Тени Рэвельна. Часть 3. Вина. Глава 5

Комната была тихой, слишком тихой, даже огонь в очаге горел беззвучно, не нарушая её мысли. Каэлинтра сидела у окна – локоть лежал на подлокотнике кресла, пальцы почти машинально крутили на запястье тонкий ремешок браслета. За стеклом кружился мелкий снег, и Рэвельн казался далёким и мирным – как будто в этом мире не существовало ни болот, ни детских голосов, зовущих из тумана.

Она думала о прочитанном. Не о фактах – те были сухи, ясны и жестоки, – а о людях.

"Они ведь шли туда, сами, шли по снегу, неся своих детей на руках, а потом поворачивали обратно уже с пустыми руками."

Каэ никогда не боялась чудовищ. Чудовище можно убить, можно сжечь, запечатать, изгнать… Но как выжечь вот это? Эту добровольную тьму, рождённую не в магии, а в голоде, зависти, расчёте? Она опустила голову и провела ладонью по лицу.

Болото просто отразило их – зеркалом, памятью, водой, в которой осела чужая вина. Оно не злое, оно живое. И если сейчас зовёт, значит, всё ещё помнит.

Она знала, что обязана пойти туда снова. Не потому, что это был приказ отца, а потому что нельзя просто так оставить место, где когда-то плакали дети и никто им не ответил. Охотница вспомнила того мальчишку из отряда – того, что тогда шагнул в воду и исчез. Слишком живой взгляд, слишком человеческий страх. Огонь чуть треснул. Каэ вздрогнула, откинулась в кресле, глядя на своё отражение в окне.

- Ты сама боишься, – прошептала она еле слышно. – Только вот не болот. Себя.

Снаружи ветер толкнул ставни. Она поднялась, прошлась по комнате, шаги глухо отозвались по каменному полу. Всё внутри просило остановиться, выдохнуть, забыть. Но забвение – не её способ жить.

Скоро они пойдут туда снова. И если болото хранит чужие имена, то кто-то должен их произнести.

Каэлинтра по-прежнему была у окна, не зажигая свечей. Комнату наполнял лишь отражённый от снега свет, холодный, серебристый, и ей казалось, что сама зима стояла у порога, не желая уходить. На подоконнике лежали раскрытые книги с записями из архива, незнакомые имена, отчёты, пометки рукой переписчиков: «…зима тяжёлая, урожай малый, малолетние дети отсутствуют, продовольствие из столицы не прибыло…»

Она смотрела на эти строки уже не первый раз, но теперь с другим чувством; всё, что казалось просто материалом для отчёта, вдруг обрело вес. Лица, которых она не видела, начали вырисовываться из слов: мальчик в рваной рубашке, девочка с куклой из тряпок… и снег, в котором их следы обрывались на кромке болота. Каэ провела пальцами по краю бумаги, отчаянно желая стереть холод этих слов.

"Деревенские сами уводили своих детей."

От этой мысли внутри всё сжималось, даже не от ужаса, а от какой-то беспомощной, злой жалости. Каэ привыкла к монстрам, к проклятиям, к магии, к тому, что губит тела и умы. Но это было хуже.

Это сделали люди.

Сами.

Ради выживания. Ради хлеба. Ради себя.

Она откинулась в кресле, глядя на стекло, где отражался её бледный силуэт. За окном всё казалось одинаковым: белое, пустое, бесконечное... Только где-то в глубине этой белизны уже шевелилась весна.

Новая весна. А те дети из Ротлы не дождались даже одной. И вот теперь, когда зима уходила, болото требовало своё. Не тела;, а память, имена.

Каэ тихо выдохнула и прикрыла глаза. Весна для неё всегда была праздником. Она любила запах первой травы, влажной земли, первые капли с крыш, но только не март. Март был обманщиком. Он обещал тепло, а приносил только ветер и грязь. Он держал под ногами лёд, и всё-таки заставлял идти дальше. Потому что март – про выживание. Про холод, который приходится терпеть. Про силу, что держит на ногах, когда всё остальное тает.

И всё же… Каэлинтра знала, что когда утром первое солнце коснётся окон, она подумает, что всё может быть иначе. Просто потому, что человек должен иногда верить. Даже если знает, что весна – не спасение, а просто передышка между бурями.

Она отложила бумаги, поднялась и подошла к окну. Снаружи снег лёг ровно, как чистая страница.

