуть. А вышло вон как…

- Вышло как вышло, но зачем у меня в столовой-то? Зачем ты меня-то подставила? И весь наш коллектив? Ань, я ведь тебя не обижала никогда, наоборот, старалась помочь. Зная, что мать у тебя больная, разрешала еду брать домой в расчете на двоих, хотя другим – только на одного. Сама я ни разу в жизни столовской еды домой не забрала. Знала про тебя, что продукты подворовывала, но закрывала глаза. Жалела. Вот как ты отплатила.
- Люсь, прости. Не хотела я… правда… Не знаю, что на меня нашло…
- В бутылку тоже добавила? – спросил Григорий, переводя разговор опять в русло допроса.
- Какую бутылку? – Анна вскинула голову и забыла плакать. -Ничего я не добавляла. Видела, что он с собой принес, наливал в стакан с компотом. Но я ни при чем. Даже близко к его столу не подходила. Это Кабаниха. Точно! Он у нее покупает… покупал… допокупался…

- Зачем ей его травить? Постоянный клиент.
- Кобель он постоянный! Он ее дочку тогда, еще до меня, охмурил и бросил. А уж как она его любила… Облизывала с головы до ног. Когда бросил, по пятам ходила, просила вернуться. Хотела самоубиться, да мать вовремя подоспела, скорую вызвала. И отправила дочь подальше. Слыхала я, жизнь у нее так и не заладилась. Кабаниха ей постоянно деньги шлет. Может, затаила месть на Степку…
- Может, она, а может и ты, – сказал не слишком доверчивый Григорий. – Проверим всех. Говори - где яд лежит? Надо взять на экспертизу.
- В сарае, на полке под окошком, в пакете из-под сахара.

- Люсь, вызывай полицию, пусть официально проводят обыск, изымают, оформляют. И халат не забудут захватить.
- Да, Коля только что звонил, сейчас придет. Мы ему тут отравительницу из рук в руки…
- Ой, Люсь, не погуби! – крикнула Анна и хотела сползти со стула, встать на колени.
Смешная и трагическая сцена одновременно получилась бы, но вмешался Григорий. Театра нам не надо – подхватил повариху и  снова усадил на стул. Еще прижал за плечи – чтобы крепко сидела.
- За свои деяния надо отвечать, - сказал тоном строгого судьи.
- Да какие деяния… что я содеяла-то…

- Много чего, - сказала Люся. – Сама знаешь. Ну вот что. Я тебя отстраняю и вообще увольняю. С сегодняшнего дня и без выходного пособия. Я уже позвонила Наташке Замараевой. Придет тебя заменить. Ань, и последняя просьба: не надо сцен устраивать – руки заламывать, в голос рыдать, ладно? Ты не жертва, я не палач. За тобой давно грешки замечались. Я терпела - ради твоей же матери.
- Люсь, если меня посадят, ты ее не брось. Прошу. Помогай, хоть иногда. Она же лежачая…
- Ага – лежачая. А вчера огород копала, как стоячая. Да ладно. Не переживай. Присмотрю.
На пороге появился Коля Колесников: так же зачесанный набок кудрявый русый чуб, та же гавайская рубашка нараспашку, те же джинсы и сандалии, будто он не на сутки отлучался, а на полчаса.

- Доброго утра, господа присяжные заседатели! – весело проговорил Коля и широко улыбнулся - имел привычку не вникать глубоко в трагедии и драмы, связанные с его профессией. Нарастил на сердце кожу в пять сантиметров, как у носорога, чисто для самозащиты, и был прав: тонкокожим в полиции делать нечего.
Люсю покорежил его энтузиазм, Анну напугал, Григория впечатлил – он и сам отличался слоновьей непробиваемостью.
- Ты опять один? – с разочарованием спросила Люся.
- Опять и снова! – бодро ответил Коля. – Как продвигается следствие?
- Да, вроде, неплохо. Вот отравительница. Чистосердечно призналась.

- Отлично. Я был в курсе. Лютов звонил, ты звонила. Мы обыск уже произвели, яд и халат изъяли – мать ее показала, где искать. Отправили на экспертизу. Заходите! – крикнул Коля в коридор. Вошли двое молодых парней в полицейской форме. - Уводите! – Кивнул на Анну.
Когда их шаги затихли, Коля сел на место Анны, погасил улыбку и сказал серьезно:
- Не она главная отравительница.
- Мне тоже так кажется, - сказала Люся.
- Отравление – эмоциональное преступление, чаще всего совершается прекрасными дамами, - сказал Григорий и поднялся. – Ну, вы ищите женщину, а я съезжу к Лютову, отдам самогонку на анализ. Люсь, я возьму твой мотоцикл?
- Конечно. Если наденешь шлем и не будешь нарушать, гайцы не остановят и не оштрафуют.

