A verus hortus. Стихотворения

Андрей СПИРИДОНОВ

 A verus hortus

Стихотворения


ПШЕНИЦА
Отвори пошире двери –
Свет вольётся золотой,
(Не считай уже потери)
Всё покроет белизной! –
Детство, счастье, быт кромешный,
Исторический пирог,
Привкус вишни и черешни,
Возрастной уже порог.
Сталь колючую, морозы,
Где-то в небе провода,
Дым столбящий, паровозы,
Цвет, текущий навсегда.
Всё покроет и поспеет
Как могучая река,
Только пажить не засеет,
Сеятеля ждёт рука,
Золотой же горсть пшеницы,
Должный час, полдневный зной,
Крик заветный ранней птицы
Над твоею головой.

ВИНА
Полынья растопит лёд,
Будет то и дальше сниться,
Дольше века наперёд
И светиться, и молиться
Должен весь этот уклад,
Цвет, узор и подаянье,
Ведь тогда пойдёт на лад
Всё прошедшее собранье –
Голоса былых детей,
Кавалеров Крест-Георгий,
Оправдания властей
 За наличие всех оргий.
Только лют настал мороз,
Лёд по-прежнему крепчает
И звучит для всех прогноз,
Что весна не наступает.
Будет ядерной зима
Как с Борисом Годуновым,
И наполнится вина
Смыслом совершенно новым.

СКАЗКИ
Беспечен вечер, но закат кровав,
И благорастворение воздухов
в себе скрывает своенравный нрав,
Онегин вдруг и Пьер Безухов
дуэльный чистят пистолет,
Печорин вновь судьбу пытает,
И каждому немного лет,
но каждый вечность презирает,
Закат уже вполне не нов,
хоть Левитан ещё не в красках,
но приговор уже суров
в традиционных русских сказках.

ВАРИАНТ
Людей окружных говор глух,
Печное пламя греет плохо,
Точнее – сговор. И петух
Оглох. Подозревают лоха
В заезжем мастере. Тулуп,
На нем все соболя в натуре.
Из местных есть и свой прикуп,
Точнее, тоже мастер-шулер.
Который век? Какой приход?
Иль Сахалин? Какая бухта?
Здесь Север или же Восток,
А не чужая Брахмапутра.
Да, ныне будет вариант
Вполне обычный средь раскладов,
Всегда не дёшев провиант
Среди купцов и жадных взглядов.
Пройдут столетия, но век
Всё так же будет неизменным,
Что дама пик и что валет,
Пусть козырной и пусть военный,
Не перебьёт из всех статей
Цвет кровяной и с кем водиться,
Журавель в красках с берестой,
В ладонях мёртвая синица.

ВОЛЯ
Обволакивает вечность
Как в утробе человека,
А коварная беспечность
Предлагает краткость века.

И когда душа забьётся,
Сознавая этот выбор,
Словно масло воля льётся
В сковородку там, где рыба.

ЦВЕТ
Земля, вокзал, сырые спички,
А, впрочем, больше ничего,
И у синички-невелички
Цвета как мёртвое сукно.
«Славянка», было, что звучала,
Но плёнку рвал магнитофон,
И журавлей святых начало
И всех, кто цифрой просвещён.
Всё впереди, и перевала
Весь лёд и подлинная стать,
Куда птиц пенье не взлетало,
Где не спасала благодать.
 
СИЛА
Грохот тех батарей
не перепутать на взморье,
Сорвана с якорей
сила как бывшее горе.
Время всё залатать
может суровою нитью,
Особая благодать,
словно как у молитвы,
Укоротит и сомненье
и обновит Херсонес,
Сила всего – смиренье,
Правда лишь в том, кто
                воскрес!

ДУША
Шлем с широкой звездой,
Брови весёлые здесь,
Сколько веков той порой
Увековечили спесь,
Заворонили весь раж
Смуты, следы от копыт,
Урок дешёвый кураж,
Лагерный стонущий быт.
Сколь широка та звезда
Да посреди всех планет,
Ровно без правды душа
Не увидавшая свет.

