Мой друг Федя часть первая

Мой друг Федя

(часть первая)

На пятом курсе перед защитой диплома Лёнька маялся от безделья. Диплом он уже написал и отдал его на согласование и утверждение руководителю.
В роте царил полнейший беспорядок: все или разъехались по домам, или собирались на практику, или отсыпались после бурных ночей.
У Лёньки не хватало пару недель ценза для рабочего диплома, и он пошёл в деканат, где получил разрешение на плавпрактику.
Декан Феодосий Рафаилович Ниточник, хорошо знавший его папу, подписал разрешение и посоветовал узнать в отделе кадров ДВ пароходства, можно ли устроиться на одно из пассажирских судов, стоящих у Морвокзала. Линии у них короткие, и практику без ущерба для процесса обучения можно пройти на них.
Декан предложил самый лучший вариант, как разумно потратить две недели, а не бесполезно сидеть в роте или отрабатывать маршрут «бухта Фёдорова — Зелёный магазин».
Лёнька зашёл к командиру роты и показал ему разрешение от декана, на что Геннадий Гаврилович только покрутил головой:
— Ну, злодей! Ты посмотри на него, везде-то он найдёт выход, — но разрешение подписал.

Выйдя из канцелярии командира роты, Лёнька лоб в лоб столкнулся со своим другом Федей.
- Ты чё это у Гены делал? – Федя подозрительно осмотрел Лёньку с ног до головы.
- Чё, чё? - недовольно отреагировал Лёнька на его взгляд и пояснил. – Ценза у меня не хватает на рабочий диплом, так Ниточкин посоветовал сходить на каком-нибудь пассажире на пару недель в рейс.
- А-а, - задумчиво протянул Федя, но озарённый очередной идей, приобнял Лёньку за плечи и поволок в бытовку.
Федя парень высокий, широкоплечий, так что Лёнька со своими ста семидесяти от его «объятий» оказался у него чуть ли не под мышкой.
Зайдя в бытовку, оказавшуюся в это время дня пустой, Федя со всем своим темпераментом накинулся на Лёньку.
- И чё ты собираешься делать? – сразу задал он первый вопрос.
- Пойду в пароходство, - Лёнька показал своему другу бумажку, заверенную деканом и командиром роты. – Ниточкин говорит, что там можно сесть на какой-нибудь пассажир и отработать там пару недель.
— Вот, вот! – Федя уже радостно смотрел на Лёньку. – Там должно стоять «Приамурье», а оно ходит на Корсаков!
- Ну и что, что на Корсаков? – Лёнька никак не мог понять Фединой радости.
- А то, что я же с Корсакова! – радостно заявил Федя. – Забыл, что ли? И ты сможешь передать привет моим родителям!
Такого предложения Лёнька не ожидал и поэтому стоял в недоумении. Ну, Корсаков, ну, Федины родители… А он то тут причём?
Увидев его растерянность, Федя продолжил развивать свою мысль:
- Пойдёшь в пароходство, а там у Марии Александровны просись только на «Приамурье», скажи ей про практику и что ты хочешь заодно повидать родителей… - но Лёнька его тут же прервал:
- Да ну тебя! Вот ещё чего! Врать я никому ничего не стану, - решительно заявил он.
- Да это не врать, - пошёл на попятную Федя. – Мария Александровна женщина добрая и любит такие семейные истории, поэтому точно направит тебя на «Приамурье», а я тебе дам адрес своих родителей, и ты к ним зайдёшь, - Федя уже с просьбой смотрел на Лёньку.
Тот в размышлении почесал в затылке и согласился.
- Ладно, если врать не надо. Ты же знаешь, что брехать я не люблю…
- Да знаю, знаю, - заторопился Федя. – Это я просто так сказал, может тебе такой вариант понравится. А так оно и лучше, если по-чеснаку.
— Это другое дело, - согласился с ним Лёнька и заторопился. – Ну, тогда я пошёл, а то времени уже мало остаётся.
- О’кей какава люкс, - радостно вырвалось у Феди, и он от души хлопнул Лёньку по плечу. – Ты пока иди в пароходство и оформляйся, а я тут для своей сеструхи и мамани что-нибудь сгоношу, а ты это всё им передашь. Лады? – Федя уже довольно смотрел на Лёньку, уверенный в том, что тот на всё согласен.
Зная своего друга, Лёнька знал, что если Феде придёт какая-нибудь идея в его лысеющую башку, то от неё уже не отвертишься. Недаром Батя Кабаков говорил про него: «Уж если он что захочет, то выпьет обязательно».
- Ладно, давай готовь свои презенты, - обречённо махнул рукой Лёнька и вышел из бытовки.

