Мои воспоминания 10 часть

       В молодости кажется, что она никогда не кончится, какая наивность. Как-то в очередной раз, поссорившись с мачехой, я взяла маленькую сумочку и вышла из дома. Куда идти, я не знала.
       - Мама, мамочка, где ты? - прошептала я.
       Слёзы текли и я молча шла по улице, брат был в Туркмении, работал военным дирижёром и там проживал с женой и маленьким сыном. Сестра жила в Намангане. У каждого своя семья, нужна ли я им... Лето, жара, я не осознавая, приехала на вокзал и взяла билет до Намангана. Поезд уходил вечером и утром прибывал на место. Билет стоил всего семь рублей, даже в те времена, это было недорого. В поезде встретила знакомого, который закончил автодорожный институт и ехал на практику в Наманган, строить дороги. Вместе было веселее, болтая обо всём и ни о чём, ночь и дорога казались короче. Доехав до города, мы попрощались, ему нужна была какая-то организация, а мне надо было ехать дальше. А дальше, это посёлок Касансай, Чустского района. А адрес...адреса я не знала, только имя родственника мужа моей сестру Саноат, правда мы её звали Соня. Почему Соня, теперь и не знаю, наверное с малых лет, так привыкли. Так вот, звали родственника мужа Сони, Мелихонакя и всё. Просто села в поезд и поехала на деревню к дедушке. Сев в поселковый автобус, я поехала в Касансай, Чустского района. К своему удивлению, я увидела жителей посёлка, как если бы я оказалась здесь до революции. Хиджабов не было на женщинах, но были белые платки, которые закрывали всё лицо и рукава на чёрных платьях, закрывали даже пальцы рук. Летом, они ходили в ичигах и калошах. Мужчин без тюбетеек почти не было, в те времена Наманган ,,держал" некий Адылов и его там боготворили и побаивались. На меня все оглядывались и посматривали косо, зло сверкая глазами. Конечно, коротенькая красная юбочка и удлинённый, светло-розовый пиджак из льна, без рукавов, которые я сама и сшила. И распущенные длинные волосы, в стиле, аля Анжелика. Но я нашла адрес, вернее дом Мелихонакя, который искала. Это было нетрудно, посёлок небольшой и жители знали друг друга. Я зашла во двор и спросила сестру. Мне сказали, что она у родственников и сейчас её позовут. Вдруг вбежала сестра и увидев меня, с округлёнными, удивлёнными глазами, плюхнулась на топчан.
       - Что случилось? Почему ты здесь? - воскликнула она.
       - И я рада видеть тебя. Да ничего не случилось, просто в гости к тебе приехала, нельзя? - невозмутимо ответила я.
       - Как тебя ещё не закидали камнями? - выпалила она.
       - За что? - с удивлением спросила я.
       Выдохнув, Соня схватила меня за плечо и буквально втащила в комнату. Открыв шкаф, достала платье с длинными рукавами и узбекские женские шаровары-лозим и заставила меня переодеться. Ох, как мне не хотелось этого делать. Но не уезжать же обратно. Увидев мои ухоженные руки и яркий маникюр, Соня взяла в руки ножницы. Она хотела отрезать ногти и стереть лак красного цвета. Тут я возмутившись, наотрез отказалась, спрятав руки за спину. И пригрозила, что если она будет настаивать, я развернусь и уеду, Соня сдалась.
      Она водила меня по родственникам, знакомила с ними, показывала всю красоту края, а красота была просто потрясающая. Вокруг горы и маленькие ручейки, плодовые деревья и однобокие дома сельчан. Люди правда были молчаливые и угрюмые, но не злые, как показалось вначале. Со всех дворов пинносли в ляганах еду, лагман, кавардак, в косушках шурпу, это потому, что гость из Ташкента приехал. Такой обычай не только в Намангане, но по всей Ферганской долине. В этом выражалось гостеприимство нашего узбекского народа. Долго выдержать я там не смогла. Прожив неделю, пряча руки с маникюром, я еле выдержала эту неделю и засобиралась домой. А ещё, я ведь папе ничего не сказала, он наверное с ума сходил, не зная куда это я делась. Но Соня, узнав, что я уехала из дома, ничего никому не сказав, послала папе телеграмму, чтобы он не волновался. Вот конспираторы. Попрощавшись с ней и переодевшись в свою одежду, я села в автобус, до которого она меня проводила и поехала в Наманган. Там я зашла к другу, посмотреть, как он устроился. Он отпросившись у начальника, решил прогуляться со мной по городу, показать его достопримечательности. Затем перекусив в кафе, мы поехали на вокзал, Латиф, так звали моего друга, посадил меня на поезд, попросив проводника присмотреть за мной и попрощавшись, Латиф ушёл. А я благополучно вернулась в Ташкент. Вот так кончилось мое второе путешествие и бунтарство. Первое было в Баку.