НАРОД
Клювом впиться в это небо,
Оперением когтя
Прочертить узор победы
На весь год до октября.
Но с эпохой шутки плохи,
Время что-то да таит,
Меж собой судачат лохи,
Кто был прав, а кто бандит.
Кинут взгляд на репродуктор,
Водку в пиво подольют,
Токарь кто, а кто кондуктор,
Может, прячут динамит?
Им уже снижали цены,
Быт растёт, растёт уют,
А они всё режут вены,
Из петли на всё плюют.
Им почёт и уваженье,
Всё для них на страх врагам,
Для безногих и скаженных –
Славный остров Валаам.
Нет, народ не благодарен,
Не его то оперенье,
Что карел и что татарин,
Полон всякого сомненья...

ПОЭТ
Чаша ночи, чаша сплетен,
Правда вовсе не нужна,
Быть пророком иль поэтом,
Не поймёт уже страна.

Взгляд орла пронзает тучи,
Мысли кто сочтёт полёт,
Мысли все уже могучи,
Их народ не разберёт.

А когда пора настанет
Избранных для строчек лет,
Всё понять кайло заставит –
В чём был прав давно поэт.

СПИСКИ
Кони встали как памятники,
Маршалы с ними в ряд,
Повержены все стервятники,
Спирт ведь ректификат

Тоже причастен к победе,
Чарка огнём полна,
Стали и древней меди
Свыше равна страна.

Это всё не случайно
Русь не сломать святых,
Ворога злая стая
Гибнет в делах своих.

Только одно цепляет:
Свет явно краше тьмы,
Где же твой брат, Каин,
В списках целой страны?

СОМНЕНИЕ
Самые древние раны
стянуты мостовыми,
рельсами сшиты страны,
вместо гвоздей постовые.
Что ещё будет в далёком
светлом не настоящем,
нет нужды гадать с хрипом
последним врагов разящим.
Строить грядущее право
павшие заслужили,
тянут из смертного рва
длани свои и выи.
Кто обретёт тогда смелость
высказать им сомненье,
мол, вы имели дерзость
сгинуть не за современность,
вся ваша кровь калечна,
праведность лишь нагана,
только один огонь вечный
каменного пьедестала...

ПОДВИГ
Солнце поднимают до рассвета,
Время не хватает до венца,
До зимы уже не хватит лета
Календарь не высчитать сполна.

Всё всегда да в чём-то ускользает,
Глохнет вместе с топливом мотор,
Пламя всё с избытком покрывает,
Но со счёта сбился ревизор.

Вроде и по всем статьям победа,
В огородах стынет лебеда,
Самого потомки Пересвета
Говорят, что нипочём беда.

Всё всегда с успехом превозможем,
Ведь могуч великий наш язык,
Гоголь в Малороссии встревожен
И Толстой сдаваться не привык.

Федор наш Михалыч гонит бесов,
Сталкер новой вере тоже рад,
И с «Варягом» прошлым прямо с места
Праздничный свершается парад.

Сколько ещё будет это длиться,
Доктор ничего не говорит,
Только свет невидимо струится
И дрожит в окне призывно блик.

Вырасту теперь уже героем,
Подвигам нет места без меня.
Сожжена должна быть эта Троя,
Карфагена новая стена.

ОБЛАКО
Словно облако дымок шрапнели,
Век двадцатый, кончился шенген,
В феврале, а может быть в апреле
В Турцию остаток улетел.
Или может даже в Баден-Баден
Печень понемногу поправлять,
Заодно в рулетку, будь не ладен!
Гонорар последний проиграть.
Позже нищебродом можно в Ницце
Подешевле потреблять коньяк,
Ничего там больше не случится,
Русский зайчик вышел погулять.
Хороша погода также в Риме,
Башней металлической Париж,
И еще в дозвуковой картине
Ты об этом что-то говоришь.

ВАГОН
Стало холодно у огня
И во тьму ушли за вагоном вагон,
Сумрак вечен вместо дня,
Вместо хода теперь гон.
Запекается всё в кровь и грязь,
Солнцепёк как аэрогриль,
Этой смерти цветная вязь,
Посейдона ржавый киль.
Филология тайная всех имён
Вдруг вскрывает все потроха,
Для воды фильтр посеребрён,
А ещё хороши, говорят, пороха,
Научились–таки делать вдруг
Может, в Туле или под Орлом,
И туда врагу на явный испуг
Снаряжён последний вагон.