- Весна, – тихо сказала Каэ. – Ну что ж, начнём заново…

…Сначала ей показалось, что это просто усталость, обычное переутомление, давящее на виски и мысли. Но чем дольше Каэлинтра сидела в тишине, тем плотнее становилась эта тьма не снаружи, а изнутри, и сама комната вся пропитывалась памятью болота. Она всё ещё слышала эти слова – детские, тонкие, как крик издалека, оттуда, где снег сходит последним.

- Мама, не уходи.

Каэ вздрогнула. Не потому, что звук был громкий, наоборот, он шёл откуда-то из глубины, из того самого места, где хранились все её собственные страхи, тщательно спрятанные под слоями рассудка и железной выдержки. Она открыла глаза: комната была всё та же, всё тихо, ни шороха, ни ветра. Только на стекле снаружи она увидела отпечаток: маленькая ладонь, расплывшаяся в холодном свете луны.

Дыхание сбилось. Элина резко встала, шагнула ближе, и отпечаток тут же исчез, просто растворился, будто его и не было. Но сердце уже било тревогу, ровно и гулко, как барабан перед битвой.

- Мама, не уходи…

Голос раздался снова, на этот раз тише, как зов из глубины воды. Каэ вцепилась в подоконник. Болото звало не только тех, кто был в нём. Оно тянуло всех, кто слышал, всех, кто был виноват. А она чувствовала себя виновной, пусть и не знала, в чём именно.

- Нет, – выдохнула она почти шёпотом. – Я не твоя мать.

Но всё же в груди защемило, как будто она действительно была ею, как будто всех их, оставленных, невинных, она могла бы защитить, если бы только знала раньше. Девушка отступила от окна, чувствуя, что не выдержит этой пустоты. Здесь, в тишине, слишком легко сойти с ума, увидеть то, чего нет, услышать тех, кто уже не может говорить. Она накинула плащ поверх рубахи, не зажигая свечей, и вышла в коридор.

Дом спал. Каменные стены, покрытые старинными символами, казались живыми, отбрасывали собственные тени, глотали шаги. Воздух был пропитан холодом, и каждый шаг отдавался эхом, словно за ней кто-то шёл следом. Каэ остановилась раз, потом ещё, но там не было никого, кроме неё. Только ветер за окном, да шёпот старых балок.

Коридоры, повороты, лестницы… Она знала путь наизусть, не в первый раз бродила по ночам, когда мысли не давали покоя, но сегодня всё было иначе. Каждая дверь, мимо которой она проходила, следила за ней, каждое окно отражало её силуэт не совсем так, как должно. Каэ ощутила, как горло сдавливает невидимой рукой, и воздух вокруг становится густым и влажным. Надо было уйти спать. Надо было. Но что, если это не сон?..

Она провела рукой по виску. Лёд тёк по венам, но мысли были ясные. Только один человек в этом Доме мог знать то, что она слышала. И, наверное, понял бы всё.

Колдун. Риаркас.

Когда охотница дошла до двери его комнаты, она остановилась.

"А если не спит? – мелькнула у неё мысль. – Или если спит, но видит то же самое?"

Она подняла руку, постучала. Один раз. Второй. Тихо. Но в коридоре этот звук прозвучал так, будто под сводами прошёл отголосок чего-то большего. И уже не от страха, а от какой-то физической необходимости она произнесла хрипло:

- Риаркас…

И на миг ей показалось, что за дверью кто-то тоже шепчет её имя, но не он, а те, кто ждал в болотах все эти три года.

***

Дверь, разумеется, он открыл не сразу. Сначала раздалось короткое, настороженное «Да?» с явственно проснувшейся в голосе сталью. Потом раздался шорох шагов, глухо щёлкнула защёлка, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было увидеть край тени и часть его лица, настороженного, хмурого, но уже полностью собранного.

На пороге его комнаты стояла Каэлинтра, без доспехов, без привычной выправки, только льняная рубашка под наброшенным наспех плащом, волосы растрёпаны, взгляд лихорадочный, почти нечеловеческий. Риаркас, конечно, ожидал многого. Но не этого.

- Командир?.. – произнёс он тихо, осипло. – Что-то случилось?

Она вдохнула – неуверенно, будто решая, говорить ли вообще. На секунду ему показалось, что она просто развернётся и уйдёт, но Каэ определённо была не из тех, кто отступает даже перед собственным безумием.

