Вишнёвый СА... Рай. Пьеса в одном действии

Действующие лица:


1. АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ (за 60 лет) – бывший преподаватель, мечтатель. Носит рубашку и кардиган крупной вязки, очки на верёвочке. Искренне верит в разум и добро.

2. МАША (55 лет) – жена, практичная, уставшая от жизни, но с тёплым сердцем. Ходит в халате и тапочках.

3. МИШКА (около 30 лет) – племянник, «айтишник», циник с тонкой душевной организацией. В чёрной толстовке.

4. ИВАН (около 30 лет) – друг Миши, музыкант. Носит с собой гитару в чехле. Тихий, наблюдательный.

5. ОЛЕГ АНАТОЛЬЕВИЧ (за 60 лет) – сосед, отставной военный, «здравомыслящий» человек. Любит порядок и конкретику. Носит белую майку, рубаху и штаны на подтяжках

6. ПОЛИНА (чуть за 20 лет) – студентка-филолог, нанятая Андреем Ивановичем для «духовных бесед». Восторженна.

7. САН САНЫЧ (за 40 лет) – менеджер строительной компании, корпулентный балагур, мудрый в своей простоте, честный. Одет ярко, по молодёжному.


Место действия: Участок частного дома на перспективной окраине, где ведётся застройка нового района города. Центр – покосившийся, но крепкий сарай, который хозяева называют «вишнёвым», потому что когда-то его стены красили вишнёвой краской, теперь облупившейся. Рядом – стол, лавка, стулья, самовар на столе вместо пресса для бумаг.

Время: Наши дни. Конец лета.













Вечер. Маша за столом режет овощи. Андрей Иванович с важным видом что-то пишет в тетрадке, откинувшись в старом кресле из ротанга. Слышны звуки близкой стройки.

МАША

Андрюша, ты опять в облаках своих. Всё манифесты строчишь, а у сарая крыша течёт. И прямо на обеденный стол. Клеёнка вот опять влажная после вчерашнего дождя. Я её вытерла, а она всё равно липкая.

АНДРЕЙ

(перебивая, деловито)

Не мешай, Машенька. Мысль! Ловится мысль! Духовный центр возрождения усадебной культуры! Может быть, монография выйдет…
а может, евангелие!

МАША

Какой «Духовный центр…»? У нас вся усадьба шесть соток вот с этим сараем. Да и то, если сами не продадим в ближайшее время, у нас его просто напросто отберут!

АНДРЕЙ

Не говори глупостей, Машенька. Мы землевладельцы! А сарай – это символ. Последний оплот частного пространства от натиска… этого всего. (Машет рукой в сторону стройки.)

МАША

От натиска долгов за электричество. И за газ. И за этот твой ротанг, который всё скрипит. Миша сегодня обещал приехать. Поговори с ним. Он практичный.

АНДРЕЙ

Племяш? Практичный? Его идеал – коворкинг. Каменный мешок с кактусом в углу и кофе из стаканчика! Нет, здесь, среди яблонь…


МАША

…среди картошки и больных кабачков, которые тоже, кажется, чем-то недовольны…

АНДРЕЙ

 …здесь будет ковчег. Нет, лучше очаг. Мы будем читать стихи. Петь романсы. Беседовать. Мой проект – это… (Внезапно вспомнив, понижает голос, конфиденциально) Кстати, к нам вечером придёт одна молодая особа… Студентка. Филологиня. Правда, мне пришлось ей… э-э-э… символически оплатить дорогу… но… она весьма восторженна, наслышана о моих статьях…

МАША

(подозрительно)

Докатились…  Мой муж, плантатор, платит смуглым молодым особам за…

АНДРЕЙ

(перебивая)

За духовные беседы, Маша! За интерес к наследию! Она хочет записывать мои мысли. Для диссертации, кажется. Или для души. В наше меркантильное время это такая редкость… Прямо птица-феникс!

МАША

(язвительно)

Духовные беседы! В пору нашей молодости ты «это» называл… трогательные возлияния!

АНДРЕЙ

(усмехнувшись)

Нет, тогда другое было. С тобой у нас любовь, а Полина – студентка филфака, диплом пишет. А духовные беседы – это когда из слов, как из глины, мы лепим общую чашу и пьём из неё свет наших мыслей.(спохватившись)Потому-то Мишка будет очень кстати! Позовём ещё соседа, Олега Анатольевича, он человек военный, здравомыслящий. Устроим диспут! Обсуждение моего меморандума! Или манифеста. Или монографии. Нет у меня пока решения по форме…

Входит Мишка, за ним Иван с гитарой.

МИШКА

Всем привет из цифрового ада. Дядя Андрей, ты опять собрал тут свой партизанский кружок по спасению человечества? Я в треке, у меня горят дедлайны, поэтому быстро. Я привёз того, кто починит вам крышу. Во всех смыслах. Это Иван.