СОЛОВЬИ
Соловьи да вдруг запели,
Им на то не дан указ,
Будто нет войны на деле,
Хочешь в бровь, а хочешь в глаз,
Кто-то пал здесь бездыханный
Заржавел рабочий лом,
Сад остался несказанный,
Тень забытая при нём,
Берега покрыты тиной,
Скользкий камень, тяжкий взгляд,
Неизвестно, что скотине
Эти строки говорят.
Поделиться вовсе не с кем,
Вдалеке проснулся дрон,
В двадцать первом уже веке
Он вполне вооружён
Знаньем всем и пониманьем,
Куда бить, куда и нет,
И внимает с соловьями
Своей жизни человек.

ВЕСТЕРН
С кольтом потёртым
Вестерн всегда крут,
С верным «максимом»
И наш баламут
Даст на тачанке
Ковбоям пример,
В громкой раздаче
Любой револьвер
Лучше, чем шпага,
Древка копия,
Вот, где таилась
Вся доблесть моя!
Вот, где отвага
И шар голубой,
Соли всей влага
И дальний прибой,
Буквы, страницы,
Какие читал,
Рушит границы
Цунами как вал
Эпохи безмерной
Наглядно, меж строк
С томом вестерна
Ковбой как пророк.
 
ВИД
Найдёшь не то, что здесь оставил,
Как птица повторяя путь,

Высок полёт и не тщеславен,
И можно с вышины взглянуть

На мир рельефами богатый
И видеть ход земных вещей,

На ранах ветхие заплаты,
Где в ожидании вестей

И цезари, и супостаты.
И крылья вновь уже простёр

Как писано, свои совиные,
Стервятник или же орёл,

И ныне вопль ястребиный
Под солнцем увенчает быт,

(Взгляд ничего не приобрёл)
Пир прячет хищную изнанку,

И полотна батальный вид
Суть не изменит спозаранку.

НА ЮРУ
Говорили, мол, не спросят платы,
Кровью вся окупится пора,
Расцветут сады и старые палаты
Новая заполнит детвора.
Поспешат они судьбе навстречу,
Во всё небо всполохи зари,
И заветной этой самой речью
Выправятся праведны стези,
Но железо правит по живому,
Слишком знойной выдалась страда,
И по праву вовсе ножевому
Вкривь пошла всё та же борозда.
Это всё уже когда-то было,
Смута, глад, осада городов,
Даже и не вещая кобыла,
Даже не избыток гнилых слов.
Ладно, что купились на посулы,
Ладно, что поверили врагу,
Видно, ураганом разум сдуло
На высоком Китежа юру.

РЕКА
Сказ этот вовсе не случаен,
И ветер в полночь бьёт в часы,
Вновь пёс безродный опечален
От всей вселенской маеты.
Дни Турбиных или турбины
Высокий стиль, высокий слог,
Алтай, а может быть Хибины,
Где мастер бывший занемог.
Иль медных гор сырых хозяйка
Берёт мастеровых в развод,
И тайна вся и вся утайка
Рождает каменный цветок.
Для жизни этой цвет метельный
Возносит новый малахит,
Но крест сними уже нательный,
Ведь слишком замысел велик,
И красен лёд опять кронштадтский,
И молод сабельный поход,
Баркас взорвётся азиатский,
Таможня впредь добро даёт,
Не зря поют гудки завода,
И пионеров Ногина
В последний путь влечёт свобода
Турбины или Турбина.
И так же поступью навьюжной
Бредёт к Неве всё тот же строй,
Стон механизмов безоружный
И мастера с пустой строкой.
Их обнимает снова свежесть,
И отвратительный покой
Как избранная неизбежность
Вливается как Стикс рекой.

ДОЛЯ
Из искры пламя народится,
Так верно классик говорит,
Огустевает лист лавровый
Где климат лишь благоволит.

Но мира цезаря с поэтом
Всё нет, сосуд разновелик
Со всем древнейшим белым светом
Совсем о разном говорит.

Перед самим престолом Рима,
Что райский сад и вечный ад,
Чьё неизменно будет имя,
И блеску солнца равен взгляд.

Неразличимы эмпиреи –
Созданий разных целый рой
Для взгляда сущего пигмея.
Вселенных крайне разный строй.

Одна возвысит только доля
И лествица, что до небес
Взошла, чья истинная воля
Превыше всех земных чудес.

