Мои воспоминания 4 часть

         В школу я ходила с неохотой, Успенка резко отличалась от Глиэрки. Там было всё просто, без напряга, говорила от души, смеялась естественно. В Глиэрке я научилась быть искренней, не проходить мимо, если кому-то была нужна помощь и делиться последним. В Успенке не было той теплоты и доброты, к которой я привыкла. Но делать нечего, не возвращаться же обратно, хотя, может быть так и надо было поступить. Мои новые одноклассники одевались модно и в карманах у них было не пусто, я же, после смерти мамы, не могла себе позволить просить отца, купить мне обнову или дать больше сорока копеек, которые он давал мне каждый день, на проезд десять копеек и тридцать копеек на обед. И часто я донашивала вещи старшей сестры, на меня смотрели свысока, как на бедную овечку, наверное потому, что их родители работали на высоких постах, а мой отец был простым шофёром, которым я гордилась очень и любила нго. Я голову не опускала, просто не общалась с ними и всё. Конечно, были у меня две, три подруги, с которыми я подружилась, но это было далеко не то, что было в Глиэрке, где была одна дружная семья.   
     Папе было тяжело и работать и вести хозяйство, и однажды он предложил мне бросить школу и сидеть дома, стирать, готовить, убираться и смотреть за младшими братьями и сестрой. Потом, я став взрослой, поняла, что папа подводил меня к разговору о женитьбе. Жена его брата нашла папе женщину, которая согласилась выйти замуж за отца. Своих детей у неё не было и была она младше папы на шестнадцать лет, как и моя мама. Мне тётя объяснила, что мужчина не может оставаться один, что ему нужна женщина, да и сестрёнка с братьями ещё маленькие. Им надо готовить, стирать на них...
в общем, бросить школу я не могла, на что отец и рассчитывал, я согласилась на его женитьбу. Только со дня смерти мамы прошло всего пол года, жизнь не стояла на месте, живым надо было жить дальше. В доме провели небольшой праздник, но на тот праздник я не пошла. Я не могла, я просто не могла там быть, будто предавала память матери и дома оставаться тоже не могла. Я просто пошла на кладбище, на могилу мамы. Не помню, что я ей говорила, помню просила прощенье и сильно плакала. Потом бродила по улицам, как неприкаянная. Вечерело, пришлось возвращаться домой, дома была идеальная чистота. Уж что-что, а убираться и стирать, мачеха очень любила и делала она это, как-то фанатично, будто в последний раз. Сильно устав, я легла и уснула. Утром на столе стоял завтрак и горячий чай. Поев, я побежала в школу. Когда вернулась, мачеха позвала меня, что-то говорила и в конце, попросила называть мамой, у меня стоял ком в горле. Я ей ничего не ответила, но мамой я её так и не смогла называть. Да и с приходом мачехи, я старалась меньше бывать дома.
      К тому времени, муж сестры закончив аспирантуру, вернулся в Ташкент, им дали двухкомнатную квартиру там же, на Чиланзаре, где я часто и оставалась. У сестры рос славный сынишка, которого так и не дождалась моя бедная мамочка. Окончив седьмой класс, на летние каникулы я устроилась работать в детскую больницу, где работала моя мама, конечно, возраст не позволял мне работать, но в память о маме меня приняли на работу. А устроилась я работать, чтобы приодеться к школе, да и дома меньше бывать. Меня приняли санитаркой и я часто оставалась и на вторые сутки, чтобы больше заработать денег. Заработала я за лето очень хорошие деньги по тем временам, целых двести рублей. В те голы, барахолка находилась на Куйлюке. Мы с отцом поехали туда, чтобы купить болоневый плащ, очень модный во второй половине шестидесятых. В магазинах его просто не было, а как он попадал в Ташкент, я не думала. Китайские вещи появились и их охотно покупали. Там же мы с отцом купили китайскую кофту, крупной вязки, дипломат и осенние туфли.
     Если помните, рукава плаща заворачивали и рукава кофты были видны. Мода...ничего не попишешь. Так, в новых вещах, я вошла в класс, самой стало неприятно, одеть обновки, чтобы на тебя посмотрели по другому, ну...как на равную. Но чуда не произошло.
      - Ну и пусть. Как жила без них, так и проживу дальше, - подумала я об одноклассниках.