Через полчаса он уже запыхавшийся прибежал в отделе кадров ДВ пароходства, а Мария Александровна, трепетно относящаяся к курсантам, без проблем выписала ему направление на судно и именно на «Приамурье». Лёньке даже ничего не пришлось сочинять ни про родителей, ни про отчий дом.
Окрылённый, Лёнька помчался на Морвокзал, где сейчас стояло «Приамурье», работающее на линии «Владивосток — Корсаков».

Вахтенный у трапа без проблем пропустил курсанта с пятью лычками на рукаве к старшему механику.
Судно Лёнька хорошо знал. На нём он проходил зимнюю практику на третьем курсе, поэтому, нигде не плутая, поднялся на палубу комсостава и без труда нашёл каюту старшего механика.
Дверь в каюту оказалась открытой и, постучавшись, Лёнька заглянул в неё.
— Можно войти? — скромно спросил он.
Полноватый мужчина, сидевший за столом, оторвался от бумаг, разложенных перед ним, и поверх очков, висящих на кончике носа, посмотрел на Лёньку.
— Ну если такой смелый, то заходи, — и, откинувшись на спинку кресла, внимательно рассматривал вошедшего Лёньку. — С чем пожаловал к нам такой гарный хлопец? Рассказывай, вынимай, показывай, — кивнув на бумагу, которую держал в руках Лёнька.
— Здравствуйте, — поздоровался Лёнька, нерешительно осматриваясь в шикарной каюте.
Здесь всё соответствовало статусу старшего механика и выглядело красиво и солидно.
Одноцветный палас на полу, стены, отделанные панелями под дерево, большой солидный стол, диваны, кресла — всё говорило о том, что здесь тебе не просто какая-нибудь каютка, а обиталище самого значительного и важного человека на судне — деда.
— Вот, направление вам принёс. На практику меня к вам направили. — Осторожно, мелкими шажками Лёнька переместился к столу и положил перед дедом полученные только что в отделе кадров бумаги.
Дед, не торопясь взял их в руки и принялся изучать.
Медленно прочитав бумажку, он поднял глаза на Лёньку:
— И чего ты хочешь?
— Мне две недели до ценза не хватает, так вот из училища к вам направили, — Лёнька попытался объяснить своё появление на судне, добавив: — Практику проходить.
— Ну, — дед с сожалением глубоко вздохнул, — и кем же это я тебя возьму? У тебя хоть корочки есть?
— Так точно, — оживился Лёнька, вынимая из портфеля удостоверение моториста второго класса. — Я и на предыдущей практике работал у вас мотористом три месяца и на «Орджоникидзе» до этого три. Судно я знаю, меня даже Николай Васильевич Здор хвалил, - добавил он для солидности.
— Хм, — хмыкнул дед. — Ну если хвалил, то мы его об этом сейчас и спросим. Он как раз сегодня на вахте. Сейчас, мы позвоним ему, позовём и пусть он нам правду-матку о таком бравом и красивом хлопце расскажет, - и дед взялся за телефонную трубку.
Позвонив в машину, дед приказал, чтобы второй механик зашёл к нему в каюту, а минут через десять тот сам и зашёл. Увидев Лёньку, Здор кивнул ему:
— А тебе чего здесь надо, Макаров? — И, не дождавшись ответа, уставился на деда: — Чего звал-то, Михалыч?
— Вот, смотри, — тот кивнул на Лёньку, — к нам просится на пару рейсов.
— Да знаю я его, — Здор перевёл взгляд на Лёньку, — работал он со мной. Даже вахтенным у меня как-то был.
— Ну если знаешь, то бери его, проинструктируй и с жильём определи. Я помню, там Сидоркин просился на отгулы на пару недель. Жене после родов ему помочь надо. Так пусть он, — дед кивнул на Лёньку, — вместо него пока поработает.
— Нет проблем, — Николай Иванович подошёл к Лёньке и хлопнул его по плечу. — Пошли, Макаров, — и уже со смехом спросил, пропуская Лёньку перед собой: — Главный ногами останавливать больше не будешь?
— Не-ет, — протянул Лёнька, вспомнив, как он случайно ногой задел тросик быстрозапорного топливного клапана главного двигателя и тот заглох на полном ходу.
— Ну если не будешь, то пошли. Покажу тебе, где кости кинуть. — И они вместе спустились к каютам рядового состава.