       Память возвращает меня в те годы, когда мы остались без мамы, а её место заняла беспринципная, циничная и жестокая женщина. Да и женщиной то её назвать было трудно, бульдожье лицо, алчные глаза, и руки...беспокойные, вечно в движении. Объяснить это трудно, но однажды, придя с занятий домой, я обнаружила своего братишку Фурката, а он остался сиротой в пять лет, в маленькой комнате, в детской, на тот момент братику было уже шесть лет. Мачехи дома не было, а Фуркат сидел и держал левую руку у груди, в глазах был такой страх, что стало страшно и мне. Я подскочила к нему и то, что я увидела, повергло меня в шок. На руке, с тыльной стороны, там, где проходят вены, был огромный ожог. Это и ожогом назвать было трудно, на руке не было ни кожи, ни мяса, а виднелась белая кость. Не понимая, что происходит, я подняла его на руки и побежала к тёте Даше, она была очень доброй и даже заговаривала боль. Но в тот момент я об этом не думала, просто умоляла её помочь. Фуркат не плакал, у него был болевой шок. Тётя Даша намазала на лист гусиный жир, приложила к руке и что-то прошептав, перевязала брату руку. Я долго просила брата рассказать, что же произошло. После долгих уговоров, он сказал, что мачеха приложила к его руке очень горячий утюг.
       - А ещё, когда она меня купает, обливает очень сильно горячей водой. И говорит, если я кому-нибудь расскажу, она меня убьёт. И кушать не даёт, - рассказал он, наконец заплакав.
       Я была не в себе. Значит вот как она издевается над ребёнком, с которого мама пылинки сдувала?
       - Она что, садистка? Или может больнаая на голову? - прошептала я, поднимая Фурката на руки и унося домой.
       Я была вне себя от ярости. Мачехи ещё не было дома, она всегда запирала свою комнату на ключ, хотя при маме никаких замков в доме не было. У нас ворота то на ночь часто не запирались, забывали. Посадив брата за стол, я в ярости выбила дверь, ударом ноги и зашла в комнату мачехи, в которую запрещалось заходить. Что значит редко бывать дома. Заглянув под кровать, я нашла там в кастрюле яйца, хлеб, жареную курицу и прочие продукты. Всё это я вынесла из её комнаты, поставила на стол и заставила Фуркатаа есть. Он был очень голоден, но ел с опаской, со страхом в глазах. Что же эта фурия сделала с братом, если он даже есть боялся? Пока он ел, я стала выкидывать вещи мачехи во двор. Вдруг приехал папа на обед и увидев, какой я устроила погром, приготовился меня ругать. Но я опередила его и рассказала, что творит мачеха, папа не мог поверить.
        - Не может женщина так поступать. Она же говорила, что любит детей, - удивился отец.
       Пришла мачеха и стала оправдываться, сказав, что нечаянно задела горячим утюгом руку ребёнка. И никогда не купала его в горячей воде.
 О Ааллах...какой циничный была эта ведьма и очень жестокой. И каким же был доверчивым отец. Но я настояла, чтобы эта женщина убралась из нашего дома. Я была настойчива и папа согласился. Вызвав грузовую машину, он загрузил вещи и отправил мачеху домой. Но продержался папа недолго, всего два месяца, видимо...это я потом уже с возрастом поняла, отец любил эту женщину, как говорится, последняя любовь, на закате жизни. Чем она его взяла, если он даже не видел страдания своих детей? Вернувшись, мачеха пообещала впредь так не делать. Ах, папа, папа...как я потом пожалела, что согласилась, чтобы она вернулась. Но смотреть, как мучается отец, привыкший к этой женщине, тоже было тяжело. Вроде, после того случая, мачеха немного изменилась, но верилось с трудом. Я поставила условие, если что-то подобное повторится, она уйдёт из нашего дома и уже безвозвратно. Но тот эпизод до сих пор не уходит из моей памяти, откуда в людях такая жестокость? Этого я понять никогда не смогу.