- Я… – короткая пауза, и слова вышли хрипло, будто сквозь пальцы. – Мне нужно поговорить.

Он молча распахнул дверь шире. Комната была небольшая и полутёмная: едва тлеющая свеча, раскрытая книга на столе, на подоконнике кружка с недопитым настоем. Всё остальное – тень и покой, которые теперь казались ей оскорблением. Каэ прошла внутрь, не дожидаясь приглашения, и остановилась у стола. Риаркас, по военной привычке, не стал задавать лишних вопросов, только закрыл за ней дверь и остался стоять у стены, пока она пыталась подобрать слова.

- Они не уходят, – наконец произнесла она глухо, не поднимая взгляда. – Эти голоса. Дети. Они зовут... Я слышу их, слышу даже здесь.

Риаркас выпрямился, привычно оценивая: галлюцинации ли, след магии, остаточный шум после контакта с болотом?

- Сколько это длится по времени? – спросил он тихо.

- С тех пор, как мы вернулись...

Он подошёл ближе, тихо и сдержанно, но в его движении чувствовалось то напряжение, что всегда возникает между двумя людьми, пережившими нечто общее – почти одно и то же.

- Что вы слышите сейчас? – его голос был ровный, но глаза оставались настороженными, внимательными, тёмными.

Каэ подняла взгляд, в её зрачках отражалось пламя свечи.

- «Мама, не уходи», – слова прозвучали так тихо, что едва не растворились в воздухе. – И ещё... «Холодно».

Колдун кивнул, он понимал, о чём она говорила, даже слишком хорошо.

- Болото помнит, – это прозвучало почти как диагноз. – И теперь вы – тоже.

Она села на край стола, скрестив руки на груди:

- Не уверена, что это воспоминание, – прошептала Каэлинтра. – Ощущение, будто кто-то действительно здесь находится. Не там, не в трясине. Здесь.

Риаркас подошёл ближе, прислонился к другой стороне стола, напротив неё. Свеча между ними дрогнула.

- Страх – вещь материальная, – сказал он спокойно. – Особенно, когда подпитан виной.

- Я не виновата, – резко отрезала Каэ, глядя ему прямо в глаза.

- Нет? – тихо спросил он. – Тогда почему пришли ко мне?

Она замерла. Поняла – и не знала, что ответить. Он тоже не двинулся с места, только взгляд стал чуть мягче, более уставший.

- Сядьте, – голос его прозвучал почти ровно. – И дышите. Пока эти дети не начали шептать нам обоим…

Каэ медленно выдохнула, опустилась на лавку, и в комнате снова стало тихо, только свеча потрескивала на столе, а где-то за окнами, в глубине ночи, тонкий голосок прошептал снова: «Мама... холодно...» И они, даже не глядя друг на друга, поняли, что теперь услышали это оба.

Пламя свечи резко дрогнуло, словно кто-то прошёл мимо стола по комнате, воздух резко стал плотным и вязким, и в нём явственно стало меньше кислорода. Риаркас напрягся, чуть повернул голову: движение короткое, выверенное, но пальцы руки на столе едва заметно сжались в кулак. Каэ молчала. Их обоих одновременно охватило то странное ощущение, что в комнате они не одни. Где-то в углу послышалось дыхание, неровное, детское, и следом раздался звук дыхания, и это был даже не вдох, а жалкий писк, как у котёнка, которого оставили под снегом. Каэ резко обернулась, а Риаркас резко встал между ней и той темнотой в углу.

- Не двигайтесь, – тихо, почти беззвучно сказал он.

Пламя снова качнулось и вытянулось тонкой иглой, осветив пол у стены. И там – на миг – перед её взором словно мелькнула чья-то ладошка, крошечная, грязная, с тёмной тенью под ногтями. Миг – и всё исчезло.

Каэ вздрогнула.

- Ты видел?..

- Видел, – тихо отозвался колдун и двинулся ближе к источнику звука; шаг, второй – и комната будто задышала холодом.

С каждой секундой воздух густел ещё сильнее; казалось, что из углов ползёт иней, хотя свеча продолжала гореть. И тогда снова раздался звук. Нежный, липкий, как детский шёпот, сползающий с потолка:

- …Мама...

Каэ зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

- Не смейте откликаться, – Риаркас поднял руку, и руны на шее на миг вспыхнули тусклым красным светом, отвечая чужой тьме. – Это не они. Это их память, которая обрела голос.