Николай Иванович показал Лёньке каюту, где ему предстоит обитать и приказал тащить быстрее свои вещи, так как завтра на десять часов утра намечается отход, а Лёньку он поставит на вахту с двенадцати часов дня, поэтому чтобы тот ни в коем случае не опаздывал.
Окрылённый, Лёнька вернулся в училище.

Как только Лёнька зашёл в роту, то его тут же перехватил Федя, как будто специально ждавший его.
- Ну чё, - накинулся он на Лёньку. – Получил направление?
- Конечно получил! – Радостно заявил Лёнька. – И не только получил, а второй механик мне уже выделил каюту и сказал, чтобы я с нуля заступал на вахту. Буду вахту стоять с самим вторым, — это Лёнька уже слукавил, хорошо зная своего друга.
Ведь, если Федя прознает, что Лёнька идёт в рейс, то тут же начнутся обмывания и провожания, которые обычной попойкой не закончатся. Поэтому зачем ему появляться на судне с бодуна? Он абсолютно не хотел этого. Ему хотелось спокойно и независимо начать очередное приключение в своей жизни и по-серьёзному отнестись к нему, зная какая-то ответственность ляжет на его плечи, как вахтенного моториста.
Опять начнутся ходовые вахты и продолжиться морская жизнь. Ведь за прошедшие три практики он понял, как это замечательно – находиться в море, где не видно берегов, под ногами ощущается слегка дрожащая палуба и тебя ждёт машинное отделение с кучей работающих механизмов, которые подчиняются тебе и зависят только от тебя.
Поэтому он сразу настроил себя, что никаких возлияний с Федей производить не будет.
- Чё? И даже по надцать грамм на зуб не положим? – разочарованно чуть ли не простонал Федя.
- Ты чё? – возмущённо возразил Лёнька. – Мне же на вахту надо будет с нуля! Там один парень списался, а он как раз у Здора на вахте стоит.
- А-а, - понимающе протянул Федя. – Здор – это серьёзный дядька. С ним луче не шутить. Помню его по последней практике.
— Вот то-то и оно, - веско закончил Лёнька и поинтересовался: - Ну чё? Сгоношил передачку?
- Ага! – Федя радостно кивнул головой. – Подожди, - и помчался к себе в кубрик.
Лёнька прошёл в свой кубрик и принялся собирать сумку.
Через пару минут примчался Федя с небольшим свёртком.
- На, - вручил он его. – Так кое-что для мамани и сеструхи. Галка у меня деваха ещё та! – гордо пояснил он. – Красавица, каких на Сахалине не найдёшь. Вся при всём! – и подозрительно посмотрев на Лёньку, предупредил: - Смотри у меня, если что узнаю, что ты там какие пакости сотворил с ней, прибью, - и подставил Лёньке под нос свой «кулачок», меньше всего напоминавший человеческие пять сжатых пальцев, а больше смахивающий на небольшую кувалдочку.
Лёнька, занятый сбором сумки, сделал вид, что нюхнул воздух с кулака и презрительно сморщился.
- Иди руки помой, говном воняет, - на что Федя в недоумении поднёс к своему носу кулак и обнюхал, но поняв, что Лёнька над ним пошутил, громогласно расхохотался.
Огромный рост, широкая грудь и лужёная глотка позволяли Феде так хохотать, что в кубрике от его смеха даже завибрировал плафон под потолком, а Лёньке показалось, что в графине с водой появилась рябь.
Тем временем Лёнька закончил собирать сумку, застегнул молнию и выпрямился.
- Всё! – объявил он. – Пока! Пошёл я.
- Давай, Лёня, бывай, - голос Феди изменился на сентиментальный, он подошёл Лёньке и приобнял его.
Лёнька, зная своего друга, привык к резким перепадам в его настроении. Особенно, когда тот проявлял сентиментальность. В таких случаях у Феди могла даже появиться слезинка в глазах. Тогда Лёнька с изумлением смотрел на своего растрогавшегося друга, выглядевшего в такой момент даже потешно. Ведь где же это видано, что такой громила может и прослезиться.
От таких объятий у Лёньки затрещали кости, а у Феди от возникших чувств, чуть ли не выкатилась мужская скупая слеза.
Лёнька отстранился от своего друга и хлопнув его по груди ладонью, ещё раз попрощался.
- Давай бывай. Будут деньги, заходи. Отметим приход.
- Обязательно приду встречать, - заверил его Федя и они прошли по всему длинному коридору роты к выходу.
Лёнька начал спускаться по лестнице, а Федя остался стоять в открытых дверях. Тут ему пришла в голову очередная мысль и он напомнил:
- Обязательно зайди к родокам. Адрес я написал на свёртке. А о твоём приходе на «Приамурье» я им позвоню сегодня.
- Да видел я этот адрес, - успокоил его Лёнька. – Не волнуйся. Зайду я к твоим и на Галку твою посмотрю. А за звонок спасибо! - со смехом закончил он, быстро сбегая вниз по лестнице.