     И ездить в Глиэрку я не переставала. Наверное я была симпатичная или уже повзрослела, а может это просто молодость, но я ловила на себе взгляды молодых парней. Я смущалась, но мне было приятно, всё таки мне было почти шестнадцать лет. Напротив нашего дома, в пятиэтажном доме, жил парень, высокий, с голубыми глазами и русыми волосами. Я обратила на него внимание, так как он был похож на моего любимого актёра, Олега Стриженова. Сознаюсь, он мне очень понравился, думаю, я ему тоже, потому что проходя мимо, он смотрел на меня, как-то особенно, поверьте, женщины это чувствуют. Однажды, придя со школы, я увидела, как этот парень сидит у нас во дворе и разговаривает с моим братом. И когда Коля (так звали этого парня) ушёл, брат сказал:
     - Кажется ты ему нравишься, он только о тебе и говорил. Может морду ему набить?
     Я зарделась и даже испугалась, хотя мы с братом были очень дружны и доверяли друг другу. Но с Колей мы стали дружить. Мы ходили в кино и держась за руки, гуляли по улице. Наверное это и есть седьмое небо счастья, или это была первая детская любовь? Он был русским, я узбечка, но в то время это не имело никакого значения.
     Проходили дни, в наш дом культуры часто приезжали артисты кино, популярные в те годы. Так, приехала Лидия Смирнова, у меня даже сохранилась фотография, где я брала у неё автограф на карточке с её изображением. Однажды приехал Владимир Коренев, а фильм "Человек амфибия" вызывал просто ажиотаж. От встречи с ним все были в полнейшем восторге. Как же он был красив, высокий, с неординарной внешностью, да ещё знаменит. Потом приехал Радион Нахапетов, но знаменитым артистом он тогда ещё не был, в отличии от Коренева и зал был полупустым. На что Нахапетов, спустившись в зрительный зал, сказал:
      - Вот если бы приехал к Вам на встречу Вицин или Никулин, зал был бы переполнен.
     Все засмеялись и встреча прошла неожиданно тепло. Через день, я раздобыла телефон его гостиничного номера и набравшись смелости позвонила, сказала, что я его поклонница, до сих пор не пойму, как, а главное зачем, я это сделала. Но сделала и Нахапетов предложил встретиться, уж не знаю почему, скорее всего из любопытства. Ноги дрожали, когда я подходила к летнему кафе. Мы сидели недолго, выпили бутылку лимонада и всё. Он сказал, что ему очень понравился наш город и люди живущие здесь.
     - А ещё фрукты и бахча и...девушки красивые в Ташкенте, - улыбнувшись сказал Родион.
     Сравнение конечно было смешным. Скорее всего Нахапетов сразу же забыл эту встречу, чего не скажешь обо мне, так как я помнила об этом очень долго. Я рассказала о встрече с артистом подругам, но мне конечно не поверили, только встреча была и было это наяву.
     У меня были длинные, прямые волосы и очень густые, а я так хотела короткие кудряшки. И вот я стала уговаривать папу, чтобы он разрешил мне их отрезать. Он был непреклонен. Я уговаривала его целый месяц, говоря ему, что от тяжести волос у меня часто болит голова. И папа наконец сдался.
     Ура! Я пошла в парикмахерскую, нет чтобы взять ножницы и самой отрезать. Когда в парикмахерской, мастер узнала, зачем я пришла, она наотрез отказалась резать мне волосы.
      - Это варварство. Нельзя портить такую красоту. Многие мечтают о таких волосах, а ты хочешь взять и отрезать? - искренне возмутилась девушка.
     Но я настаивала и парикмахерша наконец согласилась и взяв в руки  большие ножницы, глубоко вздохнув, сначала отрезала одну косу, потом другую.  Косы тяжело упали на пол. Распустив мои волосы, она их подровняла, голова стала сразу такой лёгкой. Я была в восторге от своей новой причёски. Первым делом сокрушались мои учителя, особенно педагог по фортепьяно.
      - Дурочка. Что же ты сделала? Все мечтают о таких волосах, а ты отрезала такую красоту, - говорила она.