Но голоса не стихали, теперь их было сразу несколько, тонких, слипающихся в хор:

- …Холодно… больно… не уходи…

Он обернулся к Каэ:

- Слушайте только меня. Они ищут не вас, они ищут мать. Любую женщину. Любую, кто дышит.

Каэ прижала руки к вискам, этот призрачный шёпот, казалось, заползал под кожу, по спине бежали жалящие мурашки.

- Хватит…

- Не хватит, – отрезал он, – пока не уйдут.

Он протянул руку и коротко коснулся её запястья, чтобы вернуть фокус, удержать здесь, в реальности. На миг её дыхание сбилось, но взгляд прояснился.

- Они не слышат слов. Подумайте не о них, а о том, что их уже нет.

Каэ сжала губы, закрыла глаза. Свеча мигнула ещё раз – и огонь стал ровным. В комнате повисла слишком внезапная тишина. Риаркас не сразу отпустил её руку. Он смотрел на окно, где на запотевшем стекле осталась еле различимая отпечатанная ладошка, крошечная, почти прозрачная.

- Они теперь знают, что их услышали, – произнёс он наконец. – И этого им на сегодня хватит.

Каэ тихо выдохнула.

- А тебе?..

Он чуть усмехнулся, с той усталостью, в которой не осталось ни злости, ни гордости.

- Мне, командир, не впервой, когда мёртвые просят тепла, – и добавил, почти шёпотом, – хуже, когда живые просят того же.

И тут где-то вдалеке – едва уловимо, как выдох – прошелестело: «…спасибо…» И свеча погасла сама собой.

Риаркас стоял, не двигаясь. После того как свеча погасла, комната погрузилась в густую, вязкую тьму, в которой каждый вдох казался слишком громким. Пахло воском, гарью и чем-то иным, болотным, влажным, как будто тень принесла с собой запах Ротлы. Каэ встала рядом, скрестив руки на груди в попытке защититься, плащ сбился, сполз с одного плеча, и в тусклом отблеске угольков из очага её лицо казалось почти белым.

- Я знала, что это глупо, – сказала она тихо. – Приходить сюда. Но… – она запнулась, опуская взгляд. – Они звали. Сначала просто шёпот, потом он приблизился… И я подумала…

- Что смогут дотянуться, – закончил он за неё, без обвинения, просто факт.

Она кивнула. Риаркас обошёл стол, подобрал упавшую свечу и прикоснулся к фитилю пальцем, тот вспыхнул сам, неровно, но послушно. Свет лег на его лицо, подчеркнув резкие черты и усталость в глазах.

- Вы пришли правильно. Сюда они не войдут, – произнёс он спокойно, словно утверждал нечто само собой разумеющееся.

- Почему?

- Потому что я здесь.

Он сказал это с сухой уверенностью человека, который знает, сколько стоит такая защита. Каэ подняла голову.

- Ты ведь и сам их слышал.

- Да, – колдун чуть качнул головой. – Но я слышу мёртвых всю жизнь. Вы услышали их так только сегодня.

Тишина опять стала ощутимой. За окном снег шёл стеной, и ветер то ли свистел, то ли выл между ставнями, напоминая о тех, кто остался внизу, под чёрной водой. Каэ вдруг почувствовала, как холод пробирается под рубашку, и машинально шагнула ближе к свечному свету. Риаркас заметил движение, поднял взгляд и впервые позволил себе короткий вдох, слишком живой для того, кто привык дышать тьмой.

- Не бойтесь, – сказал он негромко, и в голосе впервые за всё время прозвучало нечто мягкое.

- Я и не боюсь, – упрямо ответила она, но голос дрогнул. – Просто... мерзко. Как будто всё это теперь внутри.

Он помолчал, а потом медленно, осторожно снял с вешалки свой плащ и набросил ей на плечи.

- Теперь снаружи.

Каэ хотела возразить, но не стала. Ткань плаща пахла травами, сожжённым ладаном и чем-то ещё, таким, что сложно описать, но ей почему-то внезапно стало легче дышать. Пламя свечи снова дрогнуло, но не погасло. Риаркас вернулся к столу, взял серебряный нож, провёл лезвием по ладони, ровно, без лишней боли, и капнул несколько капель крови на ту самую отпечатанную ладошку на окне.

- Что ты делаешь? – спросила Каэ, едва слышно.

- Закрываю дверь, – он выдохнул. – Между нами и ими.