Придя на судно, Лёнька оставил сумку в каюте и решил напоследок перед отходом пройтись по центру города.
Хоть он уже и жил во Владивостоке почти три года, но город знал плохо. Ведь в увольнения их отпускали не так часто и осмотреть всё не получалось. Хотя, где мединститут, ДВИСТ, Университет с их прекрасными студентками он знал досконально. Путь к ним он разведал со своими друзьями во время неоднократных самоволок.
А сейчас он решил пройтись по Ленинской, чтобы насладиться видами города.

Побродив с полчаса, он понял, что так бесцельно проводить время — это просто грех. Впереди его ждал долгий вечер, а хотелось достойно его провести, чтобы тот запомнился ему надолго.
Достав записную книжку, он пролистал её, и ему на глаза попался номер телефона Татьяны, Светкиной сестры.
Мысль возникла сама собой: «А не позвонить ли ей да узнать, где Светка, а то что-то плохо мы с ней расстались последний раз», — и он, найдя ближайший телефон-автомат, набрал рабочий номер Татьяны.
Лёнька имел минимальный шанс, что застанет Татьяну на работе, потому что она работала на складах СМТО ДВ пароходства, что на самой верхотуре Моргородка, и частенько уезжала в командировки.
Но на сей раз трубку телефона подняла именно она. Лёнька сразу узнал её по голосу.
— Здравствуйте, Таня, это Леонид. Вы меня ещё помните? — представился он.
В трубке некоторое время царила тишина, невольно взволновавшая Лёньку, но вскоре её нарушил голос Татьяны, по тональности приближенный к шипению кобры:
— Тебя, пожалуй, забудешь когда-нибудь. Какую пакость ты опять на этот раз затеял? — с вызовом неслось из трубки.
— Ну почему сразу и пакость? — Лёнька удивился такой реакцией на свой звонок. — У нас же чисто дружеские отношения со Светой были.
— Чего же она после каждой вашей дружеской встречи неделю лежит в депрессии и ночами слезами умывается? — уже зло начались претензии, о которых Лёнька даже и не предполагал, что они вообще существовали.
— Я откуда знаю, что она там думает и вам говорит? Мне она, во всяком случае, ничего плохого не говорила, - раздражённо ответил он на напраслину, что несла на него Татьяна.
Лёнька уже пожалел, что начал этот бесполезный разговор, состоящий только из обвинений и претензий и уже начал корить себя за то, что набрал эту змееподобную Татьяну, собираясь повесить трубку.
— В том-то и дело, что и она нам ничего не рассказывала, — как-то уже по-домашнему вздохнула Татьяна. — Молчит всё.
— Но я могу у неё это сам узнать и вам тогда рассказать, — предположил Лёнька, поняв, что разговор ещё может продолжиться.
— Было бы хорошо, чтобы она успокоилась, но только она устроилась на работу и съехала от нас. Она даже не говорит мне, где живёт, — уже спокойнее, с какой-то горчинкой в голосе продолжила Татьяна.
— А где она работает? — поинтересовался Лёнька. — Может быть, я сам с ней поговорю да выясню всё, а потом и вам перезвоню, — неожиданно даже для себя предложил он.
Трубка некоторое время молчала, и Лёнька слышал в ней только какие-то трески, но вскоре вновь зазвучала уже решительным голосом Татьяны.
— А что? — как бы сама себя спрашивала она. — Позвони. Выясни, а если надумаешь, то и мне перезвони, всё душа немного успокоится. — И она рассказала Лёньке о месте Светкиной работы.
Она работала в конструкторском бюро какого-то завода, и располагалось оно на углу Посьетской и Ленинской. Лёнька как раз находился от этого места неподалёку.