СТРОКА
Поэзия последствий не имеет,
Да и зачем вообще иметь,
И если власть как руки брадобрея
Не хороша, и золото не медь,
Какая разница, а в чём тогда фонема,
Какой Ираклий унию вершит,
Далась ли Архимеду теорема,
Какою рифмой прослывет пиит,
Когда «циклон» дыханьем загустеет
И всесожженье дорого костям,
Всегда строка цитатой затвердеет
Во времени и там и сям.

СТЕЛЬКА
Так всё было, так всё стало
И течением прибило,
Пушкина казалось мало,
Лермонтова тут убило,
Как ни странно, ведь Мартынов
Дуэлянтом был паршивым,
Но вмешалось провиденье,
Словно в бешенстве машина,
Нет, стремнина всей культуры
Ищет жертв на повороте,
Где кухарка (эта дура)
Правит бал в водовороте,
А коварная старуха,
Дама пик, а может Макбет,
Не имеет уже слуха,
Только нюх всё так же развит,
И поэтому крадётся
Захудалою дворнягой
Там, где строй опять несётся
С типографскою бумагой,
Нет, точнее уже с цифрой,
С нейросетью, как сумою,
Между дронами порою
Болдинскою золотою.
Или проще на Кавказе,
Там в долине Дагестана
Полдень, зной во всём заказе
И бесплатно сама рана.
Нет, получше медовуха,
Спирт ройяль и та же чача,
Оплеуха во всё ухо,
Миллиардов недостача,
Будет сослан Достоевский,
Колыма по графам плачет,
И при всём культурном блеске
Обязательно заначка
Есть всегда как полбутыли
В красно-белом исполненье,
Нас в «Озоне» не забыли,
Яндекс-сервис без сомненья
Подберёт со всяким треком
Настоящую картинку
И с уже отжившим веком
Стельку к старому ботинку.

РИФМА
Даниила Хармса тоже расстреляли,
Отчего же впрямь не расстрелять?!
И Введенского туда же взяли,
Отчего его туда не взять?
Вот, беда, вся рифма вдруг глагольна –
Лучше с существительным «расстрел»…

А потом гуляешь произвольно
Посреди неразличимых мёртвых тел.

САД
Сад деревянный, сад живой,
А может, мёртвый изначально,
Мотив всегда за упокой
Или о здравии случайно.

Всех собеседников люблю,
Нет оснований для презренья,
И участь правдой той свою
Не отличаю от мгновенья

На пажити всех сих судеб,
Какие избраны всем словом,
И горечь истинных побед
Перед крестом стать богословом.

СТРУНЫ
Не нужен вовсе Бухенвальд
В упрёк уже к стихосложенью,
Пейзажей прежних тишь и гладь
Прелюдия лишь к расторженью
Всей связи будущих времён,
Ну, да, всей тьмы уже ненастной,
Где гексоген и лёгкий дрон
Живее плоти сей несчастной.
А, впрочем, что не рифмовать,
Искусства, благо, искушенье,
И Каину тогда стенать
И проклинать всё преступленье.
Инструментален ход вещей,
Всё отшлифует Тувалкаин,
Запляшут тени от свечей,
Свирели звук не замолкает.
Ноема спляшет как никто,
Так струны теплятся во веки
Мертвеющее сохранить лицо
С небес в упавшем человеке.

КРАЙ
Там, где осень круглый год,
цвет багряный не спадает,
каждый раз про поворот,
кто-то песню запевает,
собирая урожай,
трактор-робот пропадает,
солнце падает за край,
где была граница рая,
едет к нам ветеринар,
сыворотку предлагая,
и проводит семинар
о животных из Китая,
мол, дают они приплод,
молоко и кучу шерсти,
и не мрут за целый год,
так и говорил, поверьте!
но в сомненьях чабаны
лектора опять прогнали,
ведь в Китай, как до Луны,
корабли не снаряжали
уже больше сотни лет,
не меняет осень цвета,
а сближение планет
вдохновляет лишь поэта,
он последний весь живой,
прямо с кожей и костями,
теплотою кровяной
меж пластмассовыми нами.