ИВАН

(смущённо)

Здравствуйте. Я, вообще-то, больше по гитаре… Но если вы дадите молоток…

АНДРЕЙ

(восхищённо)

Браво! Вот она – гармония! И руки золотые, и душа музыкальная! Вы будете нашим резидент-артистом! Пока все бегут в будущее, забыв душу в прошлом, мы здесь создаём островок… здравомыслия!

МИШКА

(со стоном)

Дядя Андрей, нет. Мы приехали, чтобы уговорить вас, наконец, продать этот участок застройщикам. Вам же предлагают хорошие деньги. Вот, Иван – специалист по недвижимости, проконсультирует.




МАША

(вздыхает)

Он прав, Андрей. Зима на носу, печка дымит. Возраст подходит. Пора переезжать в квартиру.

АНДРЕЙ

 (встаёт, трагически)

Продать? Могилу отца? Колодец, который мы с тобой, Маша, копали? Этот сарай, где ты, Мишка, в детстве от дождя прятался? Это не дом, это – контекст нашей жизни!

ИВАН

Непрактично. Дом у вас старый. Деревянный. А у дерева срок службы, сами знаете.  Вы тоже, извините, человек в возрасте. А цены на рынке вторички… Особенно если брать во внимание… Тем более однушки сейчас

АНДРЕЙ

(машет руками)

Дом из дерева! Я из дерева! Дому срок, мне срок. Всем срок, да не впрок. Не могу я дом продать, дорогие мои! Я же говорю – контекст.

МИШКА:

Контекст ваш гниёт и проседает. Я за вас беспокоюсь.

Появляется менеджер строительной компании.

САН САНЫЧ

(протягивая руки, здороваясь со всеми, играя)

Здравствуйте, здравствуйте, дорогие мои люди! Андрей Иванович, дорогой вы человек! Глыба! Изваяние! Наслышан от коллег, да. Горжусь вашими принципами! (Маше) Какие ароматы, мама моя, завидуй, только негромко. Деликатес! Изысканные приправы в простом блюде, и вот из мещанства мы по кулинарной лесенке возносимся к богеме. (Ивану) Обожаю рок-н-ролл. Помните это «я подобно собаке сидел под  твоими…» Каково? Подобно собаке! Красиво, ёмко, образно. Да, были времена. Сочиняете? Охотно послушал бы.

АНДРЕЙ

(недоумевая)

Кто заказывал стенд ап? Я конечно поражён вашим красноречием, но так бестактно врываться на семейное мероприятие…

САН САНЫЧ

(прерывая)

Кстати, я не представился. Сан Саныч, уполномоченный представитель застройщика, и просто хороший человек. До сего дня вы общались с ухарями и прохвостами от строительства, но вот – перед вами я. Честный человек.

МАША

(защищая мужа)

Что вам нужно, честный человек?

САН САНЫЧ

(умоляюще)

Продайте дом, Андрей Иванович! Плачут дома детки! В старой пыльной квартирке. А могли бы плакать в новой! В новом корпусе многоэтажки, которая так хорошо встанет на вашем участке.






АНДРЕЙ

(твёрдо)

Ни за что! Сегодня этой темы мы больше не коснёмся.

САН САНЫЧ

(смиряясь)

Что ж, тогда позвольте присесть. Вам ведь нужен честный человек для серьёзного разговора о вашем манифесте.

МИШКА

А вы-то откуда знаете?

САН САНЫЧ

Я подслушивал у забора. Видите ли, я…

АНДРЕЙ

Да-да-да, вы честный человек.

Входит Олег Анатольевич, с газетой под мышкой.

ОЛЕГ

Полетаевы! Опять спорите? Я из окна слышу. (Всем.) Здравия желаю. Мишка, привет! Так что решаем по-хозяйски? Продаём?

АНДРЕЙ

Олег Анатольевич, вы, как военный человек, должны понимать – нельзя сдавать позиции!

ОЛЕГ

Позиции, дорогой мой, должны быть укреплены, снабжены и иметь стратегическую ценность. А этот ваш шестисоточный плацдарм в тылу у цивилизации. Бесперспективно.




МИШКА

Вот-вот, правильно товарищ подполковник говорит! (Ивану) Я с детства к нему симпатией проникся. Порядочный мужик. Здравомыслящий. (Олегу) Сами то продали, Олег Анатольевич?

ОЛЕГ

(солидно)

Подписал. А что? Такой приятный порядочный молодой человек приходил… А вот кстати и он!

Сан Саныч  в порыве признательности прижимает руку к сердцу.

МАША

(качая головой)

Значит, мы последние. Прощай вишнёвый сарай.

АНДРЕЙ

(огорчённо)

Что же вы всё о суете.

Иван тихо открывает чехол, берёт аккорд. Все невольно оборачиваются.

ИВАН

(тихо напевая, импровизируя)

«На стене вишнёвого сарая
Застыла бабочка – письмо издалека.
Из тех стран, о которых ничего не зная,
Мы говорим: там рай, там жизнь сладка.

Наш неблагополучный рай
Вишнёвого цвета дощатый сарай
С крышей текущей, он одинок,
Но отсюда нам слышен Бог…»*

Все затихают. Даже Мишка. Музыка действует.

