Мои воспоминания 15 часть

       Погода была уже по весенниму тёплая. Как я люблю весну, когда всё возрождается, просыпается и начинает всё вокруг цвести...сначала набухают почки на деревьях и сирени, расцветают нарциссы. Это похоже на чудо, как-будто всё просыпается после долгой зимы. Был четверг, шестое марта, я была на шестом месяце беременности. Встав утром, я проводила Баха на работу, немного прибралась. Уже несколько дней мы жили у Алика. Большой добротный дом, четыре комнаты и большая открытая веранда. Ляля ушла на работу, она работала в центре города, мастером в парикмахерской. Мне вдруг очень захотелось селёдки. Я оделась и вышла в магазин и уже предвкушала вкусный обед с варёной картошкой и лучком. Купив две селёдки и буханку хлеба, пошла обратно домой. Я дошла до калитки и вложила ключ в замочную скважину, как меня окликнул Бах. Я улыбаясь, повернулась к нему, рядом с ним шёл Алик. У них были очень серьёзные лица. Вдруг Бах как закричит:
           - Где ты ходишь? У тебя отец умер!
           Улыбка застыла на моём лице и я стала сползать по косяку двери. Меня подхватил Бах, но я била его в грудь и в истерике  кричала:
           - Нет! Нет! Я не верю! Это неправда! Неправда! Скажи, что это неправда!
           Я повторяла эти слова по несколько раз, Бах крепко прижав меня к себе, крикнул Алису:
          - Поймай такси, видишь в каком она состоянии!
          Я не помню, как мы доехали, в глазах было темно, воздуха не хватало, я думала, что никогда не доеду до своего дома. Когда мы вышли из машины, ворота дома были открыты настежь и во дворе было много народа. Войдя в прихожую, я села на стоявший у стены стул. Только увидела, внутри комнаты сидели женщины и среди них свекровь и бабушку Баха. Как я потом узнала, бабушка и привезла тело отца из морга. Она хотела договориться, чтобы его не вскрывали, но не успела. Приехала буквально через десять минут после вскрытия. Я ей была очень благодарна за это и часто потом об этом говорила в беседах с ней. Когда я, рыдая села на стул, Бах нагнулся и расстегнул сапожки на моих ногах и снял их. Я опираясь на кого-то, вошла в комнату. На полу, на постеленной постели, под накрытой простынёй лежал самый мой родной человек. Я опустилась перед ним на колени и рыдая, открыла его лицо... Любимые черты, они не изменились, как обычно бывает у мёртвого человека. Он будто спал, его густые брови почернели и лицо стало гладким. Я дотронулась до папиной руки... она была холодной и твёрдой. Вдруг мачеха откинув простынь обнажила папино тело до паха. Мне стало дурно, я в ужасе перестала даже рыдать. То что я увидела повергло меня в шок, от подбородка до паха был грубый разрез и крупные швы на нём. Я закричала и чуть не потеряла сознание. Сестра к тому времени вернулась с двумя маленькими детьми из Намангана. Она с негодованием посмотрев на мачеху, накрыла тело отца и стала поднимать меня с пола.