     Ну и одноклассницы с удивлением смотрели на меня, кто-то свысока, кто-то с сожалением, но мне было всё равно, главное нравилось мне. И гардероб мой был, мягко сказать, скудным, но я не унывала. Из вещей, оставленных сестрой после свадьбы, я мастерила себе одежду. Нашла шерстяное платье-гафре и отделив от него юбку, разгладила. Получился классный материал, гафре до конца не разгладилось и поэтому казалось, что материал в мелкую складочку. Я сшила коротенькое платье, спортивного покроя, с погончиками на плечах, пришитые пуговками. И ещё пришила нагрудные кармашки и тоже пришпандорила на них пуговички. Получилось классно и модно. В шкафу я нашла две юбки, из плотного драпа, жёлто- коричневого цвета и из крупного вельвета, тоже темно-коричневого цвета. Из драповой юбки я смастерила безрукавку и пришив впереди планку, к ней пришила крупные пуговицы, как отделка, отрезав их от старой кофты. Юбку из вельвета, я укоротила и из оставшегося куска пришила хлястики, порезав на узкие ленточки, как у ковбоев штаны. Получился классный ансамбль, то что я сама перешиваю, никто не знал, но всем нравилось. Вот так я и выстраивала свой гардероб. Еле доучившись до девятого класса, я решила уйти с Успенки, уж очень достала напряжённая, неискренняя обстановка, к которой я привыкла в Глиэрке. Впервые в жизни, я принимала решение сама. Директрисойв Успенки в те годы была Юлдашева Зульфия (отчество забылаа)  Она не хотела меня отпускать и  вызвав отца,  попросила его уговорить не бросать школу.
      - Поговорите с дочерью, девочка одарённая, да и узбеков в нашей школе должно быть больше, - сказала  Юлдашева.
    Папа меня долго уговаривал, но я была непреклонна и папа понял, что мне здесь действительно плохо. Не знаю, что мной тогда руководило, но я пошла в простую, общеобразовательную школу. Сейчас я свои действия объяснить не смогу, но до сих пор я рада, что сделала такой выбор. В этой школе я действительно нашла настоящих подруг и друзей, с которыми, Вы не поверите, я встречаюсь до сих пор, а прошло более полувека. И каждый год, в первую субботу сентября день встречи одноклассников, наш день.      В этой школе не было никакого высокомерия, никакого пафоса и кокетства или фальши, от которых я бежала из Успенки. Девятый и десятый класс, я училась в этой школе, встретили меня и ещё четверых новеньких девочек, любопытными взглядами. А узнав, что я перевелась из лучшей музыкальной школы города, на меня смотрели с особым уважением что ли...а может думали, что я сумасшедшая. Но тем не менее, я сразу подружилась с одной из новеньких девочек, которая пришла сюда вместе со мной. Она была тихая и скромная и была полной противоположностью мне. Никогда не была тихой.
     Я часто оставалась у неё дома, даже с ночёвкой, с появлением мачехи, не хотелось оставаться в своём доме. Семья Ларисы, так звали мою новую подругу, была настолько доброй и простой, что уходить из этого дома, просто не хотелось. Лариса была неразговорчивой, часто бледной и немного странной. Но мы с ней очень подружились, а её маму, Викторию Францевну, я просто обожала, она стала мне тогда второй мамой. Скорее всего, она была немка и была настолько добрым и душевным человеком, что ей можно было рассказать обо всём. Ещё у Ларисы были брат, сестра и сестрёнка, ну что за люди, одно обаяние. Таких людей сейчас нет, их не интересовали ни роскошь, ни богатства, ни модная одежда. Дом был из женного кирпича, добротный и большой по тем временам. Четыре комнаты, с высокими потолками, с признаками увядания былой роскоши, где стояли две никелированные кровати и старенький шифонер. Был ещё большой двор с плодовыми деревьями и виноградником, плодами которого мы часто и завтракали. А вот радости и тепла в этом доме было предостаточно. Никогда не было слышно ни криков, ни ругани. Забегая вперёд, хочу сказать, что по прошествии многих лет, будучи уже замужем, я решила навестить Ларису и её семью. Когда я вошла, Виктория Францевна, увидев меня, заплакала, я была удивлена, но женщина рыдая, сказала, что Ларочки больше нет...
     У меня подкосились ноги, меня будто кипятком обдали. Слова застряли в горле, слёзы лились из глаз, я ничего не могла понять. Немного успокоившись, Виктория Францевна рассказала:
      - Лариса прилегла на диван отдохнуть, но больше не проснулась, сердце остановилось, а ей было всего тридцать лет.
      Мы долго сидели обнявшись и плакали, вспоминая Ларочку. Когда я уходила, Виктория Францевна крепко обняла меня.
      - Приходи ещё дочка, я будто Ларочку увидела, с грустной улыбкой сказала она.
       Уходила я с тяжёлым сердцем, но твёрдо знала, что сюда я больше никогда не вернусь, слишком тяжело было видеть страдания этой добрейшей женщины. И всё же я вернулась сюда, аж через сорок лет. Дома уже не было, на его месте красовался двухэтажный особняк. Куда выехали и живы ли прежние хозяева, мне никто так и не ответил. Жизнь...что ж так бьёшь нещадно...