Короткая вспышка, треск в камине, запах железа. И всё. Болото ушло. Тишина стала настоящей. Каэ стояла, глядя на его руку.

- Ты ведь мог просто произнести заклинание.

Риаркас усмехнулся, устало, без веселья.

- Кровь быстрее понимает, что я имею в виду.

Она опустилась на ближайшую лавку, теперь уже не от страха, а от внезапной слабости.

- Я не особо привыкла к такому, – призналась Каэ тихо. – Когда противник не из плоти.

- Вы привыкнете, – ответил он, уже отворачиваясь. – Но я бы не желал вам этого.

Некоторое время они молчали, а потом Каэ внезапно усмехнулась:

- Знаешь, я пришла потому, что решила, будто тебе самому не по себе.

- Мне? – он поднял бровь. – После Ротлы?

- После пяти лет на цепи, – тихо уточнила она.

Он не ответил. Просто сел обратно за стол, делая вид, что её слова ни капли его не задели. Но глаза его, когда она поднялась и направилась к двери, оставались настороженными, не из страха, а от слишком резкого осознания: в этом Доме, похоже, не только мёртвые ищут, кто их услышит. Каэлинтра уже протянула руку к двери, но пальцы замерли на ручке. Дом Ордена в ночи затаился, слушая их обоих. Она выдохнула, не оборачиваясь.

- Всё равно мерзко, – произнесла охотница негромко. – Словно стоишь у воды, и кто-то смотрит снизу.

- Потому что так и есть, – ответил Риаркас, голос у него отчего-то был хриплый, низкий, как будто с трудом выдавленный из груди. – Болото не умирает сразу. Оно слушает, запоминает, кто пришёл.

Она медленно повернулась. Тень от его фигуры легла по полу, длинная, почти до её ног. В нём самом было что-то из усталости, что-то из силы, что-то… неотвратимое. Каэ, не сказав больше ни слова, вернулась и, не спрашивая разрешения, присела на край стола.

- Тогда я останусь, – коротко сказала она. – Пока не стихнет окончательно.

Риаркас посмотрел на неё, чуть приподняв бровь, словно хотел возразить, но не стал. Лишь сдвинул стопку бумаг, освобождая место, и поправил свечу, чтобы свет падал ровнее.

- Как хотите. Только не трогайте круг.

Она усмехнулась, тихо, почти беззвучно.

- Думаешь, я настолько безрассудна?

- Думаю, – ответил он, не глядя, – что вы – охотница. А охотницы не всегда различают, где граница между отвагой и глупостью.

Каэ хотела что-то сказать, но не смогла, и вместо слов прозвучал лишь усталый смешок. Она подтянула плащ ближе, облокотилась на стол, за которым он сидел. Минуты растянулись, и в какой-то миг она поймала себя на том, что просто слушает его дыхание. Свеча тихо трепетала, за окном ветер выл что-то похожее на плач, и всё это вместе было странно спокойно.

- Сколько раз тебе приходилось вот так сидеть? – спросила она вдруг. – Дожидаться, пока уйдёт то, что не хочет уходить?

Колдун задумался, а потом просто пожал плечами.

- Думаю, хватило бы на несколько жизней.

- И ты всё ещё жив.

- По недоразумению, – на его губах промелькнула лёгкая, почти невесомая усмешка. – Хотя иногда думаю, что всё-таки не совсем.

Она взглянула на него; ни страха, ни бравады, просто колдун, который видел слишком многое.

- И всё-таки, – сказала она тихо. – Хорошо, что ты жив.

На этот раз он даже не ответил. Только чуть отвёл взгляд, будто эти слова задели больнее, чем любые раны. Минут через десять Каэ всё-таки легла прямо на лавку у стены, подложив свёрнутый плащ под голову. Риаркас же сидел на прежнем месте, не шевелясь, глядя в огонь. Тишина снова вернулась, но теперь она была иной – не угрожающей, а выжидающей. А за окном, в белом мареве метели, на миг прошелестел детский смех – лёгкий, почти неслышный. Риаркас поднял голову и очень спокойно, почти шепотом произнёс:

- Спите, командир. Они сегодня вас не тронут.

***

Колдун сидел, привалившись плечом к стене, и уже минут двадцать пытался убедить собственный мозг в том, что думать вредно. Особенно в такое время. Особенно при таких обстоятельствах. Свеча почти догорела, оставляя после себя тяжелый запах расплавленного воска, и слабое, дрожащее пламя отбрасывало неровные тени по полу. Где-то в дальнем углу лениво потрескивал очаг, не ради тепла, а чтобы хоть какой-то звук напоминал, что они по-прежнему в мире живых.