МАША

(вытирая глаза уголком фартука)

Красиво как-то… И грустно.(Андрею). Андрюша. Манифест-то свой сожги. Они узнают, приедут, посмотрят на твой сарай, на эти огурцы с нашего огорода, который уже тенью от девятиэтажки накрыло, и подумают, что ты спятил. Опять. Давай сюда тетрадочку, я её в печь кину.

ОЛЕГ

 (кашляет)

Гм… Мелодия ничего. Но контекст. Неопределённый. И упоминание того самого… некорректно.

АНДРЕЙ

Как раз напротив! Иван как знал, о чём я хочу поговорить и для чего нас тут судьба свела. С минуты на минуту приедет Полина – она будет вести наш импровизированный литературный кружок. Олег Анатольевич, вы будете отвечать за… за протокол! Стенографировать!

ОЛЕГ

 Я больше по уставу. И по распорядку дня.

МИШКА

(Ивану)

Ты только посмотри. Это когнитивный диссонанс в чистом виде.

САН САНЫЧ

(с готовностью, присаживаясь, подкладывая свою кожаную папку под зад)

А я обожаю такие посиделки. Капустник! Как в детстве. Любил, да-с.

Входит Полина, с томиком Пастернака.

ПОЛИНА
 
(Энергично, с улыбкой, делая полупоклон)

Здравствуйте! Это здесь тот самый очаг? Андрей Иванович? Я Полина! Готова к диалогу о вечном! Или хотя бы о пост-вечном.

АНДРЕЙ

(Торжественно, вставая)

Вот! Видишь, Миша? Ты всё твердил про коворкинги! А молодёжь – она тянется к истокам! К подлинности! Садитесь, дорогая, садитесь!

МИШКА

(Глядя в экран телефона, добродушно)

Дядя Андрей, девушка, полагаю, тянется к теме  диплома. Я уже вижу название: «Архетип усадьбы в сознании современного маргинала: между ностальгией и иронией».

ПОЛИНА

(Восхищённо оглядываясь)

Стоп, это же чистейший вижн! О, какая аура! Здесь точно кто-то мучился высокими помыслами! На сарай я бы приколотила табличку: «Здесь был разум». Или «Осторожно, смыслы». (Поворачивается к Маше.) Вы, наверное, хранительница очага?

МАША

(Сухо, но без злобы)

В сарае мы картошку храним. И лыжи. Много ли вам заплатил мой благородный муж за любовь к искусству? Или это бартер? Вы ему – диссертацию, он вам – философию?


АНДРЕЙ

Маша, как не стыдно? Мы не торгуемся на базаре! Мы созидаем пространство смыслов! Рассаживайтесь, друзья!

Все рассаживаются. Возникает нелепое и трогательное «заседание» клуба. Андрей пытается ввести регламент, но тут же его забывает. Полина достает из сумки термос с имбирным чаем. Маша, капитулировав, приносит поднос с разнокалиберными кружками и пачку печенья.

ПОЛИНА

(Доставая телефон)

Так, момент, я включу атмосферный плейлист… что-то акустическое… И можно я прочту? Я тут Пастернака перечитала, и это просто… вайб!

МИШКА

(с интересом глядя на Полину)

Вайб? Серьёзно? Я думал, это слово уже похоронили вместе с покерфейсом.

ПОЛИНА

(Игриво щурясь)

Ой, извините, мистер Ретроград. Я его реанимировала. Как и вы, впрочем, тут всю эту… (обводит рукой комнату) …ретро-эстетику.

Полина читает Пастернака на фоне мелодичного Lo-Fi. Читает увлеченно, немного театрально. Андрей восторгается, закрыв глаза. Маша тихо хлопает комара. Миша смотрит то на Полину, то на Ивана, и в уголках его губ играет улыбка.

АНДРЕЙ

(заглянув в тетрадь, и будто вспомнив забытую мысль)

В детстве. Да. Все — в детстве. Как будто счастье — это болезнь, которой мы переболели в нежном возрасте, а потом — только ремиссии. Антитела выработались. (Пауза.) А какое оно было, это счастье? Не вспомнить? Я попробую.

Музыка утихает. Андрей Иванович встает, медленно подходит к сараю, кладет ладонь на шершавую вишнёвую стену.

АНДРЕЙ

У меня оно было… из пустых спичечных коробков. Не из дерева — дерево уже было благородно, это материал. А коробок — это возможность. Из него всё. Дома. Танки. Целые города на домотканом половике под кроватью. И солдаты… мои солдаты были из проволоки и восковой свечи. Они не знали поражений. Не знали усталости. Уныния. Лжи. Они шли в бой, и я решал — погибнет ли кто-то сегодня. И иногда — решал, что да. Героически. Чтобы было о ком горевать и кому ставить памятники из кубиков сахара. В моих играх не было предателей. Не было вот этого… липкого, ежедневного жизненного компромисса с собственной совестью на работе. С этим я борюсь всю взрослую жизнь. И всё безуспешно.

