Мои воспоминания 16 часть

       Как приехали в родильный дом, не помню, но мне сделали пункцию, я взвыла от боли.
       - Срочно на операцию. У неё брюшина полна крови, - сказала врач.
        Через пол часа, я лежала на операционном столе. Наркоз и тишина. Будто ваткой протирали живот и гулкие голоса вдалеке...и провал.       
       Проснулась я затемно, от сильной боли внизу живота, где был разрез. Открыв глаза, я увидела сестру Баха. Бедная женщина, опять она, я её замучила, но она позвала врача и мне сделали анальгин с димедролом. Но лекарство действовало два часа и боль возобновлялась. Я пила пл две таблетки анальгина, но ночь тянулась так долго и боли были такие сильные. На утро пришла свекровь и стала плакать, мне стало жаль её. Меня тронули её чувства сострадания. С ней пришёл Бах. У него был растерянный вид. Да...вот ведь как бывает. Врач, Марина Владимировна им сказала, что опаздай они на пол часа, меня бы хоронили, внутреннее кровотечение от разрыва маточной трубы. Аллах миловал меня, значит моё время ещё не пришло. Боли постепенно прошли, но ходить было ещё тяжело. На восьмой день, когда мне должны были снимать швы, в коридоре я увидела врача, которая приезжала на вызов и оставила меня на улице. Она искала кого-то глазами и называла мою фамилию. Я посмотрела на неё и сказала, что это я, на что она облегчённо вздохнув, сказала:
       - Уф, слава Богу жива.
       И быстро развернувшись, ушла.       
       Видимо ей совесть не давала покоя, за то что она меня оставила в тяжёлом состоянии на улице и, даже до дома не довезла. На десятый день меня выписали, рана заживала быстро. Отблагодарив Марину Владимировну очередным сервизом, мы с Бахом поехали домой. На меня все домочадцы смотрели с состраданием и это мне не нравилось. Я вообще не люблю, когда меня жалеют. На руках у бабушки сидела моя Тамилочка, я потянулась к ней, чтобы поцеловать её, но не узнав меня, она отвернулась. Я заплакала от обиды. И вдруг свекровь, со слезами на глазах говорит мне:
       - Не дай Аллах осиротеть ей.
        Проходили дни, я совсем поправилась. И по дому пошли разговоры, что я больше не смогу родить и Баху нужно жениться. Я услышала, как бабушка Баха ему говорила:
       - Твоя жена уже не родит, скорей я рожу, а тебе ещё дети нужны.
        Мне стало не по себе, но что я могла сказать? Марина Владимировна сказала, что я могу забеременеть,но через год. А до этого времени мне нужно сохраняться. Я говорила Баху, что у нас будут ещё дети, но в его глазах я читала сомнение. Мне было очень обидно, ведь у нас была уже дочь, что ж он так? Через пол года я действительно забеременела, чем очень удивила и свекровь и бабушку.
       - С одной трубой и вдруг...надо же. - радовались они.
       Во сне мне снились золотые украшения, серьги, кольца. Бабушка сказала, что опять будет девочка. Я знала, что Бах хочет мальчика, хотя он и говорил, что ему всё-равно, лишь бы здоровый ребёнок родился. Прошло девять месяцев, врач на консультации определила срок родов, на десятое октября. Было первое октября, бабушка дала мне погладить, своё  поатье. Она с дочкой, с моей свекровью, на свадьбу-чаллар собиралась. Ну я зашла в комнату, стою глажу, вдруг схватки. Ну что ж так не вовремя? Два раза утюгом махну и хватаюсь за спинку никилированной кровати и прикусив губу пережидаю. Кое-как догладив платье, я вынесла его бабушке и сказала, что у меня начались схватки. Свекровь складывала в большую чашку кекс, они приготовили угощение на свадьбу. Бабушка, сунула мне в руки один кекс и заставила съесть его. Да разве в такой момент можно есть? Кусая от боли палец, я отказалась от румяного кекса. Наконец я с сестрой Баха поехала в родильный дом. А обменную карту мне ещё не выдали, срок ещё не подошёл. Схватки начались на десять дней раньше. Золовка поехала в поликлинику за обменной картой. Роды принимала врач-акушер, Роза Каримовна. То ли рука у неё  была лёгкая, то ли роды лёгкие, вскрикнув один раз, я родила. Легко и быстро.