Каэлинтра спала на лавке, укутавшись в плащ. А может, просто делала вид, что спит – дыхание её было ровное, но слишком поверхностное, рука свесилась вниз, пальцы почти касались пола. Свет ложился на её лицо так, что видно было только линию скулы, чуть подрагивающие ресницы и напряжённый лоб. Похоже, что она была из тех, кто даже во сне не расслаблялся.

Риаркас отвёл взгляд. Всё это напоминало ему времена, когда он спал на каменном полу подземелья, не раздеваясь, не зная, наступит ли вообще очередное утро. Тогда он тоже сидел вот так – не спал, чтобы охранять чужой сон. Только тогда рядом были такие же, как он: заклеймённые, лишённые права даже на имя. А теперь – командир Ордена.

"Выспался, чёрт побери", – мысленно выругался он, с горечью усмехнувшись. Хотелось спать, но стоило закрыть глаза, и приходили болотные голоса, тонкие, детские, жалобные, цепляющиеся за слух. Он потёр виски, но шепот всё равно оставался где-то внутри.

«Мама, не уходи...»

Колдун поднялся, тихо подошёл к окну, отодвинул занавесь. Снаружи по-прежнему валил снег, крупными, ленивыми хлопьями, и весь Рэвельн казался укутанным в глухую тишину. Только ветер изредка гулял по переулкам, принося обрывки звуков – то ли шаги, то ли эхо памяти. За спиной послышалось лёгкое движение; Каэ чуть повернулась, и плащ сполз с плеч. Риаркас выдохнул, подошёл и, как-то машинально, не думая, поправил его, накрывая её снова. На секунду задержал руку, не касаясь, просто глядя. Странная женщина. Упрямая, хладнокровная, раздражающая до невозможности. Он снова сел на край стола, где осталась свеча, и, уткнувшись лбом в ладони, тихо пробормотал себе под нос:

- Пять лет без нормального сна, и вот теперь… выспался. Отлично.

Из-за окна вновь донёсся тихий детский смех, похожий отголосок прошедшего дня. Он поднял голову, бросил взгляд на спящую Каэлинтру и чуть усмехнулся краем губ:

- Только не вздумайте её будить. Сначала – меня.

Свеча окончательно погасла, оставив лишь отблеск углей в камине и тёплое дыхание ночи. Он не уснул; так и просидел до первых проблесков серого рассвета, слушая, как где-то внизу медленно просыпается Дом – стук вёдер в коридоре, чьи-то шаги, скрип половиц. Каэлинтра всё же спала, но беспокойно: ворочалась, морщила лоб, её губы шевелились, будто во сне она спорила с кем-то. Риаркас наблюдал молча. Сон командира – как бой, только без оружия. Даже во сне не отпускает.

Он поднялся, растянул плечи – но шагнул осторожно, чтобы не спугнуть её сон. Снаружи глухо звякнули ворота, и до него донеслись голоса дежурных. Значит, скоро начнётся утренний обход.

Проклятье. Если её увидят сейчас, выходящей из его комнаты… Колдун с рунной цепью и командир отряда в одной истории – этого ещё не хватало. Риаркас прислонился к стене, тихо выдохнул, и, после короткой внутренней борьбы, подошёл ближе к лавке.

- Командир, – позвал он негромко; никакой реакции. Он чуть наклонился и коснулся рукой её плеча. – Командир.

Каэ открыла глаза резко, будто вышла из боя, её взгляд мгновенно сфокусировался, а рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висело оружие. Только потом до неё дошло, где она, и кто стоит перед ней.

- ...Что? – голос хриплый, сонный.

- Уже рассвет, – спокойно сказал Риаркас. – Вам лучше уйти. Через полчаса начнётся обход.

- А... – она села, осознав, где находится, и тихо выругалась. – Чёрт.

- Именно так, – кивнул он. – Не хотелось бы, чтобы вас застали здесь.

Она потёрла лоб, пытаясь собраться, глянула на него исподлобья – он стоял у окна, спиной к ней, и выглядел слишком собранным для того, кто явно не сомкнул глаз.

- Ты... вообще спал? – спросила она.

- Нет, – коротко ответил колдун. – Старался. Безуспешно.