           Я вспомнила...когда семь лет назад умерла мама, сестра была на седьмом месяце беременности. Судьба... Та же участь ждала и меня, ведь и я была беременна и папа умер. Сестра плакала и причитала, просила меня беречь себя и ребёнка. Наверное я никогда больше не испытывала в жизни такого страшного горя, как потеря близкого, родного человека. Это страшно. Мысли путаются и всё происходящее кажется страшным сном. Нас вывели из комнаты и я с сестрой вышла во двор. Мне так же, как когда умерла мама, распустили волосы и так, как я была беременна, мне перевязали мизинец нитью от савана. Примета говорят такая, в чём я кстати убедилась позднее, потеряв ребёнка в четыре месяца, будучи беременной,  когда умер мой свёкор и мизинец мне тогда не перевязали. Папу решили хоронить утром следующего дня. Не были готовы какие-то справки. Ночью никто не спал, читали молитву и тихо разговаривали. Мы три сестры заходили к папе несколько раз за ночь, как бы прощаясь. Мне казалось, что всё происходящее сон, я скоро проснусь и увижу папу, живого и здорового. Но я осознала, что окончательно осиротела и приходить в этот дом в дальнейшем мне будет не к кому. Это суровая правда жизни и от этого моё сердце сильно сжималось и мне становилось не по себе, казалось, я умерла вместе с отцом. Раннее утро... папы больше нет и сестрёнка с братишкой рассказали, что накануне перед смертью, папе стало плохо и они вызвали скорую. Врач мачехе сказал, что в больницу папу везти бесполезно, он не доживёт до утра, на что мачеха дав врачу десять рублей, попросила его увезти и якобы у неё грудной ребёнок и с ним она поехать не может. Папу увезли в пятнадцатую городскую больницу. Братишка позже поехал его проведать, но в связи с карантином его не пропустили. Он даже перелез через забор, но дверь в отделение была заперта. Он стучал, чтобы остаться с отцом, его не пропустили. Он был ещё слишком мал...ах если бы был кто-то из взрослых. Потом уже мне рассказали, что папа в предсмертном порыве вскочил с постели и смерть застала его тогда, когда он встал, видимо им руководил страх смерти. Но не удержавшись на ногах, отец упал, падая он ударился о косяк кровати подбородком, от чего сильно прикусил нижнюю губу. Но мир не без добрых людей, рядом оказался старик, татарин и он, как мог удержал папу при падении, читая над ним шахаду (предсмертная молитва). Значит отец в последнюю минуту своей жизни был не одинок, хвала Аллаху. Но об этом мы молчали. Не устраивать же скандал в день похорон. Да и толку? Этим отца не вернёшь. Пока папу омывали, мужчины готовили носилки, куда надо было поставить тоут (гроб). Усопшего после омовения так оборачивают в саван, будто пеленают, как ребёнка, затем заворачивают, как в конверт для младенца, в большое покрывало, типа пододеяльника. А затем, постелив в тоут курпачу, соответственное этому тоуту и под голову положив ватную подушечку, кладут наконец тело и накрывают покрывалом. Это говорит о том, что человек приходит на этот свет ни с чем и его пеленают белой пелёнкой и уходит ни с чем, завёрнутый в белый саван-кяпан. А носилки перед тем, как положить в них тоут, оборачивают вокруг остатком материала от савана, оставляя лишь сторону со стороны ног усопшего. Поэтому мужчинам саван берут на пять метров больше, чем женщинам.  Когда отца выносили из дома, женщины стали громко плакать и причитать. И так, как отец был таксистом, было помимо прочего люда, много шоферов и таксистов. Гул от клаксонов стоял такой, что было слышно в соцгородке. И становилось жутко от гула. Так и проводили отца с сигналами до самого кладбища. И в солидарность этим сигналам, проезжающие мимо машины, тоже сигналили. Дом враз опустел... Вечером мы все разъехались. На сердце был холод и пустота. Слёзы не переставали литься из глаз. Бах обняв меня успокаивал, как мог. Но разве найдутся слова утешений в такой момент? На семнадцатый день мы поехали в дом отца. Старший брат зарезал барана и сделал поминки. Долго находиться в доме, где уже нет родного, самого близкого человека, не было сил и возможности. В доме Алика, где мы с Бахом жили, было страшно вечерами. Мне казалось, что за моей спиной постоянно ходит отец, вернее его призрак и я невольно оборачивалась. Как-то мы с Лялей, женой Алика остались одни в доме. Ребята всё не приходили и мне становилось не по себе. Ляла была на кухне, я сидела на веранде, был тёплый вечер. Вдруг за своей спиной я услышала тихие шаги. Думая, что это Ляля, я обернулась, но никого не увидела. Я от ужаса закричала, на крик прибежала Ляля и увидев меня в таком состоянии, очень испугалась. Сказав ей, что не могу здесь оставаться, я выбежала на улицу, она выключив плиту, побежала следом. Время было около полуночи, но мне  страшней было в доме, чем на улице. Мы знали, что ребята ушли к бабушке Алика и решили пойти туда. Очень было страшно, надо было идти от Рисового базара до улицы Вревского, через железнодорожное полотно. Но возвращаться в дом я категорически отказывалась. Машины в это время не ходили и мы крепко обнявшись, две молодые женщины, одна из которых беременна, полагаясь на милость Аллаха вошли в темноту. В темноте было страшно идти, Ляля взяв меня под руку, бодрым голосом говорила:
         - Вот пройдём бакалею и железную дорогу и всё. А там уж и дом бабушки видно.