Андрей Иванович поворачивается к ним. В глазах — не наивность, а усталая ясность.

АНДРЕЙ

Первая ступень моего манифеста — отречение от лжи. От лжи, что мир — только это. (Машет рукой в сторону новостроек.) А последняя ступень… До последней дойдём…

Тишина после слов Андрея Ивановича нарушается не сразу. Мишка вертит в руках телефон, смотрит в экран, но не видит его. Потом поднимает голову. Говорит неожиданно тихо, без привычной иронии.

МИШКА

У меня был красный проигрыватель. «Лидер-205». Из двух половинок. Нижняя — для пластинок, а верхняя — крутилки с динамиком. Я слушал «Денискины рассказы». Особенно про то, как они варили и ели ботинки. (Короткая улыбка.) Ещё помню… звук дождя по крыше на фоне. И яркий образ ветвей деревьев за окном. Я как будто был там. Где они неумело варили кашу. Где пили воду от пуза. Там была… моя правда. Те ребята по ту сторону винила не обманывали меня. В отличие от одноклассников. В отличие от… да всех.

Мишка делает паузу, вглядываясь в пространство, как будто видит ту самую коробку.

МИШКА

Этот проигрыватель был как окно. В мир, где всё по-честному, без лжи. Где если друг — то навсегда, а если каша — то её хватит на всех. Может, я потому и стал программистом? Чтобы почаще заглядывать в такое окно. В чистый код. Где если команда — то она выполняется, а не врёт тебе в глаза. Или… или просто чтобы найти его снова. Этот мир. Без лжи. Без предательства. Мир, где…

САН САНЫЧ

(внезапно, грубо, но без злобы)

 Мир, где ботинки съедобные? (Все вздрагивают, оборачиваются. Сан Саныч сидит, обхватив голову руками, смотрит в землю.) Простите. Не сдержался. У меня тоже была такая штука. Только синяя. И пластинка… «Бременские музыканты». Я её до дыр заслушал. Про трубадуров. Свободных, весёлых, поющих на площади. И я думал — вот он, мир. А потом вырос. И понял, что трубадур — это тот, кто поёт за деньги. А площадь — она частная собственность. И чтобы на ней петь — надо аренду платить И окно… (машет рукой) оно не в другой мир. Оно в детскую. Старенькое окно. А хочется новенькое. С тройным стеклопакетом. Чтобы не дуло.

Сан Саныч поднимает на Андрея Ивановича красные, усталые глаза.


САН САНЫЧ

(трогательно)

Андрей Иванович, дорогой ты человек…

Андрей Иванович тянется к нему через стол, всем своим видом отвечая на это неожиданное, голое страдание.

САН САНЫЧ

Продай участок, а?

ОЛЕГ

(строго)

Твою дивизию, это не по протоколу!

ПОЛИНА

(неожиданно по-взрослому)

Твой код, Миша… он тоже кому-то принадлежит. И пишется под чью-то задачу. И «Лидер-205»… он состоит из двух половин. Как всё в этой жизни. Нижняя — реальность. Верхняя — сказка.

МИШКА

(со вздохом)

Сломал я свой «Лтдер-205». Пытался потом спаять. Безуспешно.

ПОЛИНА

(Внезапно улыбается своей обычной, зумерской улыбкой, но в глазах остаётся серьёзность)

Ну, я бы загуглила «как починить проигрыватель». Там же куча видосов. На всё есть инструкция. Кроме, наверное, вот этого. (Она жестом указывает на всех сидящих, на сарай.)



МАША

(Встаёт, берёт чайник)

Инструкция есть. Чайник нужно долить, когда он пустой. Вот и вся философия.

Молчание. Иван тихо берёт на гитаре грустный, но светлый мотив — как раз из «Бременских музыкантов». Напевает «Ночь пройдёт… ». Все замирают. Даже Олег Анатольевич перестаёт что-то чертить в блокноте

АНДРЕЙ

(очень тихо)

Второй пункт надо?

Члены кружка согласно кивают.


Андрей Иванович переворачивает страницу тетради. Голос его звучит твёрже, почти как у лектора.

АНДРЕЙ

Тезис второй. «Безгневие есть победа над злопамятностью и пустословием». Звучит как цитата из учебника по йоге для пенсионеров, да? (Слабый смешок.) Но это не про отсутствие гнева. Это про то, чтобы не дать гневу построить в тебе крепость. Злопамятность — это когда ты носишь в себе чужую вину. Человек тебя обидел, и ты таскаешь груз его ошибки как рюкзак на спине. А пустословие — это дымовая завеса, которую ты пускаешь, чтобы скрыть, что в твоей крепости темно, сыро и одиноко.

МИШКА

То есть, если я не помню, кто мне должен сотку, и при этом не треплюсь попусту — я уже на второй ступени в рай? Быстро как-то. Можно я сразу на седьмую?





АНДРЕЙ

(с досадой)

Причём тут рай, молодой человек? Разве я про рай говорю?