       - Девочка! - радостно сказала акушерка.
        - Девочка! Четыре килограмма, беленькая, на казашку похожа. У Вас муж казах? - спросила она, взвесив ребёнка и обернувшись ко мне.
       - Нет. Почему казах,  узбек, - ответила я улыбаясь.
       Второй дочурке имя дала свекровь. В честь своей подруги, артистки УзССР Говхар Рахимовой. Ну что ж, мне имя очень понравилось. Странная вещь генетика, от одной матери и одного отца, рождаются такие разные дети. Старшая дочурка была, как мулатка, с чуть тёмной кожей. Сейчас, когда она выросла в красивую женщину, у неё с завистью спрашивают, где она так ровно и красиво загорела. На что она улыбаясь отвечает:
       - У мамы в животике.
       К тому же её ущипнуть было невозможно, особенно в детстве, настолько у неё тело упругое. И чтобы её не сглазили, свекровь никогда не разрешала надевать на неё облегающие вещи. Да и аппетитом Тамилочка всегда отличалась, а было ей годика три уже. Если сынишка золовки с уговорами еле съедал пол тарелки супа, то эта враз съедала целую тарелку. И потом, надо было, чтобы в руках у неё был кусочек лепёшки или корочка хлеба. Сидела она в манеже, который мы называли её однокомнатной квартиркой. Когда хлеб заканчивался и ей хотелось кушать, сидя к нам спиной, она нараспев просила,
       - Люди! Дайте мне хлеба. Дайте мне супа.
        И не унималась, пока я её не накормлю. А  вытаскивала я её из манежа только на ночь, чтобы уложить спать, дневной сон проходил тут же, в манеже. Там же мы ставили горшочек, когда она просила, потом я тщательно протирала днище манежа и ставила тарелочку с едой. Что интересно, ей и в голову не приходило попроситься на руки. Как-то на обед мы приготовили жареную картошку с мясом и требухой. Тамилочка как всегда с аппетитом ела, когда я протягивала ей кусочек картошки или мяса. Она стояла в манеже и с аппетитом ела кусочек требухи. От картошки она отказалась и попргсила требуху, отказываясь даже от мяса. И когда она ела очередной кусок требухи, видимо в ней сидела оса, но только мы увидели, что нижняя губа её резко опухла. И что Вы думаете, она перестала есть? Да ничего подобного. Она зубками так вцепилась в эту требуху, что я с трудом вытащила осу из этой требухи. Со слезами на глазках и опухшей губой она продолжала есть. Глядя на неё, мы не могли удержаться от смеха несколько минут.
       С армии вернулся брат Баха, которого звали Хисров, но домочадцы и друзья его звала Сергеем. Он стал баловать Тамилочку, Говхар была ещё  совсем маленькойи. Сергей постоянно брал Тамилочку на руки. Он так полюбил мою дочку, что никому её не доверял. И когда с работы приходил Бах и брал Тамилочку на руки, она капризничала и просилась к Сергею. На день рождения Тамилочки, Сергей подарил ей золотые серёжки. Говхар не была похожа на сестру, она была нежная и белокожая. Её любил баловать свёкр и свекровка просто обожала Говхар.
       Мы наконец переехали в трёхкомнатную квартиру, которая пустовала много лет. Но каждое воскресенье к нам приезжали брат Баха с женой и детьми, чтобы искупаться. Бани брат Баха не переносил. Сын его, кстати жил с нами, так как моя свекровь в нём души не чаяла. Свёкр...добрейшей души человек. Как я поняла, бабушка Баха, то бишь тёща моего свёкра недолюбливала его. Ну как можно было его не любить? Он часто дожидался, когда уйдёт свекровь к своей матери, так как сидеть в коробке, как она говорила про квартиру, у неё нет желания. Свёкор пррводив жену, шёл в магазин и покупал мне разные вкусности.
       - Ты кормящая мама, тебе надо много кушать, только, чтобы мама не видела, а то заругает, - говорил он и уходил на работу.