         Но мне было почему то не страшно, вернее мне было всё-равно, я хотела просто, чтобы Бах был рядом. Дороги были пустые, мы шли быстрыми шагами. Кое-где на столбах горели фонари, скупо освещая нам дорогу. Ну вот и железная дорога, на линиях стояли товарные вагоны и маневровый вагон, отцепляя составы, с шумом отводил порожние вагоны на пустые линии. Здесь жизнь кипела и симафор мигая, открывал путь составам. По деревянному переходу, мы прошли через две, три линии и вышли к махалле. Тут же недалеко жили бабушка с дедушкой Алика. Ляля быстро позвонила в калитку, долго никто не выходил. Меня знобило, тело было напряжено, я боялась потерять сознание. Было около часа ночи, наконец калитка открылась и показался Алик. От неожиданности, увидев нас в такой поздний час, Алик молча смотрел, ничего не понимая. Он был пьян, мы молча  прошли во двор. Две ступеньки и маленький, узкий коридор вывел нас в небольшой, освещённый зал. Диван, два кресла, в середине стол и четыре стула, напротив у стены сервант с посудой, на полу ветхий ковёр. Но это всё я увидела утром, а в тот момент, войдя в комнату я увидела Баха. Он тоже был пьян. На столе стояла початая бутылка "Русской" водки и скудный ужин, в виде зелени и жареного мяса с картошкой в лягане. Поломанные лепёшки, пиалки и вилки, всё что было на столе. Бах удивлённо смотрел на меня, недоумевая, как я тут оказалась в такой поздний час. Он не мог произнести ни слова. Ноги подкашивались и я опустилась на диван. Ничего не соображая, я закрыла глаза и слёзы душившие меня, непослушно лились из глаз. Мне казалось, что я никому не нужна. Издалека было слышно, как Ляля разносила ребят:
            - У вас совесть есть? Напились, как лошади. А о нас вы забыли? 
         Это я слышала сквозь сон. Алик ей в оправдание что-то объяснял, но его я уже не слышала. Уходя в глубокий сон, только чувствовала нежные руки Баха на своих плечах и тёплые губы на щеке.   
       Проснулась я от шума, Ляля переворачивала стулья на уже пустой стол, видимо она затеяла уборку. Этот сон был настолько глубоким, что мне показалось я спала всего несколько минут. Но к удивлению, я так хорошо выспалась, от тяжести предыдущего дня ничего почти не осталось. И на душе стало как-то легче. Быстро встав, я вышла во двор, погода была замечательная, солнце сияло, давая тепло земле, которая пробуждалась после долгой зимы. Умывшись, я вытерла лицо полотенцем и зашла обратно в комнату, с намерением помочь Ляле. Она наотрез отказалась, сказав, что не любит коллективную уборку. Но дала мне задание приготовить завтрак. На кухне сидели ребята. Бах виновато смотрел себе под ноги и мне стало жаль его. Я подошла к нему вплотную и обняла за голову, прижимая крепко к груди. Я поцеловала его густую шевелюру. Он в ответ обнял меня за талию. Внутри меня трепыхалось маленькое создание, которое связывало нас крепкой нитью, называемой любовью. Алик сам готовил завтрак, порезал свежую буханку хлеба, колбасу, сыр, вытащил из холодильника маслёнку со сливочным маслом и заварил чай. Я вспомнила, что не ела почти сутки. С большим удовольствием сев за стол, сделав себе бутерброд и с сыром и с колбасой, я с аппетитом отправляла его в рот и смаковала со сладким, душистым, горячим, цейлонским чаем. Мне стало даже неловко и я смущённо посмотрела на Лялю, она вошла на кухню. Увидев моё  смущение, Ляля меня успокоила:
        - Ешь дорогая, тебе это надо делать за двоих.
        Все улыбаясь смотрели на меня.