- Надену и не буду.
Григорий ушел, и почти тут же послышался звук удалявшегося мотора.
- Люсь, мне тоже пора, - сказал Коля без всякого энтузиазма.
- А как же я…
- Слушай, у тебя такой помощник образовался… мне бы его в отдел. Думаю, вы с ним это дело сегодня же и раскроете.
- И тебе на блюдечке…
- С голубой каемочкой. – Коля подошел к Люсе, погладил по волосам, собранным в конский хвостик. – Люсь, а ты знаешь - я тебя в школе любил. В восьмом классе, кажется.
- Любил да не женился, - сказала Люся незло и смахнула его руку с головы. - Никто вообще в жены не взял. А теперь, когда я замуж вышла, всем вдруг стала нравиться. Прям через одного в любви объясняетесь.

- Ну… так сложилось. Прости и не грусти, Люська – завстоловой! – Коля слегка хлопнул ее по плечу. - Зато у нас с тобой сложился профессиональный тандем. Преступления щелкаем, как орешки! И это расщелкаем. Кстати, я сегодня не завтракал. Кофеём угостишь?
- Угощу. И даже с круассаном. Обожди, сейчас сама сделаю и принесу.
Когда Люся возвратилась в кабинет с подносом – бокал капучино и два круассана с сыром – Коля стоял у окна, наблюдая за синичками-лазоревками, игравшими в догонялки.
- Весна… пора любви моей, как говорится в песне…
- В песне, кажется, про осень говорилось.

- Неважно. Важно, что любовь и ненависть рядом ходят. Посмотри на Аньку… Я вот сейчас поем и кое-что тебе скажу. Сразу рассказывать не хочу, а то аппетит себе испорчу.
Коля потер руки, сел за стол, отхлебнул кофе, откусил хороший кусок от круассана и стал жевать – неторопливо, аккуратно, с аппетитом. Люся смотрела на него почти с материнской любовью – она обожала смотреть, как едят мужчины. Вспомнилось далекое детство, и отец за столом: он ел по-крестьянски неторопливо, с уважением к еде. Отчим ел по-другому – по-воровскому: быстро кусал, быстро жевал, будто боялся, что отнимут.
- Спасибо, Люся, добрая душа. Накормила, напоила. Еще бы спать уложила…
- Да ложись вон на диване, полежи, пока Григорий не вернется с результатами.
- А знаешь… не откажусь. С утра ношусь туда-сюда, как жучка в колесе. Сегодня только в отдел явился, сразу отправил стажера и двоих сотрудников на обыск…

- К Аньке, что ли? Стажера?
- А чего? Пусть привыкает. Обучается. Делов-то… Дом вверх дном перевернуть. Ломать – не строить, как говорится. Короче. Только я решил отдохнуть, сводки почитать, звонит шурин… или деверь… не знаю, как называется… короче, Славка – муж сестры. Говорит, приезжай, спасай, бандиты напали. Татары. Заблокировали проезд, подмогу вызвали, орут, пистолетами размахивают, а Славка один и без оружия. И не виноват - ехал по дороге, а они выезжали с заправки, должны пропускать тех, кто на главной, там еще треугольники «уступи дорогу» нарисованы.

У меня пукан взорвало – русских обижают! Я, знаешь ли, не расист, и вообще нейтрально к национальным особенностям отношусь. Но вступаюсь за обиженных. А в их роли часто именно русские почему-то. У других всякие там диаспоры, адвокаты, муэдзины, а у наших – только мы, доблестные полицейские.
Надо Славку выручать. Беру ПП-эсников, мчусь туда. Вижу – окружили его старенький «Ниссан» полированные «ауди» да «бэ-эм-вэшки». Мужики смуглые стоят, орут что-то на своем, тарабарском, руками мельтешат, Славке доказывают: он виноват, не пропустил – они выезжали справа. Я вычислил главного, показал ему удостоверение, ПП-эсников с автоматами и спрашиваю: ты права честно получил или купил? Он сразу заглох. Стоит, глазками узкоглазыми лупает.

Я показываю на треугольники на асфальте и говорю: ты «зубы дракона видел»? Он опять лупает, губами шевелит, наверное, переводит в уме с моего на свой. Я ему не дал опомниться и как заору: а сейчас зубы Коли «Не шурши» увидишь! И как лязгну на него челюстями! Он аж отпрыгнул метра на два. Мои парни заржали хором на всю улицу, а бандиты притихли, стоят в сторонке, не отсвечивают. Короче, заплатили они Славке за причиненное неудобство, мне за ложный вызов, ПП-эсникам за доставленное удовольствие, расселись по своим иномарками и пошуршали восвояси.
Коля счастливо расхохотался. Люся тоже посмеялась, потом вспомнила что-то, проговорила неуверенно:

- Коль, ты, вроде, сказать собирался нечто важное, когда я только вошла.
- А… ну да. Вчера вечером нас на трупы вызывали. Пушков опять не поехал, он, видите ли, занят подготовкой материалов в суд, а я, вроде, баклуши гоняю, и делать мне нечего, как по трупам без следака разъезжать. Ну ладно, отправились мы с Витькой Свиридовым за Пушкова отдуваться. Благо, дело простое - двое бомжей кони двинули неподалеку от молочного комбината. Бомжи знаменитые, постоянно там тусуются, подрабатывают на бухло и закусь – подай-принеси-разгрузи. Вова Чума и Петя Свисток.