       Будучи на пенсии он работал диспетчером в Сергелийском аэропорту. Насколько этот человек был скромным и тихим, что даже о его болезни никто не догадывался. И когда я просила его оставить вещи для стирки, он смущался, говоря, что сам привык стирать. А когда я настойчиво снимала с него носки, свёкор багровел от стыда и говорил, что носки он носит, пока не порвутся, потом он их просто выбрасывал. И всё-таки я стирала, штопала, гладила и он начинал меня благославлять, поминая моих родителей и желая мне здоровья. Потом он тихо уходил, а я через окно долго провожала его взглядом. До сих пор перед глазами стоит его неуклюжий силуэт.
       По весне, мы все уезжали на дачу. Свёкру от аэропорта, как фронтовику, в конце шестидесятых дали землю в двадцать соток. Он построил на земле дом из четырёх комнат. Посадил плодовые деревья, разводил цветы, мечтая на старости их по-стариковски продавать и этим радовать свои будни. Для детей и внуков, осенью он посадил клубнику на десять грядок. И когда я приехала на эту дачу, которая находилась в Сергелях, прямо за аэропортом, где он работал, свёкр стал меня учить, как окучивать хризантемы. А именно эти цветы он бережно выращивал на своём дворе.
      - Чтобы цветок был один, большой и красивый, надо обрывать лишние его бутоны, - терпеливо водя меня по грядкам, объяснял свёкор.
       Мне это очень нравилось и я каждые два дня, с раннего утра ходила меж красивых цветов, обрывая новые отростки. Понемногу, я узнала имена этим прекрасным цветам. "Белая дама," "Седая дама" соответствовали своим названиям. Особенно "седая" одна сторона лепестков была бордовой, другая серебристой. Это было чудо, какая грация и величавость этих цветов. Там же я собирала вишню и носила с младшей золовкой, которой на тот момент было шестнадцать лет, на базар. Любимица родителей, взбаломашная, своенравная, скорее была похожа на пацана, так как наравне с ними играла в лянгу и футбол. Да и дралась, всегда побеждая. Ей прощалось всё, но я нашла к ней свой подход. К такому характеру, ей было не чуждо чувство сострадания и жалости. И мы в скорости с ней очень подружились. Я ей многим в жизни обязана, впрочем, как и она мне. У нас обоюдное согласие почти во всём. Хотя, скажу честно, в первые годы я её не понимала совсем. В доме, где я выросла, никто не произносил скверных слов, даже слово "дура" я в доме не слышала. Как-то придя с учёбы домой и поругавшись с сестрёнкой, я назвала её "сволочь". Папа посмотрел на меня спокойно, подозвал к себе и тихо спросил:
       - Надеюсь, ты знаешь, что ты сейчас сказала и что это слово обозначает?
       Лучше бы он меня ударил.
        - Нет... - ответила я тогда ему.
       И он мне сказал фразу, которую я запомнила на всю жизнь.
        - Если не знаешь значения слова, никогда его не произноси, - гладя меня по голове, сказал папа.
       Но придя в дом мужа, я услышала столько скверных слов, даже из уст этой избалованной девчонки, что не знала, как себя и вести. Здесь было в порядке вещей, (прошу прощения) даже материться. Потом уже, с годами я привыкла просто не обращать на это внимание. Я отвлеклась немного, но этот интересный факт не хотела оставить без внимания. И так, мы с золовкой ходили на базарчик и продавали собранную мной вишню. Муж бросив ТашГУ, поступил в торговый техникум, правда конспекты по ночам писала ему я. Сделал он это потому, что его назначили завскладом на базе, где он работал грузчиком. Он понял, что востфак не его призвание, да и конфликт произошёл в ТашГУ. Муж ударил педагога, тот поставил условие, или он уйдёт из института, или тот пишет заявление в милицию. Даже бабушкины связи не помогли. Работая завскладом в посудном отделе, Бах приносил домой много посуды. И свекровь заставляла меня продавать чайники, блюда и прочую утварь. Посуда была очень красивой, странно, но отправляя меня торговать, она не задумывалась над тем, что если меня поймают с этим делом, то мне грозил реальный срок, за спекуляцию. Ну а я даже и не думала об этом, надо, значит надо. Шла в махаллю и продавала. Брали быстро и с удовольствием, на прилавках в те годы найти такую посуду было трудно, если вообще возможно. В мае месяце внезапно слёг свёкор. Оказывается у него был сахарный диабет, но по врачам он не ходил, пил манилин и всё.  Его положили в шестнадцатую горбольницу. Сыновья за ним ухаживали по очереди, днём и ночью. А ему только шестьдесят один год исполнился. Но о смерти тогда никто не говорил. Свекровь возила ему еду, но не оставалась. Она была очень брезгливой, а свёкру тогда уже ампутировали конечность ноги. Лежал он в общей палате и воздух по известным причинам был не свежим, что совсем не нравилось свекрови.