       Был конец марта и Алик с Лялей решили устроить нам с Бахом праздник в день нашего рождения. Благо дело,  мы с Бахом родились в один дегь, месяц и год. С утра мы с Лялей хлопотали на кухне, ребята ушли на базар. В общем стол накрыли, только гостей немного было. Пришёл Алишер и мама Ляли, вот и все гости. Мы с Бахом, как бы именинники, а Алик с Лялей хозяева дома. Но стол был накрыт, Алик приготовил своё коронное блюдо, баранина с яблоками, это, я Вам скажу, шедевр кулинарного искусства. У меня было хорошее настроение, которого не было много дней и было приятно, что нам устроили маленький праздник. И я под настроение немного подкрасила глаза. Хотя наряжаться было не во что. Из-за живота я не могла надеть ничего кроме своего серого сарафана с белой шёлковой кофточкой. Все непринуждённо болтали, как вдруг Лялина мама мне говорит:
       - У тебя умер отец, а ты глаза накрасила. А ведь ещё сорока дней не прошло.
       Все замолчали и посмотрели на меня. Не зная что ей ответить, я просто встала из-за стола и вышла из комнаты. И за своей спиной я услышала, как Ляля выговаривала матери:
        - Ты что? С ума сошла? Она за несколько дней впервые улыбнулась.
        Дальше присоединился Алик, но его я уже не слышала. Выйдя на веранду, сев на стул я стала смотреть на тёмное небо со скупыми звёздами, думая что увижу образ отца, который наверно был недоволен тем, что я так себя веду. Бах вышел ко мне и сказал, что Мисиропа (мама Ляли) ушла и меня зовут в комнату. Я не хотела идти, но все старались для нас и портить настроение друзьям, не хотелось. Сидели до поздна, ели, пили, даже танцевали, я понемногу успокоилась. На утро Бах и Ляля ушли на работу, он на базу, она в город. Мы с Аликом остались одни. Я стала прибирать на кухне, Алик уткнулся в книгу. Он много читал и был очень начитанным и умным. И я была ему очень благодарна, за то, что он ни разу в жизни не давал волю чувствам. Мы были молодые и я знала, что нравилась ему, но ни разу он ни словом, ни намёком не позволял себе ничего лишнего. И Бах и Ляля спокойно уходили, оставляя нас одних. К вечеру, мы совместно готовили ужин и встречали, я мужа, Алик жену. Но не забывали с Аликом и пообедать. 
       Мама Баха требовала, чтобы мы вернулись и Бах настоял на нашем возвращении домой. Что ж, надо значит надо, мы вернулись. В начале июня у Баха был отпуск и он с отцом улетел во Владивосток, набив чемоданы укропом и черешней, чтобы там продать и оправдать расходы на дорогу. Хотя отец Баха летал бесплатно, всё-таки бывший лётчик. Срок рождения ребёнку, мне мрй врач-гинеколог, определила на шестнадцатое июня. Ноги опухли, ходить было тяжело, но свекровь заставляла меня больше ходить. Я всё ещё подметала двор, хотя бабушка меня поругивала:
       - Брось веник, хватит подметать, а то родишь подмятая.
        Наступило шестнадцатое июня, но никаких признаков схваток не было. А я ещё накануне заявила, что пока Бах не вернётся, никуда не пойду и рожать не буду. Это всех развеселило, а я представление не имела, что такое схватки и вообще, что это за таинство, рождение ребёнка. Был четверг, приготовили плов, все сидели во дворе, ели плов. Вдруг сердце моё часто забилось и обернувшись, я увидела Баха. Он улыбаясь, вошёл во двор, следом шёл свёкор. Увидев меня, Бах очень удивился, ведь он думал, что я уже родила и с малышом его жду. Как же я по нему соскучилась! Ночами, чтобы никто не видел, я нюхала его рубашку, которую он носил и специально её не стирала, сохраняя его запах. Так с рубашкой в обнимку и засыпала. И вот наконец он приехал, а поздно вечером у меня начались схватки. Как и обещала, я дождалась Баха. Было двадцатое июня, а двадцать первого, день рождение моей свекрови. А мне пришлось уехать в родильный дом, в ночь с двадцатого на двадцать первое июня. Как наивно я думала, что ребёнок рождается быстро и без боли. Пришла в родильный дом, родила и корми на здоровье.
