Из монастырских записок, найденных в обители

Из монастырских записок, найденных в обители Святого Нектария на острове Тинос


I. Дневник брата Игнатия, хранителя рукописей

Он пришел к нам зимой, когда Эгейское море билось о скалы, как птица в клетке. Его звали Иоанн. Не тот, пустынник, чью «Лествицу» мы читали за трапезой, а иной — невысокий, сухощавый, с глазами, которые не отражали свет лампад, а, казалось, поглощали его. Он поселился в келье, что выходила окном прямо на крест, водруженный на вершине утеса над морем. Крест ветшал, камень крошился, и в шторм его накреняло так, будто он собирался шагнуть в пучину.

Иоанн не пел на клиросе. Его молитвой было молчание, в котором, как в тигле, плавились слова всех молитвословий. Иногда по ночам я, проверяя замки книгохранилища, слышал, как он бормочет что-то у себя в келье. Не псалмы. Фразы, обрывки которых врезались в память: «Бог — это геометрическая кривая, стремящаяся к асимптоте собственного отсутствия» или «Святость — не победа над плотью, а доведение ее логики до абсурда».

Однажды я не выдержал. Я вошел к нему без спросу. Он сидел на полу, перед ним лежали две книжки. Одна — «Подвижнические слова» аввы Исаии. Другая — латинский ин-кварто с выцветшим титулом: «Ethica, ordine geometrico demonstrata». Спиноза. Здесь, в обители XVII века на острове, где ветер несет запах ладана и тухлой рыбы.

— Ты читаешь еретика, — сказал я, указывая на Спинозу.

Иоанн поднял на меня взгляд, от которого по спине бежали мурашки.

— Авва Исаия говорит: «Умой руки свои от всех дел твоих, да не осудят тебя». Спиноза пишет: «Благословение и свобода суть одно и то же». Они об одном, брат Игнатий. О том, как перестать быть рабом страстей, не убив в себе человека.

— Но Спиноза отрицает личного Бога! Его Бог — это Природа, Natura sive Deus. Это пантеизм, ересь!

— А Бог аввы Исаии, — тихо возразил Герасим, — это Бог, который требует «умыть руки от дел». Не от грехов, а от дел. От самого факта действия в мире. Разве это не та же безличность? Разве это не растворение в бездне, от которой нас отделяет лишь грамматика слова «Он»?

Он перевернул страницу Спинозы. Палец лег на Proposition XVII, Corollarium II.

— Смотри: «От третьего рода познания рождается высочайшая возможная душевная умиротворенность». Умиротворенность, брат. Не экстаз, не исступление, не пляски перед ковчегом. Ум. Спокойствие ума, объемлющего необходимость всех вещей. Интеллектуальная любовь к Богу — Amor Dei Intellectualis. Вот путь святого-философа. Не того, кто корчится в конвульсиях благодати, а того, кто видит вечную геометрию творения и, видя, любит.



II. Из «Сказания о Варсонофии-безумном» (рукопись XVIII в., предположительно авторства архимандрита Киприана)

Говорили о нем, что он видел ангелов, а, может, и бесов. Варсофоний был монахом Псково-Печерского монастыря. Внезапно оставил келью, ушел в леса, стал юродивым. Ходил нагой зимой, ел уголь из потухших костров, кричал на луну. Люди боялись его, но шли к нему за советом, ибо ответы его, бессвязные и страшные, всегда оказывались верными.

Однажды к нему пришел инок Иона, мучимый помыслами о смерти. Варсофоний схватил его за бороду, завопил прямо в лицо:

— Ты боишься ада? Глупец! Ад — это когда перестаешь удивляться. Ад — это когда видишь Бога и скучаешь. Ты хочешь спастись? Не спасайся! Бога находят только те, кто заблудился окончательно!

Иона ужаснулся. «Это бесноватый», — подумал он. И тут же Варсофоний, будто прочитав мысль, прошептал, приблизившись вплотную:

— А святость, братец, — это когда бесноватость становится правилом. Когда ты целуешь прокаженного не из милосердия, а из ненависти к этому миру. Когда ты постишься не ради Бога, а чтобы довести свою плоть до предела, за которым она начинает петь. И ты слышишь эту песню, и это ужасно, ибо это песня твоего собственного изнеможения, ставшего гармонией. Святой — это тот, кто научился наслаждаться своей отсроченной гибелью.