Обычно причина кончины у бомжей одна из двух: или их третий собутыльник на тот свет отправил или сами до смерти упились. Но странно, что сразу двое. Свисток вообще не старый был, мог бы еще лет пять поскрипеть.
Осмотрели мы тела – следов насилия не обнаружили, зато обнаружили бутылку с остатками самогона. И ее, и тела отправили экстренной почтой Лютому. Думаю, он результаты с твоим Гришей передаст.
- Чой-то сразу с моим-то? – спросила Люся с поддельным возмущением. Честно сказать, она бы не отказалась, чтобы Гриша был «ее». Но… у нее есть Петя - не такой красивый, зато законный.

- Ну ладно, пошутил я. Хотя нет. Он же тебе помогает, вроде.
- Ну и что? Сейчас ОН мне помогает, потом я ему помогу. Люди должны друг другу помогать. Но погоди. Если ты подозреваешь самогон, то первый вопрос – у кого купили?
- Вот именно. У мертвых уже не просишь, надо у живых. Я давно знаю этих клиентов, стал дедуктивно рассуждать. Обычно с ними выпивал третий – Жорка Парамонов по кличке Беда. Кликуху еще в армии получил, мы вместе служили. Там когда по сирене поднимают, дежурный должен кричать «Тревога!». А Жорка недавно в часть попал, первый раз на дежурстве. Услыхал сирену, струхнул и заорал «Беда! Беда!». Так и прилепилось.

- Жорка - твой друг?
- Таких друзей – зА нос и в музей! – быстро ответил Коля. - В армии мы дружили, а после дорожки разошлись. Я пошел в менты, а он в бомжи. Квартиру родительскую пропил, оказался на улице. Хорошо, его подруга детства подобрала, Наташка Серёгина. Тоже бомжует, но не на постоянной основе. У нее я Жорку и нашел. Расспросил – как дело было, где купили, почему он живой, а они нет. Он сначала не хотел колоться. Я его припугнул, что пойдет главным подозреваемым, он опять струхнул, и рассказал. Самогон они не купили, а за работу получили.
- От кого получили - выяснил?

- Конечно. От Валерки Проскурякова. Он Чуме и Свистку за разгрузку ящиков заплатил. Они Беду третьим пригласили, но он пить не стал, к Наташке опаздывал, там и собирался надраться. Вопрос: где купил Валерка? Ответ…
- Неужели у Кабанихи? Крепнут у меня подозрения на ее счет. Анька, до твоего прихода, рассказывала про дочь ее, которую Степка соблазнил и бросил. Может, Валерка тоже там отметился в роли кобеля? Может, бабка таким способом всех обидчиков дочери на тот свет решила спровадить?
- Очень возможно. Во всяком случае бутылки с самогонкой идентичны. Я по фоткам сравнил. – Коля достал телефон, нашел фотографии, показал Люсе. - Смотри: та, из которой пил Кудинов, и эта – одинаковой формы, одинаковые крышки с названием одной фирмы.

- Валерку взяли?
- Вчера к нему в общагу наведались, да не застали. Сегодня он на работу не явился. Будем в розыск объявлять.
В комнате возникла тишина, подходящая для размышлений. Люся устремила взгляд в окно, где падали яблоневые лепестки, устилая землю розовым снегом. Когда-то она мечтала выйти замуж – непременно весной, в белом платье до пят и фате из кружев, и чтобы шли они с молодым мужем по цветущему саду, а им на головы падали, как снежинки, лепестки, обещая жизнь красивую и безмятежную.
Но не сбылось. Не было у нее ни платья, ни лепестков, ни мужа… То есть, мужа-то она нашла – с трудом и совсем не молодого… так - стоп! Переключиться. С личного на важное.

Что сейчас для Люси важно?
Правильно – разобраться, найти и наказать.
Ну, наказывать будет Коля, вернее – арестовывать и оформлять. Люся перевела взгляд на Колю, который мелькал перед глазами и был заметно неспокоен. Он решил использовать паузу в свою пользу: протопал от стола к окну, оттуда опять к столу, потом к дивану - уселся по центру, голову положил на спинку, руки раскинул, как крылья. Только собрался прикрыть глаза, когда услышал:
- У меня идея.
- Ой, правда что ль? – Коля поднял голову и хитро улыбнулся.
Он не особо верил в женский интеллект, тем более у завстоловой. Люська и в школе не отличалась остротой ума, хотя дело по обеспечению народа обедами смогла наладить. Но тут большого ума не надо – надо уметь готовить и подбирать персонал, а также разбираться в технологиях столовского производства да в бухгалтерии не быть профаном…

Что-то много условий набралось, дурочке было бы не под силу…
Все равно. Раскрытие преступлений – другая сфера деятельности, вообще другая данность, как небо и трава. Это вам не щи сварганить, здесь надо мозгами варить. Дилетантам соваться не стоит: без специального образования и опыта расследования не справятся.
В отличие от Коли. Он хоть «полицейских академиев не кончал» по его собственным словам, но колледж (раньше – техникум) по профессии оператор базы данных осилил. Начальный курс для оперативных работников закончил. В том году будет в юридический поступать, на заочное.