       Как мы только переехали на дачу, Бах начал расширять хозяйство. Он очень любил живность, так что в скором времени у нас во дворе построили небольшой хлев, это для коровы. Чуть побольше для бычка, который рос не по дням, а по часам, ел бычок на загляденье. Так же был построен загон для лошадей и баранов. Бах с таким усердием и любовью это всё сделал, ну хозяин, а если учесть, что строили это всё его племянники, а за скотиной должна была ухаживать я, то его любовь легко объяснима. Он со своим другом Аликом, лёжа на топчане, распивая белую "русскую" и кушая разные вкусности, любовался своим хозяйством. Так я научилась доить и корову, ухаживать за двумя лошадьми, за всё время жующим быком и баранами. Ну бараны они и есть бараны, что с них взять.  Ааа...я их стригла и шерсть мы продавали соседке бабе Ане. Это была уникальная женщина, типичная русская деревенская баба, труженица. У неё тоже была корова Нюрка, которую она просто обожала. Если моя корова с чёрно-белыми пятнами, небольшого роста давала шесть, семь литров молока, то Нюрка давала до четырнадцати литров. Рыже-белая корова, голландка, была намного крупнее моей. Но нам хватало, молоко мы не продавали, делали кислое молоко, творог. Подоив корову, я процеживала молоко через два слоя марли в чашку и оставляла на ночь. Утром свекровь снимала целую косушку сливок, готовый завтрак. А ещё, как-будто мало было этого хозяйства, ранней весной, свёкор привёл ослицу. Во дворе стояла старая арба, только куда её запрягать? Рано утром я ходила на лётное поле за сеном, благо его было предостаточно. Маленьким, ручным серпом, я косила траву, сначала зелёную, потом сухую. Накосив побольше, я складывала сено в старую простынь, завязывала узлы и водрузив огромный тюк на голову, несла домой. Этого хватало на день-два. Ещё добавляла комбикорм, да и кожура от овощей, всё шло на корм. Дача наша находилась в пятидесяти метрах от железной дороги и перед воротами протекал широкий арык. Коммунальных условий не было, даже воду носили издалека. А перед домом часто ставили на запасной путь вагоны с углём, пока маневровый вагон не отводил состав для отправки на другую линию пути. Но уходил этот вагон, ставили другой Я лазила наверх, на вагон и сверху сбрасывала уголь вниз, потом мы заносили уголь домой, готовое топливо на зиму. Так делали и соседи. За железной дорогой находился товарный двор, туда заходили составы с товаром и разные организации увозили товары по магазинам и складам. Было всё, от картошки, до сахара и кофе. Сахар и кофе не давали, а пару мешков картошки и три-четыре мешка комбикорма можно было взять, не даром конечно, но намного дешевле, чем на базаре. На станции Сергели продавали хлеб, его так и называли железнодорожный. Вкус этого хлеба до сих пор во рту стоит. Горячий и хрустящий белый хлеб. Мы со свекровью ходили пешком по железной дороге, по шпалам, до станции и делали покупки и покупали десять буханок хлеба. Потом уже, обжившись на даче, я стала просить молодых ребят с маневрового состава, который каждый день останавливался напротив нашего дома, чтобы они привозили нам хлеб. Почти каждое утро, разносился громкий гудок и я бежала за своим хлебом, горячим и хрустящим. Так прошло лето, свёкру становилось хуже. Я кормила грудью малышку Говхар, ей годика ещё не было, мне не разрешали поехать его проведать. Я скучала по нему и очень беспокоилась, каждый день спрашивала, как он? Пришёл ноябрь, седьмое ноября, день Октябрьской Революции. Вторая половина семидесятых, уже вечерело, подоив корову, я собрала ужин. Вдруг приехал Бах, он был не таким, как всегда. Я хотела спросить, будет ли он ужинать, но Бах опередив меня сказал:
       - Поехали домой, папе стало хуже.