       На такси в родильный дом, меня привезли Бах с сестрой, мы доехали, охая и ахая от боли, я вышла из машины, а сестра Баха попросила у таксиста коробок со спичками. Я спросила у неё, зачем ей спички, на что она ответила, что есть примета такая, чтобы схватки не забрал с собой шофёр, надо у него что-нибудь взять. А что у мужика взять? Спички конечно. А схватки остались со мной и ещё какие. Было так больно, я думала, что у меня все кости ломаются. Записав мои данные и осмотрев, меня попросили отдыхать в предродовом зале. А Баху сказали, чтобы он шёл домой, время ещё есть до утра. У меня глаза округлились.
       - Как до утра? Как отдыхать? А рожать? Мне же так больно, что свет не мил. - с ужасом подумала я и что эта ночь никогда не закончится...стон становился громче.
       - Мамочка, помоги мне, я больше не выдержу! - воскликнула я.
       - Выдержишь, куда ты денешься? Терпеть надо, - отвечала мне врач-акушерка, Александра Васильевна.
       Привезли ещё роженицу, осмотрев её, Александра Васильевна сказала, чтобы та легла на кушетку, что ей пора рожать.
       - Как рожать? Я же первая пришла? Она же пришла после меня! - уже плача, выкрикивала я.
       Раздался смех врача и медсестры.
       - Ты что, на базар пришла? Очередь соблюдаешь? - смеясь говорила акушерка.
       Только мне не до смеха было.
       - Тогда дайте мне яд, я умереть хочу, больше не выдержу эту боль,  - на полном серьёзно, просила я врача.
       - Ладно, потерпи, сейчас принесу, - улыбаясь и гладя меня по голове, ответила Александра Васильевна.
       А сама ушла в родильный зал, принимать роды, оставив меня, с нарастающей болью. Я искусала себе все пальцы от боли. Наступило утро, осмотрев меня ещё раз, врач наконец разрешила лечь на стол для родов. Я конечно обрадовалась, но мучениям не было конца.  Первые роды всегда больнее, но женщине отведена роль давать жизнь чуду. Наконец в семь часов десять минут утра, на свет появилась это наше долгожданное чудо. Я услышала её крик, это было самое прекрасное, что я слышала в жизни. Но видимо я очень устала и бессонная ночь сломили меня, я уснула прямо на столе. Не поверите, часов в восемь утра пришли Бах, его мама и сестра, они раздавали союнчи и целовали акушерку в предродовом зале. Это мне потом санитарка рассказывала. Какие же добрые люди были в этот момент рядом со мной. Когда я лежала уже в палате, как сейчас помню, палата номер четыре, Александра Васильевна вошла ко мне и улыбаясь спросила:
       - Ну что, яд принести тебе?
       - Нет, не надо яда, уж очень больно было, сама не знала, что говорила, - виновато ответила я ей.
        Вечером пришёл Бах с довольной улыбкой. Я тихонько вышла к нему и он поцеловав меня, поблагодарил за дочь и надел на палец колечко с рубином. Через два дня мне принесли мою малышку. Было лето, поэтому новорождённых детей поста в белые пелёнки и головки  не покрывалй. Боже, какая красавица! А волосики чёрненькие и волнистые,
никого красивее я в жизни не видела. Грудь она взяла сразу, а я не отрывая глаз, глазела на неё и не верила, что это чудо моё. Когда приходил Бах, он звал меня по имени, стоя под окнами палаты. Я выглядывала в окно, следом и другие женщины выглядывали вместе со мной, чтобы взглянуть на красавца, что приходит каждый день по два раза. А меня распирала гордость, что мой муж вызывает такие эмоции у женщин. Как-то он пришёл сразу после очередного кормления и я показала в окно ему дочь. Какое у него было лицо...и радость и гордость и смятение, всё это я увидела на его лице. Да Бах...ты стал папой, а я мамой.