       Стоим мы как-то у входа в Консерваторию, рядом со мной мои подруги, Диля Рахматуллаева и Лида Мухамедзянова. с Дилей я училась в Успенке, Лида жила напротив моего дома, в пятиэтажке, которую почему-то мы называли, горбатым домом. Может потому, что он был полукруглым, кто знает. Вдруг подходит к нам мужчина и говорит:
      - Девушки, я помощник режиссёра, нам нужны три девушки, с длинными волосами, надо в музее прикладного искусства демонстрировать старинные украшения Узбекистана.
       Мы переглянулись и немного подумав, согласились. Он попросил нас подойти на следующее утро, к музею прикладного искусства, в национальных, атласных платьях. На утро, встретившись у Туркменского базара, мы пошли по улице Германа Лопатина, не доходя до Театрального института, с левой стороны и находился музей. Небольшое здание, с национальным орнаментом, напоминающий богатый особняк бая прошлого столетия. Мы вошли, нас уже ждали. Небольшая съёмочная группа, снимающая документальное кино. Нам дали старинные украшения, манисты, браслеты, на цепочке, переходящие к кольцам, диадемы и серьги, с натуральными камнями, ручной работы. Нас попросили надевать украшения и показывать друг другу, демонстративно улыбаясь и как бы хвастаясь. Было всего пару дублей, потом поблагодарив, нас отпустили. Много лет спустя, когда я была уже замужем, Соня позвонила мне и сказала, что видела меня с двумя девушками по телевизору. Мы демонстрировали старинные украшения. К тому времени я уже успела и позабыть этот эпизод своей жизни, но я была приятно удивлена.
       С ансамбля я ушла, времени не хватало, учёба, работа, занимали много времени. С Шухратом мы часто встречались и отношения наши были друдескими. Однажды он познакомил меня со своей младшей сестрой, она приехала из Джиззака и училась в ТашГУ, на филологическом факультете. Невысокая, красивая девушка, с чёрными волосами, дугой бровями и красивыми глазами, типичная таджичка. Мы встретились возле кафе Голубые купола и зашли обедать. Заказав лагман, мы сели за стол, лагман есть было неудобно, длинные полоски нежного варёного теста, предательски свисали между губ. Не затягивать же их, как макароны, которые мы когда в детстве, балуясь, всасывали. Пришлось есть подлив без теста. Сестра Шухрата мне сразу понравилась, скромная и молчаливая, мы с ней подружились. Замира, так звали её и Шухрат, пригласили меня на Первомайские праздники в Джиззак. Никогда там не была, да и интересно стало, как живёт мой друг и моя новая подруга. И так, взяв несколько вещей с собой, я поехала на автовокзал, который в то время находился на станции Самаркандской. Там мы должны были встретиться с Шухратом и Замирой, сесть в автобус рейсовый, курсирующий из Ташкента  в Джиззак. Ехали мы долго, часа три, а то и больше, болтая по дороге, мы наконец доехали до автостанции в Джиззаке. Там мы пересели в такси и чернз пятнадцать минут подъехали до красивого, по тем временам, большого дома. Меня представили родителям Шухрата и Замиры, сказав, что я подруга их дочери, о том, что я дружу с Шухратом, умолчали. Его родители, добрейшие люди, отец, директор школы, невысокий, полноватый, с залысинами человек, лет пятидесяти. Мама не работала, с очень добрыми глазами, средней полноты, похожая на татарку женщина, приветливо встретила нас. Замира сказала, что я буду спать в её комнате. Кроме Шухрата и Замиры, было ещё трое детей, старший их брат, Шавкат, сестра Назира и младший брат Марат. Младшему было шестнадцать лет и мы часто с ним болтали, очень умный, мог говорить на любые темы.
       - Знаешь, ты очень понравилась моим родителям и они хотят посватать тебя за моего старшего брата Шавката. Но я им сказал, что ты нравишься мне и если ты подождёшь три года, я сам женюсь на тебе, - сказал мне как-то Марат.
       Я засмеялась, ответив ему, что старше его, но парень на полном серьёзе, ждал от меня ответа.
       - Я подумаю, -  пообещала я.
       Обалдеть. Без меня решали мою судьбу. Демонстрация первого мая прошла в центре города. Это было конечно не так торжественно, как в Ташкенте, но очень по доброму тепло. Мне понравилось, главное, без суеты. После демонстрации, мы погуляли по городу, это был небольшой, но уютный городок. Сейчас его не узнать, разросся и стал красивее и намного больше.