Она смолкла. На секунду между ними повисло неловкое молчание, которое они оба постарались сделать максимально незначительным. Каэ поднялась, поправила плащ, застегнула его до горла. В тусклом куске старого зеркала у двери мелькнуло её отражение – рубашка сбилась, волосы растрёпаны, глаза чуть усталые, но всё равно холодные, уверенные.

- Если кто-то спросит... – начала она, но Риаркас уже прервал.

- Никто не спросит, – спокойно сказал он. – Я выведу вас через боковой коридор, там дежурство ещё не сменилось.

Он открыл дверь, придержал её, и она, проходя мимо, тихо бросила:

- Ты бы хоть раз делал что-то не по уставу, Ар-Хаэль.

Он едва заметно усмехнулся.

- Делал. Пять лет назад.

Девушка обернулась, но он уже стоял в проёме, привычно хмурый, собранный. И всё же, в его взгляде не было ни осуждения, ни холодной иронии, лишь то самое странное, непроизнесённое: «я всё понимаю». Каэ кивнула и пошла по коридору, быстрым шагом, стараясь не думать, как это всё будет выглядеть со стороны. А за спиной тихо, почти шёпотом, Риаркас сказал:

- Идите аккуратно, командир. На лестнице сломана ступень.

Она не ответила, только, поднявшись наверх, на мгновение остановилась, выдохнула и подумала:

"Какого чёрта, Ар-Хаэль… почему каждый раз всё сложнее, чем должно быть?"

А он остался стоять у двери своей комнаты, глядя на темнеющий след её плаща в коридоре, и вдруг позволил себе усмехнуться без злости. Рассвет был холодный, стылый, но в нём определённо чувствовалось нечто, похожее на жизнь.

Когда дверь за Каэлинтрой тихо закрылась, в комнате наконец стало по-настоящему тихо. Ни шороха, ни шагов – только гулкий, плотный утренний воздух, в котором слышно было, как потрескивает уголь в камине и сквозь неплотно прикрытое окно тянет прохладой. Риаркас медленно выдохнул, сбрасывая с себя напряжение последних часов. Он прошёлся взглядом по комнате – его свёрнутый плащ на чуть сдвинутой лавке, погасшая свеча на столе. Всё напоминало, что ночь действительно была. Что она была здесь. И, к его облегчению, никто этого, кажется, не заметил.

Над внутренним двором уже занимался рассвет, серо-голубой, холодный, с редкими снежинками, похожими на пепел. Где-то во дворе дежурный обменивался репликами с конюхом, зевал, потягивался. Дом постепенно просыпался, а колдун, наоборот, ощущал, как усталость обрушивается на плечи тяжёлой волной.

"Жив остался – и на том спасибо", – усмехнулся про себя, вернулся к кровати, присел и стянул сапоги. Тело гудело после бессонной ночи, всё напоминало, что предел, кажется, уже где-то рядом. Но впервые за долгое время внутри не было того привычного холода, который всегда приходил после бессонницы. Было… странное, но спокойное чувство. Он откинулся на подушку, прикрыв глаза. Перед ним всплыл образ Каэлинтры, как она стояла у двери, сутуля плечи, кутаясь в плащ, и как, несмотря на усталость, всё равно держала прямую спину. Командир до мозга костей. Даже страх держит под контролем. Риаркас знал таких людей: они не ломаются, они просто трещат изнутри, пока не станет поздно. Он поймал себя на мысли, что не хотел бы видеть, как она треснет. И от этой мысли стало, мягко говоря, не по себе.

- Чёрт, – пробормотал он и перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку.

Надо было поспать, хотя бы пару часов. Слишком долго он держался на упрямстве и крепких настоях.

Сон пришёл быстро, как будто просто ждал за дверью, но лёг не мягко, а густо, давяще, почти вязко. В нём смешались болота, голоса мёртвых детей и тихий шёпот, тот самый, что ночью будто звучал под потолком, тот, от которого Каэлинтра вздрогнула. И сквозь всё это – едва слышное, но ясное: «Ты ведь тоже кого-то не спас, да, колдун?..»

Он дёрнулся во сне, сжал руку на одеяле. Потом дыхание выровнялось, и всё стихло.

Когда солнце наконец пробилось сквозь занавеску, он уже безмятежно спал, и только руны на шее, казалось, светились чуть слабее, словно и они, наконец, получили передышку.