       Но я почувствовала сердцем, отца больше нет... В машине ехали молча, на душе было тревожно, Бах крепко держал меня за руку и я чувствовала его боль. Приехали домой затемно, я услышала плач, негромкий, после захода солнца плакать нельзя. Войдя в комнату, я увидела на полу, под покрывалом лежал свёкор. Сердце сжалось, отдав малышку Баху, я упала перед ним на колени и застонала. Свекровь плача открыла ему лицо, я увидела застывшее, с чуть приоткрытыми глазами, пожелтевшее лицо свёкра и подумала:
       - Вот был человек, с огромным сердцем и доброй душой, а теперь это безжизненное тело, которое уйдёт в вечность.
 На утро было всё готово для похорон. Я была на четвёртом месяце беременности и у нас есть примета, беременным, если умирает  близкий родственник, на мизинец завязывают нитку от савана покойного. Я подошла к свекрови и сказала ей, что мне надо перевязать мизинец, она будто меня не услышала. Кстати, жене брата Баха уже перевязали мизинец, она была беременна тоже. Я отправилась к бабушке Баха и повторила просьбу, та отправила меня к дочери, ну я решила, что это бесполезно и оставила свою затею. Народ прибывал, как полагается, обернув носилки белым саваном, свёкра унесли на кладбище. Прошли семь дней, наготовив плова мы провели поминки. На пятнадцатый день у меня случился выкидыш, значит примета всё таки не напрасная. На скорой я уехала в родильный дом. Так как срок был не маленьким, меня оставили на три дня в больнице. На второй день, поздно вечером пришёл Бах, он был пьян. Мы сидели на скамейке и разговаривали, как вдруг крепко обняв меня, он сказал:
       - Не знаю, как тебе сказать, но есть одна женщина...в общем она беременна. И она угрожает мне. Я не знаю, что делать.
        Я молчала, меня будто кипятком обдали, я встала и пошла к себе в палату, Бах звал меня по имени, но я ушла не оборачиваясь. Через день меня выписали, за мной приехала сестра Баха. Когда я вошла во двор, увидела на себе сочувствующие взгляды домочадцев. Не опуская головы, я прошла в комнату, сев на диван, дала волю слезам. Горе по умершему свёкру, предательство мужа, всё захлестнуло разом. Зашла свекровь и села рядом со мной, взяв мои руки в свои, она начала говорить:
       - Не знаю, чьё счастье, твоё или твоих детей, но эта женщина согласилась на брак с Бахом. Обещала заявление не писать. Только её отец попросил, чтобы ты написала расписку, что не возражаешь против брака мужа и его дочери. Он за неё беспокоится. Ты ведь можешь её избить или ещё что-нибудь сделать. Доченька, пожалуйста, сделай это ради меня.
       - Дайте мне ручку и бумагу, я напишу всё, что надо, - прошептала я.
       Золовка подала мне требуемое, видимо заранее приготовленные лист бумаги и ручку. Подложив под бумагу книгу я написала расписку и сказала, что хочу уехать на дачу. Я очень устала, но уснуть не было сил, рано утром я взяла детей и уехала, там было так спокойно и тихо. На следующий день приехал Бах, но не видеть его, не тем более слушать, не было ни сил, ни желания. Я ему сказала, что хочу развода.
       - Я без тебя умру, лучше я сяду, чем останусь без тебя. Я был пьян, не помню, как это получилось... прости, я умру без тебя, - с тоской в голосе, сказал Бах..
       Я знала, или хотела верить в то, что он говорит правду, но чувство брезгливости меня не покидало. И при каждом его прикосновении меня передёргивало, он видел это и ему было вдвойне больней. Наверное я бы ушла, если бы было куда, но не было ни матери, ни отца, к кому я могла бы пойти и излить свою боль?       
       Младшую дочку забрала свекровь, я осталась одна на зиму с Тамилочкой. Надо было смотреть за скотиной, вести хозяйство. Бах приезжал в неделю один, два раза, завозил продукты. Как-то приехала младшая золовка и сказала, что в квартире с ней и матерью живёт вторая жена Баха. Было больно, но я сделала вид, что мне всё-равно. Часто, зимними ночами становилось жутко и страшно одной, ведь домА соседей находились далековато. Забор...одно название и входная дверь в доме запиралась, лишь крючком, который при желании, можно было без усилий открыть. Я прижимала Тамилочку к груди и начинала молиться, в одиночестве я сходила с ума, если бы не Тамилочка и не страх за содеянное, я наложила бы на себя руки. Эта мысль часто посещала меня, нет, жалости к себе у меня не было, да и ревности тоже не было. Была обида.