       Через три дня, мы вернулись в Ташкент, впечатления остались добрыми, классно провели время, конспирировались так, что никто и не догадался, что Шухрат и я, больше чем друзья, хотя между нами ничего не было, он мне очень нравился.  Это было легко, ведь мы с Шухратом были просто добрыми друзьями. Я часто ходила к нему на квартиру, где он и ещё трое ребят снимали две комеаты у одинокой женщины, в небольшом дворе. Две комнаты, которые разделял небольшой коридор, комната, с никелированными кроватями, столом и стульями. Вместо шкафа на стене большие гвозди, куда ребята вешали свою одежду. Напротив жили ребята, один из которых учился на художника, Рафик, так его звали, татарин по национальности. Он больше походил на девушку, лицо во всяком случае. Нежное, светлое, с румянцем лицо и большие глаза, хотя был высоким и статным. Как-то он предложил мне написать мой портрет, как всегда, при виде меня он краснел и стеснялся. Но я согласилась, просто интересно стало, что из этого получится. С распущенными волосами, в летнем сарафане, я села на стул ему позировать. Шухрат сидел рядом, играя на гитаре, он тихо пел свои песни. У него был приятный, бархатный голос, он пел и пристально смотрел на меня, а я ему улыбалась. Как было легко и просто с ним, не надо было кокетничать и смущаться. У Шухрата был открытый взгляд красивых глаз. Как-то его пригласили сниматься в кино, где главную роль играл Отабек Ганиев, фильм назывался "Живёт такой парень" о комсомольской стройке и отношениях между молодыми людьми. Шухрат снимался в маленьком эпизоде, играл комсомольца на собрании. Этот фильм я увидела много лет спустя по телевизору, увидев знакомое лицо, мне стало не по себе. Но это было потом, а пока, мы просто наслаждались жизнью, молодостью. Часто засиживались в "Снежке", где встречались с друзьями, болтали и веселились. Портрет получился неплохо, но Рафик, будто извиняясь, сказал, что не смог уловить и отразить мой внутренний мир и взгляд получился не мой. В портрете огромное значение имеют глаза, вернее взгляд и если художник уловил этот взгляд, портрет получится. Но мне понравился рисунок, я попросила, чтобы Рафик его подписал мне на память.
     Учёба продолжалась, каждый день, мы проходили теорию музыки, вокал, дирижирование и фортепьяно. Этика, эстетика, психология, философия и в обязательном порядке хор. Перед сессией, мы с Норпошой оставались у Кнары и всю ночь усиленно занимались...вернее девочки занимались, а я спала. А на утро, на экзамене, мы в втроём получали хорошо или отлично, на что девчонки шутя возмущались,
       - Мы всю ночь зубрили, а ты спала, а четвёрку получила. Так нечестно, - говорила Кнара.
       На что я отвечала, что у меня язык подвешен и я если даже не уверена в ответе, спорю с педагогом так, будто я права. В Консерватории, около столовой, были ступени вниз, что там было, никто не знал, может подвал, на двери которого висел замок. Но это было место, где девушки курили и мы с Норпошой, как-то решили тоже попробовать это дело, так как Кнара уже курила. Мы же студенты, а значит взрослые. Вот мы с Норпошой спустились вниз, я достала из сумочки дамские сигареты Фимена, удлинённые, с коричневым фильтром. Руки тряслись, я никак не могла зажечь спичку. Кнара нам помогла это сделать, я поднесла сигарету ко рту, затянулась и...блин. Кнара не предупредила, что в первый раз это надо делать слегка затягиваясь, у меня голова закружилась, в глазах всё поплыло, душил кашель и желание становиться взрослой, враз пропало. Но запретный плод сладок, назавтра мы опять спустились вниз по ступенькам и так, как было вчера, уже не было. Мне понравилось форсить с сигаретой, но сильно я не затягивалась, голова кружилась.
      Как-то зайдя в аудиторию, где проходило хоровое пение, мы с Норпошой увидели, что кучка ребят разглядывали какой-то журнал. Ну из любопытства и мы подошли посмотреть. Только журнал захлопнули перед самым нашим носом, сказав, что мы ещё не доросли. Ничего себе. Мы уже и курить научились... ну почти, а тут опять запрет. Потом нам сказали, что это был журнал "Плейбой" а я то думала...