Былое дум

     Советские опойки запомнились мне ещё в детстве невероятно серьезными, сосредоточенными на поисках кваса, как они именовали водку, чаще всего Арзамасскую или, куда хуже, по их словам, Ветлужскую, к делу подходили быстро, почему - то первым делом задавая собеседнику такой вот вопрос :
    - Ты где служил ?
    И начинались тёрки, один растопыривал пальцы и заявлял, что на Дальнем Востоке, второй гнал за БЧ - пять и шлюпку Шлюху, а третий, откосивший законно по плоскостопию, вяло переминался, пряча блудливые глаза. Он был презираем алкашнёй, но поскольку работал инженером в какой - то шараге, то в каждую получку накрывал приятелям поляны; и пока бухло, выставленное им, не было выжрано, пользовался авторитетом, навёрстывая за этот краткий день всё унижение предыдущих недель. Мы, щеглы, крутились поблизости, козыряя своим близким знакомством с их паханом, я уже писал за него, погоняло Мордвин, крепыш такой и знатный кулачный боец, дня не проходило без мордобоя, обязательно Саня Мордвин кого - нибудь подвернувшегося перевернёт. Вот все остальные шакалы нас и не гнали. А шакалами их называли наши родители, работяги, чутка подблатованные, явно считавшие себя выше этого отребья, хотя сейчас, повзрослев, я понимаю, что мы абсолютно все были отребьем. Самыми кондовыми пролетариями, быдлом, как уже сейчас я именую весь этот двуногий совковый скот.
    - Айда в шайбу, - наговорившись, решали как - то сразу алкаши. Вроде, никто первым не предлагал, они как - то одновременно говорили это, удаляясь по направлению к Москарику. Так звался Московский железнодорожный вокзал, от нашего района до него было рукой подать, пройди подземно тоннелем ( их два было - длинный и маленький ), аккурат под Московским шоссе, переполненном машинами даже в те времена, когда, дай Бог, на пять сотен граждан был один Москвич. Или Запорожец.
    Шайба - пивняк возле кабака Антей, занюханное такое заведение коммерческого общепита, но с оркестром даже и шныряющими командировочными. Чутка подрастя мы сколотили шоблу, обувавшую именно этих командировочных, до сих пор удивляюсь, как я смог поступить в универ и даже его закончить, хотя уже во время учёбы жахался по - чорному. Но тогда мы были мелкими, потому нас в пивную не пускали. Толстая буфетчица, называвшаяся окрестной пьянью сосочницей, так как обслуживала именно сосок пивного прибора, в грязном сером халате махала на нас, лезущих за мужичьими в дверь, мокрой вонючей тряпкой. Если попадала по голове или плечу, то вонища от этой омерзительной тряпки не выветривалась весь день.
    Опойки брали пиво кружками, это много позже, уже в перестройку они пропали, их заменили обычными полулитровыми банками, проигрывавшими антуражу пузатой, чоткой кружки. Их, кстати, алкаши звали кружавчиками. Один, воровато оглядываясь, хотя все и так знали, что будет дальше, но привычки сталинских времен не забывались, доставал из внутреннего кармана пиджака чекушку и разливал водку по кружкам. Эти упыри присасывались, а затем закуривали. Если была вобла, то рвали её жестокими пальцами, попались ржаные сухарики - хрустели ими, а не было ничего - обходились напитком. Его называли бурым медведем, в отличие от белого, получаемого из смеси водки с шампанским, что могли себе тогда позволить считанные единицы.
    Возможно, именно от этих ярких впечатлений детства я никогда в своей жизни не употреблял алкоголь. Начал дурью, продолжил опиухой, закончившейся целесообразно герычем. А сегодня, отметив двенадцатилетие моей завязки, оглядываюсь и поражаюсь, так как видел тогда только алкашей, работяг и прочую шелупень, а никаких политруков и начальничков - нет.