       - За что? Чем я заслужила такое отношение к себе? - думала я.
       И ночами, уложив малышку, я смотрела в снежную даль. Из окна было видно заснеженное поле аэропорта. Я часами смотрела в тёмную ночь и жутко ощущала своё одиночество. Корову продали ещё осенью, и если бы не соседка баба Аня, мне элементарно было бы нечего есть. Она почти каждый день приносила нам еду, блинчики, суп или просто буханку хлеба. Зима тянулась мучительно долго, но наконец она закончилась. Как-то приехала свекровь и стала настаивать на том, чтобы я наконец познакомилась со своей соперницей, которая на тот момент была беременна и жила в нашей квартире, со свекровью и младшей золовкой. Не знаю, зачем это ей понадобилось, но перечить было бесполезно. Думаю, свекровь думала, что я начну скандалить и может даже кинусь на соперницу с кулаками, но это было ниже моего достоинства. Чтобы я боролась за мужчину, пусть даже этот мужчина мой муж? Да никогда. Считаю, что мужчина должен бороться за женщину, как всегда было в моей жизни. За зиму я сильно похудела, но приведя себя в порядок и сделав макияж, который я делала всегда, мы поехали на квартиру. Было неприятное чувство самобичевания, вздохнув я вошла в квартиру. Меня встретила довольно некрасивая, высокая, с кое-где седыми волосами, молодая женщина. Мне стало ещё обиднее, неужели меня Бах променял на эту костлявую особу? Я спокойно с ней поздоровалась, как полагается по нашим законам, обнявшись и похлопав по плечам. У неё был низкий голос, обменявшись приветствиями я прошла внутрь комнаты. Свекровь с любопытством наблюдала за нами и была будто разочарована. В квартире сделали перестановку, кровати на которых мы спали с Бахом перекочевали в зал, Бах категорически запретил ей спать на кровати, на которой спала я и ей занесли в спальню диван. Я поняла, этим Бах протестовал против своего безвыходного положения. Они с её отцом, как бы договорились, что до родов его дочь поживёт с Бахом, рожать приедет домой, где и останется. А потом, как бы не сошлись характерами, они и разошлись, но замужем побывала. Отца Мовлюды, имя моей соперницы, понять можно ьыло. Дочь выдал замуж, оправдарие перед соседями и родственниками, лучше чем позор. Было поздно, Бах смотрел телевизор, я хлопотала на кухне, Бах без конца подзывал меня к себе, показывая тот или иной сюжет по телевизору и когда я подходила, он демонстративно обнимал меня за талию и усаживал рядом. Я понимала, для чего он это делает...и когда пришло время ложиться спать, я хотела лечь со свекровью в детской, но Бах твёрдо настоял, чтобы я легла с ним. Я просила его этого не делать, но он и слушать не хотел. На рассвете я услышала, что кто-то ходит у нашего изголовья, мне стало жутко, я поняла, соперница ходит. У Баха была привычка, когда мы спали, я буквально утопала на его крепкой груди и меня не было видно в его объятиях. Ей это явно не понравилось, она глубоко вздохнула и ушла в свою комнату, где мы с Бахом провели столько счастливых ночей.    
       Утром, я позавтракав, уехала на дачу, надо было кормить скотину. Потом уже я узнала, что дома был скандал после того, как я ушла, соперница устроила истерику.
       - Бах оказывается любит свою жену и никогда её не оставит. Я здесь не останусь и поеду домой, - говорила она.
       Соперницу еле успокоили и золовка буквально вернула её с улицы. На следующий день меня приехала проведать старшая сестра. Увидев моё плачевное положение, она стала меня ругать.
       - Ты совсем из ума выжила? Почему позволяешь над собой издеваться и унижать себя? Эта там жирует, а ты тут голодная быкам и лошадям хвосты крутишь? Я больше никогда к тебе не приеду! - ругала она меня.
       Соня не садясь за стол, ушла. И я оглянувшись по сторонам, вдруг будто прозрела. Я опустилась на стул и разрыдалась, пугая этим дочурку.