Поблагодарив Татьяну и не теряя времени, потому что приближался конец рабочего дня, он быстро пошёл туда.
Подошёл он к дверям конструкторского бюро как раз тогда, когда из него начали выходить первые сотрудники после окончания рабочего дня.
Увидев Светку, вышедшей из дверей с несколькими девушками, он пристроился в кильватер и, дождавшись, когда та отстала от подруг, быстро подошёл к ней и, взяв под локоток, тихо и вежливо поинтересовался:
— Девушка, а разрешите с вами познакомиться?
Светка от такого прикосновения застыла как вкопанная и, потеряв дар речи, смотрела на Лёньку огромными, широко открытыми глазами, время от времени беспомощно моргая.
— Я — Лёнька, — шутливо представился он, мило улыбнувшись.
По ошарашенному виду Светки, Лёнька заметил, что ей не до шуток. Она потеряла не только дар речи, у неё, наверное, пропало и дыхание и перестало биться сердце, и она, едва справившись с шоком, только лепетала:
— Лёнечка… милый мой. Как ты здесь оказался?
— Захотел и оказался, — продолжал он бодро шутить. — Мы теперь поменялись местами. Раньше ты за мной следила, а теперь я сам захотел с тобой встретиться.
— Зачем, Лёнь? — наивно прозвучал её вопрос.
— Не знаю, — пожал он плечами. — Жизнь покажет, — и поправил: — Очень захотелось тебя увидеть. Ты же не появляешься, вот я и решил тебя найти. Спасибо Татьяне, что сказала, где ты работаешь.
При упоминании этого имени у Светки на мгновение в глазах промелькнула какая-то тучка, но она отогнала её и уже радостно и намного громче проговорила:
— Я так рада, что я тебя снова вижу. Я такая счастливая, что ты рядом, — и, набрав побольше воздуха, радостно рассмеялась: — Уф, как ты меня напугал. У меня чуть сердце не остановилось. — И в шутку ткнула его кулачком в грудь, а он, приобняв её за плечи, наклонился и заглянул ей в лицо.
— Пошли погуляем, — снизив тембр голоса, предложил он уже улыбающейся Светке.
— Да! — уже радостно воскликнула она и восторженно, подняв голову, посмотрела на него. — Куда хочешь, туда и пошли, - бесшабашно заявила Светка.
Воспользовавшись таким предложением, он наклонился и поцеловал её в губы, на что Светка от неожиданности потупилась и пробормотала:
— Ну Лёнь, люди же увидят…
И тут же из толпы прохожих раздалось:
— Совсем обнаглела молодёжь, даже на улицах целуются, — отчего они оба расхохотались и, обнявшись, пошли в сторону Спортивной гавани.