МАША

(вдруг, задумчиво вертя в руках огурчик)

У меня была подруга, Людка. Мы ссорились из-за мальчика в десятом классе. Не из-за того, что он кому-то нравился, а из-за того, кто первый сказал, что он нравится. Мы тридцать лет не разговаривали. Встречались в магазине — отворачивались. Потом я узнала, что она умерла. Рак. И я поняла, что тридцать лет носила в себе её образ — злую, кривую рожу в магазине. А какой она была на самом деле… я уже не вспомню. Вот эта крепость. В ней я одна сидела. А она, может, и не думала обо мне вовсе. Пустословие-то было в моей голове. Это я в крепости сидела…

Пауза. Все смотрят на Машу. Она кладёт огурчик обратно в тарелку.

ОЛЕГ

 (кряхтя, выпрямляется)

На службе… гм… без гнева — никак. Особенно когда молодой лейтенант, мать его, карту в луже топит. Но гнев — это как команда «огонь!»: отдал, цель поражена — свободен. А вот злопамятность… это мина замедленного действия. Поставил — и забыл где. А она тикает. (Пауза. Говорит тише, сбивчиво.) А мат… это не пустословие. Это… пунктуация. Чтобы мысль расставить. Точнее. (Смущённо кашляет.) Так вот. Мишка сегодня спрашивает, мол, продал дом, Олег Анатольевич?  Продал, Андрюша. Про-дал. Потому что устал бороться. С крышей, с огородом, с этой… тишиной, которая давит. Мир способен всё отнять. Силы. Здоровье. Память. Бороться с ним… страшно. А сдаваться… (ищет слова) сдаваться — это тоже часть военной науки. Хоть нас этому и не учили. Занять круговую оборону в однокомнатной квартире. Умереть… в комфорте. В тепле. В тишине. В этом есть… своя философия.

Неловкое молчание. Олег Анатольевич отводит взгляд, будто сказал лишнее.

САН САНЫЧ

 (внезапно хлопает себя по колену)

Философия! Я скажу! Умирать в комфорте — это когда тебя не комары в сортире на даче заедят, а медсестра в чистеньком халате укол обезболивающего поставит! Вот вам и вся философия второй ступени! Без гнева и злопамятности — потому что на кого гневаться? На свою же старость? Так она своя, родная! (Делает глоток чая.) Поэтому, Андрей Иваныч, продавайте участок, пока не поздно. Пока комфорт не стал философией, а философия — не стала единственным, что вам осталось. Я вам на том же месте такую крепость из пеноблоков построю, с подогревом пола. И будет вам… безгневие. В рассрочку. С унитазом в отдельной кабинке.

Сначала все замирают, потом раздаётся смех — нервный, с облегчением, что тяжёлая тема разряжена. Смеётся даже Олег Анатольевич — сухим, коротким «хы-хы». Андрей Иванович смотрит на смеющихся, потом на свою страницу. Кладёт её обратно в стопку.

АНДРЕЙ

 (тихо, почти про себя)

Безгневие — это когда смеёшься над тем, что должно вызывать гнев. Мы на правильном пути.

Иван наигрывает лёгкий, задумчивый  мотив. Смех постепенно стихает. Наступает тишина, но уже не тяжёлая, а какая-то… принятая.




ПОЛИНА

Андрей Иванович, а какой третий тезис?


АНДРЕЙ

Тезис третий. «Сребролюбие и гордость — два мешка, которые человек тащит в гору, удивляясь, почему ему тяжело и спина колесом». Отказ от них — не для святости. Для элементарного выживания души. Кто доволен — тот и богат. Это не моя мудрость. Это старая, как мир, арифметика счастья: чем меньше нужно для радости, тем ты богаче. Даже если твоё богатство — это просто стабильный вай-фай и печенька к чаю, дорогая Полина.

ПОЛИНА

(вскакивает, как будто её током ударило)

Ой, всё, ща взорвусь! Если ничего не нужно для радости — это же… кринж полный! Я вот любила одного типа. Он был поэт. Без бабла, без тачки, жил типа на балконе у друга. И я такая: «Вау, какой глубинный! Я не как эти меркантильные тёлки! Я — душа!» И гордилась этим, прям кайфовала! А он… он в итоге свалил к девчонке, у которой была тачка и квартира. А моя вся эта духовность превратилась в такой… хрустящий пакет из магазина. Я не меркантильная была, нет! Я была горда своей неприхотливостью! А это оказалось самым дорогим лу;дом — потому что за него я расплатилась пустотой в душе. Краш — короче.

Неожиданно для себя Полина садится рядом с Мишкой, как будто ища поддержки. Их плечи почти соприкасаются.
ИВАН

(не поднимая глаз от гитары)

В музыке это… как струна. Сребролюбие — это когда ты настраиваешь её не по камертону, а по кошельку заказчика. Звук фальшивый, но громкий. А гордость — это когда ты играешь только для себя в пустой комнате и думаешь, что ты — непризнанный гений. А на самом деле — просто боишься, что тебя освистают. Или не заплатят. Или и то, и другое. Истина где-то посередине: играть, чтобы на хлеб хватило, но так, чтобы самому не тошнило от своих же аккордов.