Но почему бы не послушать чужое мнение? Одна голова хорошо, а полторы лучше. Пусть девушка выскажется, может, случайно родит дельную мысль. В любом случае разговор надо продолжить, потому что если закончить, причин оставаться дольше не будет, и придется возвращаться на работу. А возвращаться ой как неохота!  В принципе, Люся – толковый собеседник, ничего откровенно глупого пока не сказала. К тому же в ее кабинете пахнет весной и выпечкой, а в его – прокисшим табачным дымом и арестантами, которые пропотели и провонялись.
И в-третьих - следует дождаться Григория с результатами анализов.
Причин для «остаться» больше чем достаточно – подытожил  Коля и спросил:
- Что за идея?

- Проверить Кабаниху. Позвоню ее сыну, Илье. Он зоотехником работает, наверняка доступ к препаратам имеет, в том числе ядовитым. Между прочим, когда-то давно он за мной ухаживал.
- Почему не женился?
- Красивая и смелая дорогу перешла. Прям как в песне. Я тогда еще переживала… А недавно его встретила и подумала – из-за кого переживала? Илья изменился, почти до неузнаваемости, хотя всего пятнадцать лет прошло-то. Раньше был нормальный парень, выше меня, на лицо неплохой. Сейчас - скукожился, сморщился… на гоголевского Акакия Акакиевича стал похож. Несчастный какой-то он, затюканный. У меня случайно его номер есть – на праздники мне цветочки в телефоне присылает.
- Может, Гришу сначала подождем?

- Зачем ждать, когда можно сейчас. Я его на понт возьму, будто мы уже все знаем. С Анькой сработало, с ним, думаю, тоже. Тем более, если он в деле.
Люся потыкала пальцем в кнопки телефона и поставила на громкую связь. После пяти или шести звонков слабый мужской голос ответил:
- Люсь, ты? Неожиданно. Как дела?
- У меня хорошо. А вот у твоей матушки, кажется, не очень.

- Да чтоб она вообще… провалилась… - Мужчина перешел на шепот. - Ой, плохо, наверное, про мать так говорить, но знаешь, Люсь, она меня замотала. То ей то укради и привези, то это. То комбикорм, то сено, то удобрения, то навоз. Мне противно воровать, а отказать не могу. Мать все же, что люди скажут… Она вот не боится разговоров. Меня из дома выгнала, комнату снимаю. Дочке своей, сестре моей, Таньке всю выручку от самогонки посылает, а с меня тянет – то на лекарства, но на ремонт. На шею села и ножки свесила. Не знаю, чем я ей насолил. Кто-то мне, давно еще, рассказывал под большим секретом, что родила она меня от изнасилования, потому и не любит. Ну а я-то чем виноват? Таньку родила от любимого. Потому и балует. А Танька эта знаешь чем занимается? Проституцией. С мужиками за деньги. И с матери еще имеет… Тьфу, зараза. Ой, прости, Люсь, что напрягаю, ты чего хотела–то?

- Илья, один вопрос – мать у тебя стрихнин когда-нибудь просила?
- Стрихнин? Нет. Зачем ей?
- Ну, может, в самогонку добавлять для крепости. Они же всякую гадость туда кладут. Может, и ядом не брезгуют.
- Нет. Мать не просила. А почему ты спрашиваешь?
- У нас… у Коли «Не шурши» труп… вернее, три трупа за один день образовались. Степка Кудинов и два бомжа. Все пили самогонку, у Кабанихи купленную.
Голос в трубке помолчал – Илья думал. Хоть и ненавидел мамашу, но по-тихому, и напраслину возводить не желал.
- Нет, Люсь, мать стрихнин не просила, врать не хочу.
- Жалко… то есть понятно. Будем разбираться. Спасибо, Илья, до свида…
- Подожди. У меня другой человек  просил.
- Кто?! – хором крикнули Люся и Коля.

- Ты вот сказала про Кудинова, у меня сложилось. Баба его просила – Катька. Помнишь, когда мы с тобой встречались, она меня от тебя отбила, а потом от ворот поворот дала? К Валерке перебежала. Потом от него – к Степке. Вот такая перебеженка. Или перебежчица. До сих пор красивая, хоть и беременная. Но не подумай, что я из мести на нее наговариваю. Она правда приходила и яду просила. Сказала – мышей травить. Мы тоже его применяем, против крыс. Они, сволочи, знаешь, какие хитрые – залезают в стойло к свиноматкам и присасываются к соскам рядом с новорожденными поросятами…
Коля перебил рассказ, который начинал затягиваться:
- Когда Катька приходила и сколько взяла?
- Да третьего дня. В субботу. Я насыпал немного в пакетик, грамм пять, не больше. Сказал – голыми руками не бери, только ложкой. Подмешай в сало, потом ложку выброси. Смотри сама не облизывай и Валерке не давай.