Спустившись по лестнице к самому морю, они долго ходили по аллеям, смотрели за рыбаками, ловившими краснопёрку, а когда солнце начало приближаться к горизонту, наблюдали за неповторимыми красками заката и заходящим за горизонт багровым светилом.
Светка всё время что-то говорила и рассказывала о своей жизни и событиях, произошедших с момента их последней встречи. Она говорила обо всём, о том, что она видит, и что с ней происходит, и что и кто её окружает. От неё только и слышалось: «Лёнечка, а знаешь… Лёнечка, а представляешь… Лёнечка, а помнишь…».
Лёнька никогда не видел Светку такой счастливой. Она как будто где-то летала, над чем-то порхала и ничего не замечала вокруг. Она находилась в своём прекрасном и неповторимом мире, в котором существовали только двое - её Лёнечка и она.
Она беспрерывно о чём-то говорила, смеялась, забегала вперёд, чтобы заглянуть ему в глаза, вновь отбегала, брала его то за одну руку, то за другую, стараясь прижаться плечиком к его руке, а потом они бесцельно шли вместе, бережно держа друг друга за сомкнутые ладони. 
Лёнька тоже пытался рассказать Светке о себе, но разве он мог преодолеть фонтан эмоций, исходящий из неё? Он никогда не видел Светку такой непосредственной от счастья, бившего невидимым фонтаном из неё. Он поражался всему, наблюдая за её эмоциями, жестами, выражением лица, какими они казались одухотворёнными. Порой он даже любовался ей, забывая, как и она, обо всём, что окружало их сейчас и слушал только её.
«Наверное, — он вспомнил слова Татьяны о Светкиных депрессиях, — ей абсолютно не с кем поговорить, и она очень одинока», — и от этих мыслей и впечатлений от чуть ли не поющей и порхающей Светки он останавливался, поворачивал её к себе и целовал. Поначалу Светка отворачивалась, оглядываясь на прохожих и их любопытные взгляды, а потом как будто забыла о них, и даже сама пару раз обвила его шею руками и страстно отвечала на поцелуи.

Начало темнеть, настала пора уходить с набережной и они, поднявшись по ступеням широкой бетонной лестницы вышли на Ленинскую, зашли в магазин «Слёзы деда Хо Ши Мина», как в шутку обозвал его Лёнька, купили бутылку «Варны» и поехали к Светке на Тихую, где она снимала комнату.
В полупустом тридцать первом автобусе им даже нашлось место, где они, обнявшись сидели до самой конечной остановки, а пассажиры, наблюдающие за курсантом и его миниатюрной спутницей, даже ни разу не потревожили их.

Квартира, в которой Светка снимала комнату, оказалась на первом этаже длинного многоэтажного панельного дома, раскинувшегося вдоль крутого берега и выходящего одной своей стороной на морскую гладь Уссурийского залива.
Под подозрительными взглядами соседей они прошли в Светкину комнату.
Светку как будто сразу подменили. Куда делась та щебетунья, которая с полчаса назад размахивала руками, готовая от счастья только что не взлететь? Куда пропали каскад слов и искры в её глазах?
Перед Лёнькой опять стояла всё та же закомплексованная Светка, сжатая в комочек и готовая ещё больше закрыться в своём панцире, чтобы никто туда не смог добраться.
От такой перемены, неожиданно произошедшей у него на глазах, он теперь и сам оказался в шоке и, стоя посередине комнаты, абсолютно не знал, что же делать дальше.
На соседей ему наплевать. Если кто и сунется, то сам об этом пожалеет. У Лёньки за его жизнь во Владивостоке произошла не одна такая встреча, когда приходилось усмирять некоторую борзоту. Тем более он видел тех дрыщей, сопроводивших их похотливыми взглядами.
Лёньке в этой ситуации не понимал только одного — как это Светка уживается с этими отбросами и как они к ней до сих пор не приставали. Во всяком случае, Светка об этом ему ничего не рассказала.
Из такого ступора его вывел Светкин вопрос:
— Лёнечка, а может быть, ты голоден? — И, увидев его откровенный кивок, она тут же выбежала на кухню.
Позвенев там сковородками, она вскоре вернулась с целой сковородой жаренной с яйцом картошки.
Пока она готовила, Лёнька присел за стол на один из свободных стульев и без всякого интереса разглядывал убогую обстановку комнатки, в которой обитала Светка.
Бельевой шкаф, стол, кровать, пара стульев и небольшой сервантик для посуды и книг.