МИШКА

Браво, Ванек! Ты только что описал всю IT-индустрию. Пишешь код не потому, что он красивый, а потому что за него платят. А гордость — это когда после увольнения пишешь в резюме «архитектор экосистем», а на деле — кнопки тыкал. Два рюкзака, да. Я их тащу. Ипотека — первый. Статус «гения-затворника» — второй. Дышать, правда, нечем. Иногда кажется, что единственное честное, что у меня есть — это… фикус в углу. Он хоть не врёт.

Полина смотрит на него, не отрываясь.

ПОЛИНА

(тихо, только для него)

Фикус — это сильно. У меня кактус. Я его раз в полгода вспоминаю. Он, наверное, ненавидит меня тихой, кактусовой ненавистью. А тот парень… с машиной… он, наверное, тоже ненавидел мою «духовность». Просто не говорил.

МИШКА

(поворачивается к ней, их взгляды встречаются. Говорит просто, без пафоса)

Знаешь, а я думаю… твоя духовность была настоящей. Просто он был подделкой. Как софт с пиратского сайта — вроде выглядит так же, а внутри вирусы. Не надо из-за вируса удалять всю операционную систему.

Пауза. Полина смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом уголки её губ дрогнут в улыбке, не зумерской и вычурной, а настоящей, немного растерянной.
ПОЛИНА

(шепотом)

У тебя… красивая метафора. Для айтишника.

МИШКА

(отводит взгляд, смущённо ухмыляясь)

Да я… иногда стихи пишу. В стол. Это мой второй фикус. Только ещё более секретный.

ИВАН

А я иногда пою песни на его стихи. Но это страшный секрет (подмигивает)

АНДРЕЙ

(наблюдает за этой сценой, в его глазах — тёплая, понимающая грусть)

Вот видите… Арифметика счастья. Иногда богатство — это не отказ от всего. А момент, когда кто-то говорит про твой фикус, и ты понимаешь, что тебя… услышали. Даже со всеми твоими рюкзаками, набитыми гордостью.

САН САНЫЧ

(качая головой)

Ох, ребята… Гордость. Вот у меня бригада. Приходит пацан, гордый, как павлин: «Я, — говорит, — мастер-отделочник, мне меньше десятки в день — даже не предлагайте». А класть плитку ровно не умеет. Гордость без дела — это как золотой унитаз в сортире с протекающей крышей. Блестит, а толку? А сребролюбие… (Вздыхает.) Я вот строю эти коробки. И знаю, на чём экономят. На всём. И совесть грызёт. Но если не буду — другой будет. И тоже будет грызть. Замкнутый круг, как бетонное кольцо для колодца.

ОЛЕГ

 (чётко)

На службе гордость — это честь мундира. А сребролюбие — это когда начинаешь думать не о мундире, а о том, из какой ткани его сшить и сколько это стоит. Первое — держит. Второе — разъедает, как ржавчина. Но… (колеблется) когда тебя списывают на «берег» с одной пенсией… эта самая «ржавчина» иногда кажется единственным, что осталось. Хоть какое-то мерило.

МАША

(тихо, Андрею)

А помнишь, как мы гордились, что у нас нет машины? Что мы — интеллигенты, нам книги важнее? А потом ты заболел, и в поликлинику надо было на трёх автобусах… И я тогда впервые подумала: «Господи, вот бы машина». Не из сребролюбия. Из страха. Гордость наша… она в тот момент как-то сдулась, как шарик.

АНДРЕЙ

(смотрит на всех, потом на небо)

Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное. Все думают — про деньги. А я думаю — про эти два мешка. Верблюд — это мы, навьюченные. Игольное ушко — это тот самый узкий путь к… к простому человеческому покою. К довольству. Чтобы радоваться не тому, что у тебя больше, чем у соседа, а тому, что солнце светит, и огурцы свои, и жена руку на плечо положила. Вот и всё царствие. Здесь. Возле сарая.

Пауза. Потом Мишка фыркает.



МИШКА

Дядя Андрей, ты сейчас так красиво сказал, что я чуть не поверил, что моя ипотека — это и есть игольные уши, сквозь которые я пролезаю в царствие. Жаль, банк так не считает. У них царствие — это график платежей.


Внезапно порывом налетает дождь. Герои поднимаются со своих мест. Кто-то прячется в сарае, кто-то переворачивает стулья, чтобы не намокли, кто-то уносит посуду со стола. Из сарая показывается струйка воды прямо на стол с бумагами Андрея Ивановича. Катастрофа.

АНДРЕЙ

 (замирая в ужасе)

Рукописи! Манифест!

ПОЛИНА

(вскакивает)

Дождь-дождь-дождь! Лайфхак провален! Спасаем гаджеты!

Начинается лёгкая паника. Все в движении.

ОЛЕГ

 Я же говорил! Плацдарм затопляет!

МАША

 (решительно)

Всё. Хватит. Продаём эту халабуду.