- Какому Валерке?! – опять хором спросили Люся и Коля.
- Дак… Проскурякову. Она, вроде, к нему вернулась. Я их недавно вместе видел – прогуливались вдоль Упёрты. Я в лодке мимо проплывал, с рыбалки возвращался.
- Она больше ничего не просила? – допытывался Коля.
- Просила. Купить у мамаши две пол-литры. Я ей все сразу и отдал. Прости, Люсь, не могу больше говорить, у меня овца рожает.
***


Квартира Степана Кудинова выглядела как портал в шестидесятые-семидесятые прошлого века. Люся сама в то время не жила, но обстановку помнила – когда она с матерью и отчимом переселилась в дом бабушки, маминой мамы. Постепенно все те мебельные, ковровые и посудные реликвии, достатые или достанутые… шутка… приобретенные по «блату», исчезли из Люсиного обихода, но увидев Кудиновскую обстановку, она будто словила дежа вю.

Знакомые все вещи: сервант с зеркальной задней стенкой, уставленный хрустальными рюмками и пыльно блестевшими чашками-блюдцами сервиза «Мадонна», жутко неудобный диван-кровать, прикрытый пледом в мрачную коричневую клетку, на стене ковер с персидским орнаментом по ядовито-красному полю, с потолка свисала псевдо-хрустальная люстра «Каскад», из спальни выглядывали олени с плюшевого коврика, висевшего над кроватью. Если бы Люся самолично не отнесла эти вещи из дома на помойку, подумала бы – они странным образом перекочевали сюда.
Застойную атмосферу квартиры оживляла вполне современного вида девушка – она сидела в кресле напротив окна и учащенно хлопала приклеенными ресницами. Она была заметно беременна и возмущена визитом Коли и Люси.

- Откуда я знаю, где Валера? Я вообще с ним больше не общаюсь. Сто лет его не видела.
- Ага, сто лет не видела, а три дня назад встречалась, - грубым тоном сказал Коля, подозрительно прищурился и просверлил Катерину взглядом.
У него был, по его собственному признанию, «глаз–алмаз», способный просверлить любого твердо-упертого подозреваемого и расколоть его на «чистуху». Однако Катерина «колоться» не спешила, наверное, его «алмаз» на нее не действовал по причине беременности, которая меняет женский психологический фон. Вот если бы ей захотелось соленых огурчиков, прям сейчас, прям вынь да положь, а то разродится раньше времени, он бы применил другой трюк, сказал бы: пока не признаешься, огурцов не получишь.

Нет, детей и беременных обижать нельзя, и чтобы добиться от нее правды, требуется предъявить нечто существенное. И это «существенное» надо было еще нащупать.
- Кто Степку отравил? – продолжил допрос Коля.
- Разве его отравили? – с ненатуральным удивлением спросила Катерина.
- Как будто ты не знала.
- Ну откуда…
- Оттуда - что ты его и отравила.
- Да с чего ты взял-то?
- С того, что ты стрихнин просила у зоотехника Ильи Хрякова. И самогонку.
- Не просила я ничего. Путает он. Из мести наговаривает. Я его бросила, а он до сих пор ревнует. – Катерина игриво поморгала ресничками в адрес Коли, пытаясь понравиться, смутить, сбить с толку.

Когда Коля брал след, сбить его было невозможно. Он чуял, что идет в правильном направлении, но отсутствие неопровержимых доказательств и ясного мотива замедляли движение. Значит, придется ходить вокруг да около и брать Катьку измором.
- Кажется мне, ты что-то недоговариваешь…
- Когда кажется – креститься надо, - нагловато сказала Катерина. Видно, почувствовала неуверенность противника и осмелела.
Недооценила она Колю.
- Отвечай быстро: пакетик с отравой куда выбросила – в унитаз?
- Нет, в мусор…- начала девушка и осеклась. Кажется, проболталась. И прокололась. Надо было ведро сразу на помойку вынести…
А в чем, собственно, ее обвиняют? Яд многие используют. Чего пристали? Чего явились?

Наступление – лучшая защита. Не от большого ума, но чисто интуитивно Катька пошла в психологическую атаку и начала орать, как баба на базаре:
- Давайте! Ищите! Что найдете, все ваше. Пакетик – еще не доказательство. К тому же мы тоже не лыком шиты. Сериалы смотрим. Донцову читаем. Обыск надо производить в присутствии свидетелей и с ордером на руках. У тебя ордер есть? Нет. Тогда проваливай! Вместе с Люськой своей. С какой стати она вообще сюда приперлась?
- С той, что Степка твой у меня в столовой скончался, от отравления, тень бросил – на меня и весь коллектив, - спокойно сказала Люся, не поддаваясь на Катькину провокацию. Если отвечать ей в том же духе, начнется ругань, расследование затормозится и может вообще обернуться в пользу Катьки – если в пылу ссоры она в драку бросится. Нарочно поранится обо что-нибудь и объявит себя потерпевшей.
Видимо, на то она и рассчитывала, потому что не собиралась угомоняться.