Варсофоний умер в канаве. Наутро его тело было светлее снега, и от него шел запах меда. Так рассказывали. Так записал архимандрит Киприан, добавив: «Чудо ли сие или последняя уловка лукавого, ведомо единому Богу».



III. Разговор в книгохранилище (из дневника брата Игнатия)

Мы вернулись с Иоанном к спору через неделю. Море затихло. Крест на утесе казался прямее, но я знал: это обман света.

— Ты говоришь об интеллектуальной любви, — начал я. — Но Спиноза пишет, что такая любовь рождается из третьего рода познания — из интуитивной науки (scientia intuitiva), которая схватывает единичное в свете вечного. Разве это не то, о чем говорили отцы-исихасты? Разве умное делание — не тот же intellectus?

— Почти, — ответил Иоанн. — Но с исихастами всегда есть соблазн. Они ищут свет Фаворский. Свет, который есть Бог. А свет, как говорил Григорий Палама, — это нетварная энергия Божества, несводимая к сущности Бога. Но что, если этот свет — всего лишь аффект? Что, если ум, сосредоточенный в себе, неизбежно испускает этот свет, как лампа? Тогда святость — не встреча с Богом, а отравление продуктами собственного ума.

Он закрыл Спинозу.

— Послушай историю. Есть буддийская притча о монахе, который медитировал в горах. Он достиг такого сосредоточения, что начал видеть свет. Яркий, ослепительный. Он подумал: «Я достиг просветления». Однако старец, проходивший мимо, сказал ему: «Не цепляйся за свет. Это просто сияние твоего ума, оставленного покоем. Иди дальше». Монах пошел дальше. Свет исчез. Наступила темнота. А в темноте он увидел не свет, а... узор. Порядок причин и следствий, которыми пронизан мир. И он засмеялся. Он увидел Бога как безличный Закон красоты и необходимости. Вот, брат Игнатий, третий род. Не мистический восторг, а холодное, страшное, блаженное видение порядка.

— И ты думаешь, этого можно достичь? — спросил я.

— Не достичь. С этим можно только смириться. Не перед личным Богом, требующим любви, а перед безличной Истиной, стать причастным к ней.



IV. Сон накануне Пасхи (запись в том же дневнике)

Мне приснился Варсофоний. Он стоял на кресте, что над морем. Крест был накренен почти горизонтально, и Варсофоний балансировал на нем, как канатоходец. Внизу, пучина светилась Фаворским светом. Однако это был не тот золотистый свет с икон, а холодный свет, от которого вода в море становилась как стекло, и были видны все донные провалы, все раковины, все мертвые кораллы.

— Куда идти? — крикнул я ему.

Варсофоний обернулся. Я оторопел, его лицо было лицом Спинозы.

— Никуда, — ответил он голосом Иоанна. — Крест — это ось. Вращайся.

И я проснулся от звона пасхальных колоколов. Море штормило. Крест на утесе был едва виден в предрассветной мгле. Казалось, он накренился еще больше. Или это мне только показалось.



V. Запись, сделанная другой рукой (предположительно рукою самого Иоанна)

Покинул обитель в день Святой Троицы. Инок Игнатий не простился. Оставил ему своего Спинозу и листок с выпиской из Прокла Диадоха: «Всякое священнодействие совершается ради единения. Единение же есть единство с производящей причиной». Ради соединения с причиной самой себя, которая есть Бог, но которому не ведомо, что он Бог. Святость — это попытка подражать этой причине. Безумие — это попытка стать этой причиной. Обе попытки обречены на провал. Победа невозможна. Но есть утешение в самой попытке. В этом крене. В этом балансировании между небом и бездной. В этом напряженном равновесии, которое и есть наша единственная форма молитвы. Форма, у которой нет содержания, кроме самой себя. Аминь.