САН САНЫЧ

(ТОРЖЕСТВУЯ)

Я знал, что беседа наша приведёт нас к истине! У меня тут в папке типовой договор…


АНДРЕЙ

 (бессильно опускаясь на лавку)

Конец. «Вишнёвому сараю» – конец.

МИШКА

(Ивану, тихо)

Мы в эпицентре абсурда. Старики играют в жизнь, которую сами же придумали.

ИВАН

(бережно укрывая от дождя гитару, не отрывая взгляда от промокшего Андрея Ивановича, говорит тихо, но так, что слышно)

А разве все не так живут? Ты в своём коворкинге играешь в успешного. Они тут — в одухотворённых. Я — в музыканта, который скоро проснётся знаменитым. Может, это и есть жизнь — найти свою игру и играть в неё искренне, даже если декорации текут? Вот он… (кивает в сторону Андрея Ивановича) Он играл в мечтателя. И проиграл. Но разве это делает его игру менее настоящей?

Полина смотрит то на Ивана, то на промокшую, бесценную для старика рукопись. Её зумерская броня даёт трещину.

ПОЛИНА

(вдруг, не выдержав, подбегает к столу и начинает сгребать мокрые, но ещё не совсем размытые листы из тетради)

Да ну вас всех! Что вы уставились? Это же… это же просто бумага промокла! Мы её… мы её феном высушим! Или в микроволновку! Я виде;ла в сети! (Она оборачивается к Мишке, в её голосе — настоящая, детская паника.) Миш, помоги! Они же ещё не всё потеряли!

Этот искренний порыв разбивает лед. Мишка, не раздумывая, срывается с места и бросается к Полине.

МИШКА

Дай сюда! Быстро перекладываем! Не скомкать!

Они стоят под дождём, вдвоём, бережно перекладывая листы из её рук в разостланную на скамье толстовку Мишки. Все смотрят на них. Сан Саныч медленно опускает папку. Олег выходит из сарая.

АНДРЕЙ

(поднимает голову. Смотрит на них. В его глазах что-то оттаивает.)

Дети…

Дождь начинает стихать так же внезапно, как и начался. Остаётся только тихое потрескивание воды с листьев.

ПОЛИНА

(вытирая мокрый лоб тыльной стороной ладони, смотрит на Мишку и вдруг фыркает смехом)

Два дурака после челленджа.

МИШКА

(смотрит на неё, улыбается самой простой, неайтишной улыбкой.)

Зато… мы успели. Вместе.

ОЛЕГ

(участливо)

Всё погибло?

САН САНЫЧ

(довольным тоном)

Всё только начинается, друзья, поверьте. Впереди у нас большие перемены! Я как представлю: целый корпус пристроим! Это сколько новых квартир, сколько счастья, радости, любви!

АНДРЕЙ

(Голос звучит негромко, но каждое слово падает в наступившую тишину, как капля в колодец)

Последняя ступень. Любовь. Не та, что «сильна, как смерть». Та, что сильнее жизни. Не к женщине. Не к ребёнку. Не к родине. Это… любовь к утру. К тому, как свет ложится на эту, вот, облупившуюся краску. К звуку чайника на плите. К дороге, которая знает твой шаг, по которой идёшь, даже если она ведёт в никуда. Это любовь к миру, который тебя не просил его любить. Который равнодушен, жесток, абсурден. И всё равно — любить. Потому что иначе зачем всё? Зачем спичечные коробки? Зачем «Лидер-205»? Зачем бороться со злопамятностью, если в конце нет этой простой, немой радости от того, что ты — часть этого? Часть дождя, часть ветра, часть этой пыли на столе.

Андрей Иванович обводит всех взглядом, и в этом взгляде — не призыв, а признание.

АНДРЕЙ

В детстве она была полной. Как стакан, из которого пил, и вода лилась через край. Потом стакан дали треснувший. И мы всю жизнь пытаемся удержать воду, чтобы не утекла. А надо… надо полюбить и трещину. И воду, что уходит в песок. И сам песок. Это и есть та самая любовь, что «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится». Она не про страсть. Она про терпение. К миру. К другим. К себе, в конце концов. Про то, чтобы сказать вечеру: «Спасибо, что был». Даже если он был тяжёлым.






МАША

 (очень тихо)

Я… я люблю, когда ты храпишь во сне. Даже когда злюсь на тебя днём. Это и есть — та самая? Любовь к твоему храпу, а не к тебе-профессору с манифестом?

АНДРЕЙ

(кивает, и голос его вдруг срывается)

Именно. Именно, Машенька.

ИВАН

(не играя, просто держа руки на струнах)

В музыке… есть тишина между нотами. Без неё — просто шум. Может, любовь — это и есть эта тишина? Которая держит всё. В которой всё и живёт.

ПОЛИНА

(шепотом, в разрыв)

А я… я всегда хотела грандиозной любви. Как в романах. А она, выходит… в огурцах с грядки? В храпе? Это же… так мало.