Войдя в комнату со сковородкой, Светка суетилась, как заправская хозяйка.
— Сейчас, Лёнечка, хороший мой, я тебя накормлю, — приговаривала она, выставляя на стол тарелки, вилки и ложки.
— А бутылку есть чем открыть? — поинтересовался Лёнька.
— Нет… — Светка в растерянности посмотрела на него, — но я сейчас у хозяев узнаю…
— Не надо, — прервал её суету Лёнька, представив, как эти ханыги, узнав про спиртное, начнут до них домогаться. — Я сам открою. Нашим курсантским методом. — И, сняв защитную фольгу с горлышка бутылки, поставил её на пол, чтобы продавить пальцем пробку вовнутрь.
— Может, тебе нож или вилку для этого дать? — нерешительно поинтересовалась Светка.
— Не надо, — с видом бывалого открывателя отверг её помощь Лёнька, надавливая на пробку большим пальцем.
За всем этим разговором он не заметил, надколотый краешек горлышка на бутылке и при надавливании он отвалился. Палец легко продавил пробку внутрь бутылки, а острый край горлышка срезал чуть ли не четверть кожи с края пальца.
Не заметив этого, Лёнька вынул палец из горлышка, и только когда ручей крови потёк на пол и на стол, почувствовал боль в травмированном пальце.
Светка в шоке смотрела на кровь, на обалдевшего Лёньку, на бутылку, всё ещё стоящую на полу, и не могла сказать ни слова.
— Чего стоишь? — грубо прикрикнул на неё Лёнька. — Бинты тащи, не видишь, что ли, что кровь хлыщет?
Его окрик привёл Светку в себя, и та лихорадочно начала копаться в сервантике, а Лёнька тем временем свободной рукой зажал травмированный палец, стараясь уменьшить кровотечение.
— Нет здесь ничего, — в растерянности оторвалась она от сервантика. — Нет у меня бинтов.
— А простынь какая есть или материя? — допытывался у растерявшейся Светки Лёнька.
— Нет, ничего нет, — застывшая Светка только стояла у раскрытого сервантика, в растерянности хлопая глазами.
— Иди к хозяевам, — опять грубо прикрикнул на неё Лёнька, — у них спроси.
— Хорошо, — Светка покорно кивнула головой и выбежала из комнаты.
Через пару минут она вернулась с бинтом и принялась бинтовать травмированный палец.
— Ты сначала перевяжи его у основания, — учил обалдевшую Светку Лёнька, — а потом бинтуй. Потом, когда кровь перестанет идти, жгут снимешь. Поняла?
— Да, Лёнечка, да, миленький, — лепетала Светка, дрожащими руками бинтуя кровоточащий палец.
Когда палец забинтовали, то Лёнька с усмешкой посмотрел на ещё не отошедшую от очередного шока Светку:
— Ты чё это такая бледная? — усмехнулся он, задорно подмигнув. – Всё нормально…
— Я, Лёнечка, крови очень боюсь, — честно созналась Светка, едва выдавливая из себя слова. — Я никогда и никого не перевязывала… — Она в растерянности стояла перед Лёнькой и крутила в руках остатки бинта.
— Надо же когда-то начинать, — попытался пошутить Лёнька, обнимая Светку за талию, чтобы посадить себе на колени.
Но это у него не получилось. Светка оказалась как взведённая пружина, как стальной шест, который не то, что согнуть, а пригнуть невозможно. От неё веяло зимней стужей, и Лёньке даже показалось, когда он взял её за ладонь, что это не девичья рука, а какая-то заледеневшая сосулька.
Следовательно, ни о каких ласках, о которых размечтался Лёнька, тут и речи не могло идти.
Кровь не останавливалась. Пришлось Светке ещё раз сходить к соседям, но бинтов у них тоже больше не оказалось, тогда Лёнька уже сам пошёл к ним и уговорил за открытую злосчастную бутылку вина дать ему для перевязки какую-то простынь.
В конце концов кровь остановили, палец забинтовали. Светка вымыла все брызги крови со всех мест, где нашла их.