- И не надо на меня наезжать! – орала Катька. – Я беременная, а не дурная. Подумаешь, человек у нее в забегаловке скончался. Имидж ей испортил, видите ли. У тебя и без меня все испорчено! Ты просто завидуешь - я красивая и счастливая, а ты толстая и убогая. Ходишь с кислой мордой, будто мочой умылась. Вышла за плюгавенького, к тому же тюремшика, а я за красавчика. Сама бы подумала - зачем мне Степана убивать-то? Я от него ребенка жду.
- А вот и не от него, - послышалось из коридора, и в комнату вошел Григорий с папкой в руках. – Извините, без стука, дверь не заперта. Разрешите присутствовать?

Вопрос был риторическим и не известно к кому обращенным. Пока присутствующие обескураженно молчали, Григорий с видом Эркюля Пуаро, который всегда знает больше других, прошел к свободному креслу, устроился не спеша, открыл папку, достал какую-то бумагу.
- Так вот. Есть у меня для вас, Екатерина Павловна, любопытная информация. Пока я у Бориса Андреевича ждал результаты экспертизы, поинтересовался кое-какими вещами. В частности, медкартой Степана Кудинова. Где черным по бежевому написано, что кроме множества мелких и крупных недомоганий, страдал он варикоцеле. В переводе с медицинского на общечеловеческий означает варикозное расширение вен семенного канатика с левой стороны. Проще говоря, был он неизлечимо бесплоден.
Коля аж подпрыгнул на диване.

- Вот! – крикнул и победно глянул на Катьку.
- Это еще не все, - сказал Григорий. – По результатам анализов установлено следующее. Стрихнин, изъятый у Доброхотовой, был старый и недействующий. Стрихнин, найденный в бутылке Кудинова и у бомжей, идентичен и смертелен.
- Говори… - у Коли едва не вырвалось «с-с-стерва»… - говори, Катька, зачем мужа отравила?!
- Да не травила я… - Катька заерзала в кресле, пытаясь выиграть время… что-то придумать… оглянулась на балкон – может, убежать и спрыгнуть?
Нет, высоко, второй этаж, страшно…
Пока она искала отговорки и пути отступления, Григорий продолжил дело по ее разоблачению.

- У меня еще не все. На бутылках полно отпечатков. Если они совпадут с вашими…
Тут Коля повернулся с Катьке и быстро спросил:
- В перчатках сыпала яд?
- Нет, откуда… – тоже быстро ответила Катька и поняла, что опять прокололась. Второй раз и теперь по-крупному. Прям протокол с признанием подписала. Закрыла лицо руками, затряслась в фальшивых рыданиях.
- С этого места советую рассказывать все и без утайки, - сказал Коля спокойным, официальным тоном. – Признаетесь честно – суд учтет беременность и, может, даже глупость. Будете врать, упираться или молчать, получите по всей строгости. Доказательств на вас достаточно: свидетельские показания Хрякова, отпечатки на бутылках, пакетик в мусорном ведре, который мы сейчас найдем. Кстати, обыск проведем по всем правилам – понятые уже здесь, - кивнул на Люсю и Григория, - ордер привезет Свиридов.

- Я… я… согласна… Спрашивайте – отвечу. Не знаю, с чего начать.
- С того – как возникла мысль убить Степана Кудинова. Чья идея, план, подготовка. От этого зависит – пойдешь подельницей или паровозом. То есть организатором.
- Да он… он был организатором!
- Кто – он?
- Валерка Проскуряков, кто еще. Это он меня подбил. Воспользовался моим положением…
- Ребенок от него?
- От кого же еще? Со Степаном не получалось, вы сами слышали, он пустой. Ох, дура я дура… Да теперь что говорить. Степана назад не вернешь… Не хотела я. Честно. Валерка-черт попутал. Первая любовь. Говорят, не забывается. И ведь правда. После школы разбежались мы, да в прошлом году вот опять встретились. Увидала его, сердце дрогнуло, не смогла устоять. Люблю его, паразита. Вот и долюбилась, до тюряги.

Катька всхлипнула и только собралась разразиться слезами, Григорий прилопнул по столу ладонью. Катька вздрогнула и застыла с испуганным видом, наверное, ожидала, что он и ее сейчас прихлопнет.
- Сырость здесь не разводи, - строго проговорил Григорий. -Первым делом говори – где сейчас твой Валерка.
- В Зажопинке. Там у Степана дом. Развалюха. Номер четырнадцатый. Взял у меня ключи, сказал, там переждет, пока тут не утихнет.
Коля вышел в прихожую, позвонил Свиридову, приказал взять дежурный наряд  и отправляться на задержание. Потом принялся названивать следователю Пушкову, но тот не брал трубку. Пришлось Коле задержаться в прихожей, а Григорию продолжать допрос:

- Зачем понадобилось убивать Кудинова? Если уж прошлая любовь опять расцвела, развелась бы и выходила за Проскурякова.
- Да-а-а… - протянула Катька жалостливым тоном. - Тогда бы мне пришлось из этих хором, - она сделала округлый жест руками, - переселяться в общагу к Валерке, в клетушку три на три. Там пьянь, вонь и ругань. Все общее, ничего личного – ни кухни, ни душа. Ведь из-за жилья дело-то заварилось. Валерка давно мечтал заиметь свою квартиру, пожить как человек. Чтобы чисто и всё рядом – жена, ребенок, туалет. Бесплатно сейчас не дают, а заработать ему не светит. Вот и задумал провернуть убийство. Моими руками – в прямом смысле. Эх, наследила я. А он, вроде,  ни при чем.