САН САНЫЧ

(глухо)

Это не мало, девочка. Это — фундамент. На котором всё стоит. На песке-то не построишь. А на этом… можно. Даже если дом кривой. Он простоит. Потому что любимый.

ОЛЕГ

(с трудом, прокашлявшись)

Нас не учили… любить мир. Нас учили его защищать. Или завоёвывать. А чтобы любить… это капитуляция, казалось. А теперь… (смотрит на свои руки) теперь, может, это и есть единственная победа, которая чего-то стоит. Капитуляция перед красотой.

МИШКА

(глядя в экран погасшего телефона)

Я думал… любовь — это когда тебя понимают. А это, выходит… когда тебя не понимают, но позволяют тебе быть. А ты позволяешь им. Вот этот сарай… он меня не понимает. Но он позволяет мне тут сидеть. И я… я ему за это… что-то вроде… благодарен. Чёрт.

Андрей Иванович смотрит на намокшую тетрадь.

АНДРЕЙ

Весь манифест — вот он. В этом. В том, что мы сейчас сказали — здесь. Вместе. У «вишнёвого са…рая». Безгневие. Незлобие. Кротость. Вы думаете, это про монахов в кельях? Думаете, старый учитель поехал крышей вместе со своим сараем? Нет. Это про нас, здесь. Не раздражайся на жену, уставшую от твоих манифестов. Не злись на мир, который не хочет спасаться. Смирись. Но не с поражением — а с тем, что твой блиндаж из спичечных коробков — это уже и есть крепость. Её не взять.
Бог? Он был тогда в каждой пустой коробке. В каждой возможности. Он был не над, а внутри. Мы теряем его когда начинаем думать, что солдатики — только олово, что коробок — только мусор, что лестница — чтобы на крышу залезть и дыру заделать.

Андрей Иванович садится. Он вдруг очень устал.

АНДРЕЙ

Вот и весь манифест. Всё. Я устал. Давайте ваше докуенты, Сан Саныч.

Молчание. Иван тихо перебирает струны — простой, чистой мелодией, как звон гильз. Маша смотрит на мужа, потом встает и приносит ему стакан воды. Кладет руку ему на плечо. Молча. Это и есть — кротость.
Иван поёт:
 «Небо переполнено нашими клятвами.
Небо занавешено яркими тряпками.
Заставлено зданиями огромными
Спрятано за плакатами вздорными.

Небу нечем дышать.
Небо нужно спасти.
Вместо того, чтобы вновь возражать,
Руку свою протяни.

Небу хочется слёз.
С неба струится дождь.
Мы должники своих собственных грёз,
Небо, чего же ты ждёшь?»


САН САНЫЧ

(махнув рукой)

Сейчас. Минуту. Схожу в машину.

Уходит. Мишка, Иван и Полина оказываются рядом.

МИШКА

Продаст?

ПОЛИНА

Ой, а мне жалко.

ИВАН

Всё уходит, всё меняется. Как песок, который вечно движется в недвижимой пустыне.

МИШКА

Даже если продаст, мы же его не бросим. Верно?

ПОЛИНА

(глядя на Мишку)

Мы? Мы – не бросим.

Возвращается Сан Саныч. В руке у него молоток. Он приставляет лестницу и лезет на крышу сарая. Он смотрит на протечку, на людей, качает головой.

САН САНЫЧ
 
 Эх… Всё не так, ребята.

Все: ???

САН САНЫЧ

 (указывает на угол крыши)

Дыра-то не там, где течёт. Вода она хитрая. Бежит по стропилу, скатывается, и капает где хочет. Лезут все на чердак – дыру ищут там, где мокро. А она – в трёх метрах, под коньком. Сухая, неприметная.

Пауза. Все переваривают. Сан Саныч устраняет течь.

АНДРЕЙ

 (медленно)

То есть… чтобы починить… нужно искать причину не там, где видна проблема?

САН САНЫЧ

 (кивает)

Именно. Может, и продавать не надо. Может, надо просто лестницу подлиннее найти да взгляд поострее, да подлатать старый дом. До свидания, люди.

Сан Саныч спускается, уходит.

МИШКА

 (первым нарушает молчание)

Так-то у меня… есть знакомый кровельщик.  Из недорогих. И лестница где-то была.




МАША

(с надеждой)

А варенья у меня… на целую зиму. Хватит на всех работников.

ОЛЕГ

Что ж… Если по уму и по графику… Я могу составить смету расходов. И дежурства по наблюдению за объектом.

ПОЛИНА

Я могу… ну, я печенье испеку! Для духовной и физической поддержки!


АНДРЕЙ

 (смотрит на всех, глаза влажные)

 Так… значит… не сдаём позиции?

ИВАН

(берёт гитару)

Кажется, мы их только что укрепили.

Он начинает петь. Все постепенно присоединяются. Мишка неловко приобнимает Полину. Маша кладёт руку на плечо Андрея. Олег Анатольевич строго, но в такт, кивает головой.

Все поют, глядя на «вишнёвый сарай», который в лучах заходящего солнца после дождя кажется действительно почти вишнёвым).

Занавес.