Простенько так

Расставание

Она проснулась от звуков его дыхания. Он дышал ровно, спокойно, как дышат во сне здоровые люди. И этот звук — тихий, влажный — вдруг стал невыносим. Она лежала, глядя в потолок, и считала вдохи. На сорок седьмом поняла: больше не может.

Он лежал на спине, откинув руку. Та самая рука, которая три года назад нашла её локоть в переполненном вагоне метро. Тогда ей показалось, что он знает, куда прикасаться, чтобы человек не отпрянул. Сейчас она смотрела на эту руку — тёплую, с чёткими венами — и ничего не чувствовала. Ничего.

Осторожно, чтобы не скрипнула кровать, она села. Ноги нащупали тапки. На кухне у окна висела его рубашка, выстиранная ею вчера. Хлопок уже высох, но воротник всё ещё был влажным на ощупь. Она погладила воротник пальцами.

Он проснулся пять минут спустя. Соседняя подушка была пуста, но ещё хранила форму её головы. Он накрыл эту вмятину ладонью — там было тепло. Потом по запаху кофе нашёл её:

Она сидела на подоконнике, кутаясь в его старый свитер.

— Не спится? — спросил он.

— Так.

Он знал это «так». Оно означало: «не задавай вопросов, на которые я не хочу отвечать». И всё же спросил:

— Ты чего?

Она посмотрела на него. У неё был взгляд человека, который хочет запомнить лицо, потому что знает, что больше его не увидит. Но сказала другое:

— Кофе будешь?

Когда он вошёл на кухню, она уже наливала кипяток. Кофейник был с трещиной — она уронила его месяц назад, и они так и не купили новый. Он тогда сказал: «Ничего, это даже красиво». А она подумала: «Ты не понимаешь. Трещина — это место, откуда однажды всё начнёт разваливаться».

Она подала ему чашку.

— Ты говорил у тебя сегодня опять дела, — сказала она. — Не забудь про зонт.

Он улыбнулся. Улыбка была такая же, как три года назад: чуть кривая, мальчишеская. Она знала эту улыбку до миллиметра. И вдруг отставила свою чашку.

— Я не могу больше, — сказала она. Почти без голоса. Одними губами.

— Что именно? — спросил он. И тут же пожалел. Потому что вопрос прозвучал холодно и одновременно наивно.

Она молчала. Смотрела в окно. За окном серое утро примерялось к городу: сначала тронуло крыши, потом деревья, потом мокрый асфальт.

— Я устала, — сказала она наконец. — От тебя. От себя.

Он хотел спросить: «А в чём разница?» — но не спросил. Потому что разница была, и он её понимал.

За тонкой стеной сосед включил телевизор. Женщина в телевизоре сообщала, что сегодня в городе ожидается небольшой дождь и юго-западный ветер. Кому-то это было нужно. Кто-то готовился к этому дождю, выбирал зонт, планировал маршрут, чтобы не промокнуть. А здесь, на кухне с треснутым кофейником, время остановилось.

Он смотрел на её пальцы — они сжимали край свитера. Серый, с катышками. Его свитер. И вдруг он понял: она носит его не потому, что он тёплый или что в нём есть что-то от него. А потому, что он уже не его.

— Хорошо, — сказал он. — Я соберу вещи сегодня.

Она кивнула. В её глазах была сушь. Всё сгорело.

Он умылся, оделся. В прихожей взял ключи, но тут же положил обратно. Она не вышла проводить. Но когда дверь закрылась, подошла к вешалке, сняла его пальто, которое он не одел, и прижала к лицу. пальто пахло табаком, и она окончательно поняла, что он никогда не.вернется

Спускаясь, он пересчитывал ступеньки. Он знал их все. И каждый раз, когда доходил до третьего этажа, у него на секунду закладывало ухо. Она смеялась: «У тебя давление». А он знал, что это не давление, это просто место, где сердце спотыкается.

Сейчас сердце не споткнулось. Он прошёл третий этаж, не заметив. И только на улице понял: споткнуться было не обо что. Потому что все осталась там — в квартире с треснутым кофейником и его свитером на её плечах.

Он пошёл к метро. Дождь начался, когда он дошёл до угла дома. Мелкий, противный. Он не ускорил шаг. Зачем?  Его никто не ждал.