Катька замолчала. По левой щеке ее из-под густо накрашенных ресниц скатилась слеза – крупная, черная, настоящая, не напоказ. Слеза Люсю растрогала. Стало Катьку по-женски жалко - беременная, несчастная, наивная. Придется ей переезжать из Степкиных «хором» в казенный дом, где «небо в клеточку, друзья в полосочку». Там и комнатка в девять квадратов покажется дворцом.
Вот дуреха. Не зря говорят: глупость до сумы и до тюрьмы доведет. Или это не про глупость… Неважно. Взяла бы Люся девушку под крыло, да Григорий строго зыркнул – запретил. Нельзя. Почует Катька слабину, тут же от показаний открестится, на расследователей наедет, какой-нибудь фортель выкинет, еще себя жертвой обстоятельств изобразит. Плавали – знаем. С этим контингентом только строгость работает.

- Выкладывай начистоту и без фортелей. Почему выбрали яд? Вы что – надеялись никто не узнает, кто и как отравил?
- Мы думали, все подумают на Кабаниху.
- Почему именно сейчас? – спросил Коля, входя в комнату и перехватывая инициативу у Григория. Все же именно Колесников здесь официальное лицо, ему и допросы проводить и лавры пожимать.
- Валерка сказал – сейчас самое время. Пока ребенок не родился, и Степка не узнал, что не его. Тогда бы меня выписал и с треском вытурил. А так…
- …ты – его. Мне одно непонятно: зачем вы бомжей-то траванули?
- Ой, тут вообще непонятки получились. Значит так. Я купила у Хрякова две бутылки и яд. Валерка сказал: стрихнин положи в одну бутылку – для Степки, другую оставь чистую – потом вместе отметим. Да чет отвлеклась я и забыла – в какую положила, в какую нет. Положила еще раз и в обе, для верности. А Валерку не предупредила. Поставила в холодильник.

В воскресенье Степка с мужиками в гаражах бухал, пришел поздно и сразу лег спать. Утром увидел в холодильнике бутылки, взял одну с собой – говорит, после работы выпью. И ушел. Потом Валерка явился узнать что да как. Ну… покувыркались мы в постельке. Я заснула, а он, видимо, вторую бутылку с собой унес. Я не сразу обнаружила, а когда увидела – бутылки нет, сразу ему позвонила. Он не отвечал. После, уже ближе к ночи, явился весь красный, напуганный.

Я тоже сначала испугалась, а он говорит: ничего не бойся, причастность отрицай, с беременных взятки гладки. Если про меня будут спрашивать… что вряд ли… но на всякий случай… говори: «у него дядька умер в Муроме Владимирской области, поехал хоронить». Сам взял ключ от Степкиного дома… да какой там дом – одно название… и ушел, даже не поцеловал на прощание.  – Катька состроила обиженные губы и залилась слезами – от жалости к себе.
***


Майский вечер опустил над городом мягкий черный занавес, усеянный созвездиями, которые перемигивались морзянкой под надзором круглолицей луны. Драма разыграна, спектакль окончен, действующие лица могут отдыхать – кто на нарах, кто, как Люся и Григорий, на деревянном диванчике, в саду за столовой. Здесь, вдали от шума привокзальной площади, которая никогда не спит, было  тихо, спокойно и безмятежно. Перипетии последних двух дней казались теперь далекими, неправдоподобными и вообще произошедшими не с ними.

На продолговатом, кустарно сколоченном столе, покрашенном веселенькой салатовой краской, стояли два полуполных бокала с капучино и блюдо с вартрушками.
- Представляешь, она плакала не по убиенному ею мужу, а по себе и, скорей всего, жалела, что преступление раскрылось. –  Люся недопонимающе пожала плечами и откусила от ватрушки.

- Преступление раскрылось в том числе и с твоей помощью, ты прям деревенский детектив, как Анискин, - сказал Григорий без улыбки, с ноткой уважения. Отхлебнул из бокала, помолчал, прочувствовал вкус. Удовлетворенно кивнул и продолжил:

- У Катьки этой типичная психология убийцы, называется эгоцентризм. А вообще - далеко не все убийцы одинаковы. На войне ведь тоже убивают, но там другая мотивация. Самое главное в убийстве – побуждающий мотив. Иногда он может послужить неким оправданием. В девяностых в Московской области орудовал печально знаменитый киллер Саша Солдат. Он работал на мафию, убивал конкурентов, таких же бандитов, как его хозяева. С одной стороны – жестокий убийца, с другой стороны… убить бандита, вроде, даже хорошее дело сделать. Он честно отсидел почти четверть века, пару лет назад вышел и исчез с радаров. Занялся мирной жизнью. Еще будучи в тюрьме, познакомился с женщиной по переписке…

- Их «ждули» называют. Я, кстати, одна из них.
Григорий чуть не поперхнулся.
- Правда, что ли?
- Правда. Со своим Петей познакомилась, когда он еще сидел. Потом вышел, поженились.
- За что сидел – знаешь?
- Ни за что. Сказал – по навету посадили. У кого-то что-то украли, на него показали. Без доказательств лишили свободы на три года. Я официальных запросов не делала, но думаю, не врал. Глаза у него такие жалостливые, как у больного теленка. Он вообще и ростом, и комплекции некрупный. Даже тщедушный. Такой ничего страшного сотворить не мог.
«Наивная», - подумал Григорий и промолчал.