Наведя порядок в комнате, Светка в нерешительности остановилась напротив Лёньки.
— Как твой пальчик? — она с сочувствием смотрела на него.
— Нормально, — махнул он здоровой рукой. — Давай лучше спать ложиться, а то мне завтра надо рано вставать. Второй механик сказал, чтобы я к восьми был на борту.
— Давай, — покорно согласилась Светка и начала разбирать постель.
Выключив свет, они улеглись вместе на неширокой кровати.
Несмотря на постоянную тукающую боль в руке, Лёнька попытался обнять и поцеловать Светку, но та выставила перед собой руки.
— Не надо сейчас, Лёнечка, — горячо шептала она в темноте.
— А когда? — его удивило её сопротивление.
— Я не знаю, — слышался ему отчаянный шёпот Светки, иногда прерываемый всхлипываниями. — Давай попробуем после твоей практики или после свадьбы.
«Вот этого мне только не хватало», — непроизвольно пробила его мысль бунтаря, но, успокоив себя, он подумал, что в этой ситуации он бессилен что-либо предпринять и отмахнулся от всхлипывающей Светки:
— Как знаешь. Когда надумаешь, то скажи. Насильно делать ничего не буду, — и отвернулся от неё.
Несмотря на неутихающую боль в руке, ему не давала покоя мысль о том, как он сможет стоять вахту с таким ободранным пальцем, но, понадеясь на русский авось, постепенно успокоился и всё-таки заснул.

О наступлении утра возвестил тарахтящий будильник. От его трезвона Лёнька подскочил и тут же охнул, случайно задев забинтованный палец.
Светка тоже проснулась и, прикрывшись одеялом, тихо сидела в уголке кровати.
Она на ночь сняла только платье и спала, не снимая нижнего белья.
Светка как загнанный зверёк смотрела на него, так что он даже побоялся подойти к ней.
Надев брюки, Лёнька вышел в туалет и ванную, а вернувшись, застал её уже одетой.
— Ты поешь, Лёнечка, — тихо попросила она его.
— Некогда мне, — отмахнулся он. — На судне надо быть к восьми, а то в десять отход, — и, посмотрев на обмотанный тряпкой окровавленный палец, перевёл взгляд на Светку. — Ну что? Пока?
— До свидания, Лёнечка, — лепетала Светка еле слышным голосом. — Ты если сможешь, то прости меня. Я же всё не со зла это… — она виновато бросила взгляд на разобранную постель.
— Да что там базланить, — грубо прервал он её. — Что случилось, то случилось, — и, подойдя к Светке поближе, попытался её поцеловать, но та, отвернув голову, только подставила щёку.
Поцелуй получился смазанным, как будто Лёнька только ладонью сам себе утёр губы.
Проглотив и это, он вышел из комнаты и напоролся на вездесущего пронырливого соседа, крутившегося у дверей, видимо, подслушивая.
Кипящая злость на себя, на порезанный палец кипела в нём, что в том паровом котле, а тут ещё этот хмырь попался. Лёнька схватил его здоровой рукой за шкварник и, прижав к стене, с придыханием пообещал:
— Если кто Светку тронет или обидит, того по стенке размажу. Понял? — Ещё сильнее прижав к стене кулаком опешившего хмыря.
— Да чё ты переживаешь? — принялось оправдываться это пропитое тощее создание. — Всё будет тип-топ. Никто её не тронет. Я тебе обещаю.
— Смотри у меня, — зло пообещал он хмырю и, отпустив его, пошёл к входной двери.
Перед тем как открыть её, он оглянулся. На него, как и прежде, смотрели огромные глаза Светки, стоявшей в дверях комнаты.
Не зная, что ещё сказать, он только махнул рукой:
— Пока, Свет. Я через пару недель вернусь, — и, не дождавшись реакции на свои слова, вышел на лестничную клетку, со всей силой грохнув дверью.
На улице Лёньку ждала прохлада раннего утра, обдавшая его бодрящей свежестью.

Конец первой части