КАЛИОСТРО
Всё в сердце, в сердце только пепел,
А в душе один лишь сон,
Небосклон здесь не приветен,
А мотив не в унисон.
Как легко играть словами,
Чашу жизни накреня,
Словно снова батогами
Плоть живую теребя.
Сосчитав подряд все кости,
Жилы тоже подтянув,
И к соседу снова в гости
В бричке старой повернув.
Чу, фамилия не Курбский?
Нет, ещё не тот приказ,
Подойдёт любой здесь русский
С Калиостро в этот раз.

СУВЕНИР
В пёсий час, в открытом виде,
Без сомнений и помех,
Снова в сувенирной глине
Без вина и без утех.
Впрочем, может и с виною,
Но без нужного числа,
То есть списка, под горою
И с наличьем ремесла.
Что же больше? Только память.
Или этот культпросвет.
Пусть не к Пасхе, к Первомаю
Негасимый будто свет.

ПРИЧИНА
Небо и вправду от края до края
Вдруг простирается, землю спасая,
С мусором этим, последним окурком,
Выйдешь из дома – закутайся в куртку,
Видишь, убрали последние рельсы,
Ныне трамваи все как погорельцы,
Где-то в депо, как ограде их сада,
Прячут свой звон в опасении ада,
Или точней самой той переплавки,
Может железо пойдёт и на лавки,
Сядешь, зачем и куда теперь ехать,
Дом виртуален для жизни и смеха,
Жизнь оцифруют, а смех – против сплина,
Видно, на всё есть и вправду причина.
 
СЛЕД
В страшной той каменоломне
И среди одних машин
Без остатка сгоришь в домне
Или позже сожжет сплин
На аллеях у завода
В парках воли и труда
Долгожданного извода...
Где сошлись все провода
Лобачевского и Штольца –
Тузенбаха только нет.

И не видим в том оконце
Бывшей чайки белый след.

ПРИЮТ
Медвежонок ещё плюшевый
Чёрной бусиной глядит,
И с небес в сад незасушенный
Целится метеорит.

Этот сад вполне обыденный
Много лет произрастал,
Солью стал, а год как день был,
Деревянный пьедестал

Помогал часам тем ходикам,
Карасям в цветной воде,
Всем живым тогда поклонникам
Годовалым в череде.

Не было иного следа,
А цари не знали сад,
Впереди была Победа,
Сад тому казался рад.

Под его прохладной сенью
Уцелевшие споют
Гимн, славя своё время,
И в саду земной приют.

ТЕТРАДЬ
Грязь на сферах бытия
Это свет плохой погоды.
В стенах храма лития,
Млечного пути изводы.

Не берись судить поэт
Роковых минут звучанье,
Окончательный ответ
Впереди у мирозданья.

И как взять всю благодать,
Как испить святую чашу,
Писем где твоя тетрадь
Составляет жизнь нашу.

ГИМН 36
Каким образом очи без лица могут смотреть
 а лицо без очей не должно и лицом называться
ибо оно лишается всего
 Ведь если солнце лишится красоты света
то прежде само погибнет
                а потом и вся тварь
Так и всякая разумная природа
                и естество под солнцем
не может быть без Солнца Правды
                и зрения Его
И подобно тому как сияющее солнце
              заходит за тучи
ни само не бывает видно
       ни полным светом не светит
                но испускает находящимся
                на земле неясный свет
Иной подвижник
будучи среди всего
вдруг одержим бывает тьмою
и лишается сотворившего всё Света
Хорошо если это бывает на время
                и тьма не крепнет
но если питаемые от неё звери гады и змеи
                суть страсти
вонзают зубы и клыки в само сердце
за бывшие самомнение и леность
                это худшее испытание!
расхищающее и целомудрие
         и трезвость
фактически соделавающее мертвым
за то, что ставил себя выше всех
и пустил этого змея в своё сердце
когда будучи во врачебнице
       не нашёл врачевания
или поступив в училище
           не взыскал научения
а явил одну только глупость
      да ещё превознесся ею
и возгордился собственными язвами
демонстрируя их словно добродетели
Потому-то и есть от чего скорбеть
         и впасть в печаль великую
          в своей мертвости
Или быть раздробленным
             как глыба
в окамененном своём нечувствии
или одними руками не дать сомкнуть
         клыки мысленному волку
чтобы приемлющее сердце
      вновь ожило для света
                и вновь омертвело
   уже для страстного змея.