- Поверила я ему и не ошиблась, - продолжила Люся с легкой гордостью. - Два года вместе живем, можно сказать душа в душу. Недавно к нам его племянник переехал, Сережа, сын Петиной сестры. Четырнадцать лет мальчику. Тихий, добрый, в компьютерах разбирается. С отчимом не поладил. Не знаю, что у них там произошло, но он не первый раз из дома сбегал. Мать, вроде, и не против – сына теперь ни кормить, ни одевать не надо. Больше на водку останется.
Григорий слегка кивнул – с пониманием или сомнением, и опять промолчал. Повернулся к Люсе, посмотрел на нее с минуту, и вдруг пронзило – он ее видел. В какой-то стране, в каком-то музее… Мария Магдалина… тот же бесхитростный, по-ангельски доверчивый взгляд теплых карих глаз, те же маленькие, мягкие губы, округлые плечи…

Зачем?
Зачем она вышла за другого, его не дождалась…
Нет. Не надо. Не сейчас.
Никогда.
Григорий тряхнул головой и отвернулся. Сказал в темноту сада:
- Люсь, ты красивая. Ну и что - что полненькая. Полнота – не порок, многие мужчины любят…
- Многих любят, а меня нет. – Люся вздохнула без печали. Отпечалилась уже на эту тему. Сколько можно. Продолжила: – Почти сразу после школы все подружки замуж повыходили, детей нарожали, а я одна как перст. Мне мамочка покойная все твердила – ты, мол, красавица, за тобой принц приедет. Вот я и сидела, ждала. Сначала принца. Потом хоть какого бизнесмена завалящего. Потом и на тракториста согласилась бы, да поздно уже было. Разобрали всех, даже горьких пьяниц.
Когда двадцать пять стукнуло, подумала – надо что-то делать. Пора невинность терять, а то поздно будет. Пришлось женатого искать, опытного. Несколько раз встречалась, просто из любопытства, да быстро закончила. С женатыми неинтересно. Я отбивать не могу и не хочу, а по-воровски противно. От безысходности в тюрьму написала. Мне Петя ответил, его жена сразу бросила, когда его загребли. Вот и встретились два одиночества…

- Извини, если разбередил.
- Да заросло уже, зарубцевалось. У меня сейчас лучше, чем у многих других. - Люся откусила от середины ватрушки, где был запечен творог, со смаком пожевала, проглотила. Улыбнулась. - Давай не будем о печальном. Давай о вкусном.
- Ватрушки со вкусом детства, - проговорил с полным ртом Григорий. Доел вторую и протянул руку за третьей. – Помню, в школе именно такие покупал. Любил их больше, чем котлеты в тесте. Сама пекла?
- Да. Сегодня пораньше встала и, чтобы отвлечься, занялась выпечкой. Бабушкин рецепт. Она в школьном буфете работала, сама вкусняшки пекла и продавала. Тетя Катя Гуреева, может, слышал.

- Конечно. Тетя Катя – школьная легенда. Я ее не застал, но слышал от старшеклассников – вспоминали ее добрым словом.
- Сорок лет отработала в школе. В конце уже печь не могла, но следила, чтобы ее рецепты не нарушали. Она и меня научила готовить сдобу. От того я и сама такая – сдобная. – Люся беззлобно  усмехнулась. – Я на бабушку не в обиде. Добрейшая душа. Мне ее до сих пор не хватает. И мамочки моей покойной. Она тихо скончалась, как ангел, во сне. От почечной недостаточности. В сорок восемь лет. Если бы не Лютов, она бы еще раньше умерла. Он ей практически два-три года подарил, постоянно забирал в больницу на гемодиализ.

- Кстати, про Лютова. Спрашивал – когда ты будешь забирать Стрельцовых?
- Ой да. С этим Степкой совсем из головы вылетело.
- А кто они – больные, что ли? Немощные? Куда их забирать – в дом престарелых?
- Нет, на кладбище. Это отец и дочь. Лежат в морге как невостребованные. Родных не оказалось. Выходит, я самая близкая. Лариска – моя школьная подруга. Матвей Сергеевич – одноклассник мамы. Буду похороны организовывать… Что с тобой? – встрепенулась Люся, заметив как Григорий прикрыл рукой глаза и вздохнул вслух. – Постой. А как твоя фамилия-то?
- Стрельцов я.
- Ой, Божечки… Так это твои…
- Отец и сестра. Почему они вместе умерли?
- Убили их.