       У свекрови была хорошая привычка, всех внуков из родильного дома она забирала, завернув в конверт, но в конверт она заворачивала бутылку шампанского и килограмм шоколадных конфет. Когда медсестра разворачивала конверт, находила для себя подарок и была в восторге. С родильного дома Бах с сестрой и мамой забрали меня и малышку на такси. Это сейчас экскорт из лимузинов, крайслеров и джипов, чтобы забрать маму с малышом. А тогда, в первой половине семидесятых, всё было гораздо скромнее. Врачу акушеру у нас полагается дарить туалетное мыло. Свекровь завернула коробку с кофейным сервизом и положила туда мыло. Я передала это Александре Висильевне, деньги не давали, не принято было, а подарок она приняла с большой благодарностью. Наконец мы приехали домой. Новый человек появился, это всегда радость. Только дома я узнала, что бабушка Баха назвала свою правнучку Тамилочкой. Самой выбирать имя мне и в голову не приходило. Имя выбранное моей малышке мне очень понравилось. Оказывается это имя принадлежало сестре отца бабушки Баха и была эта сестра очень красивая и богатая, прожила долгую и счастливую жизнь.    
       Тамилочка была очень спокойным ребёнком. Часто пеленать её, свекровь не разрешала, говорила, что это раздражает ребёнка. И пеленали мы её три раза в день, утром, днём и на ночь. Кормила я её чётко по часам, каждые три часа. Дел по дому было очень много и Тамилочка была умницей. А вот зимой было тяжело, топили печку-буржуйку, углём и дровами, за ночь печка остывала, надо было ночью угля подбрасывать. И на зиму в дом привозили большую машину дров и угля, приходилось носить с улицы, уголь в подвалы, дрова в кладовку. В общем, кое-как, зиму мы пережили. И ранней весной я узнала, что опять забеременела, а Тамилочке всего восемь месяцев. Она сразу же бросила грудь, я и сцеживала в бутылочку и заставляла её сосать грудь, но она упорно отворачивалась. Свекровь настояла на аборте, говоря, что Тамилочка ещё совсем маленькая и я опять обратилась за помощью к Александре Васильевне. Добрейшая женщина, столько добрых слов она мне сказала, я ей очень благодарна.
       Был май месяц, Тамилочке одиннадцать месяцев, как-то утром рано я проснулась от сильных болей. Такую боль я никогда не ощущала, как-будто ножом в живот и не вынимая, орудовали им внутри живота. Я разбудила Баха и попросила вызвать машину скорой помощи. Он позвал сестру и передал ей мою просьбу, она ушла, но скорой всё не было. Я начала дуреть от боли и уже выкрикнула, чтобы вызвали скорую. Оказывается, бабушка Баха запретила вызывать врача, сказав, что я притворяюсь. Но видя мои страдания, Бах сам побежал к телефону. Была пересменка врачей и недовольная вызовом не вовремя, когда она после ночного дежурства собиралась уже идти домой, а смена ещё не пришла, врач скорой помощи, приехала на вызов. Надеть платье мне помог Бах, потому что сама я была не в состоянии это сделать, от боли я просто согнулась. На скорой со мной поехала сестра Баха, меня возили в хирургию, в терапию, даже в урологию, брали анализы, но всё было чисто. Недовольная тем, что надо везти меня обратно домой, врач скорой, ничего не говоря, только хмурилась. В машине мне вдруг сразу полегчало, по телу разлилось тепло и я успокоилась. Но выйдя из машины скорой помощи, я поняла, что у меня отнялись ноги и я не могу сделать ни шага. А до дома ещё идти двести метров, которые показались мне нескончаемыми. До сих пор я благодарна сестре Баха, она на себе волокла меня до самого дома. Увидев, что мы вернулись, бабушка проворчала:
       - Я же говорила, что она притворяется.
 Не обращая внимания на её слова, я вошла к себе в комнату и не раздеваясь, легла на кровать. Минут через десять в комнату ворвались две русские женщины в белых халатах и спросив мою фамилию, подняли меня с постели и вывели на улицу, хотя я и отказывалась ехать, сказав, что боли прпрошли. На машине скорой помощи, меня привезли в родильный дом. Оказывается врач, что приезжала по вызову, увидев в каком состоянии она меня оставила, по рации вызвала врачей из родильного дома, сказав, что по адресу, подозрение на внематочную беременность.