Зивуг

Опыт психодинамического самоисцеления.

Супруги — это не две случайные личности, а две половины одного духовного корня, приходящие в мир раздельно. Брак — это попытка восстановить утраченное единство.

Душевное узнавание может произойти рано, способность жить вместе приходит позже.

Глава - Соединение свыше

В одну из жарких ташкентских ночей, в конце июня 1954 года,
когда свет стоял в полноте своей силы,
и тьма лишь прикрывала избыток сокрытого света,
свыше было утверждено соединение.

Искра, исходящая из дома Вилли,
была предназначена сосуду из дома Аркадия.

И не голос это был, слышимый ухом,
но соответствие светов и сосудов —
когда то, что разделено внизу,
уже соединилось вверху.

Глава - Пятое марта 1955 года

Он родился пятого марта 1955 года. Говорят, накануне его появления случился снегопад, каких Ташкент не видел давно — густой, обильный, словно сама природа решила заботливо укутать город в честь этого события. Тяжёлые хлопья кружились в рыжем свете уличных фонарей, за несколько часов укрыв улицы пушистым, абсолютно белым покрывалом.

Из-за этой внезапной метели отвезти роженицу на своей машине было немыслимо, тем более что машина эта была особенной — его отец, инвалид войны, передвигался по городу на мотоколяске.

В тот день ветер свистел в щелях оконных рам, заметая следы на всех дорогах, а сугробы на обочинах росли с каждой минутой. Отец не решился ехать за рулём — слишком сложным и даже опасным казался этот путь. Пришлось нанимать частника.

Роды прошли трудно, но мальчик родился здоровым и оказался настоящим богатырём — весом четыре с половиной килограмма.

А к моменту выписки снег уже полностью растаял. Дороги очистились, стало тепло.

Вот перед нами фото той торжественной минуты, когда он покидал своё первое пристанище на этой земле — роддом № 2, что располагался прямо на Красной площади.

Мама выходит из двери роддома. Здание выглядит усталым и неухоженным: с перекошенной водосточной трубой, с грязными потёками и следами сырости на фасаде. В Ташкенте тогда почти не строили монументальных зданий: величие было привилегией Москвы и Ленинграда. Здесь архитектура жила скромно, словно понимая своё провинциальное положение в огромной стране. Но именно эта скромность и делала Ташкент Ташкентом.

В середине пятидесятых он ещё напоминал большой южный посёлок, случайно ставший столицей республики. Узкие улицы, глинобитные дворы, запах сырой земли после полива, редкие машины, прохожие в простой одежде. Во время войны город рос не по плану, а по необходимости — принимая сотни детей-сирот, раненых, эвакуированных, заводы, фабрики, писателей, киноартистов. Было не до лоска. Нужно было выживать. Спасать и спасаться. И сейчас, в течение этих быстро промелькнувших десяти лет, город словно пытался осознать всё, что с ним произошло, и понять, как жить дальше.

Маме здесь тридцать пять лет — возраст зрелости, пережитых потерь и внутренней стойкости. За её плечами война, потеря первого мужа, годы выживания, риска и тревог, которые не заканчиваются сразу после победы. Рядом с ней теперь есть другой мужчина — фронтовик-инвалид, чудом выживший в гигантской давильне той войны. Двое уцелевших среди миллионов сломанных судеб. Их семья — это попытка вернуть нормальную жизнь, собрать её заново из того, что осталось.

Рядом идёт его старшая сестра — четырнадцатилетняя девочка с уже взрослым взглядом. Она родилась 26 мая 1941 года, всего за несколько недель до войны, будто сама жизнь успела сделать последний вдох в этой семье перед долгой бурей. Её детство прошло не в играх, а в ожидании матери, в госпитальных поездах, где ей часто приходилось быть вместе с матерью-медсестрой. Теперь ей предстоит стать его воспитательницей — почти второй матерью своего единоутробного брата, хотя сама она ещё совсем ребёнок.

Для этих троих — женщины, девочки и младенца, — и ещё для отца, который, одной рукой опираясь на палку и покачиваясь, другой рукой делает этот снимок на ФЭД, начиналась новая глава жизни.

И потому ребёнок на руках матери — не просто новорождённый. Он почти символ мира и счастья, которые наконец должны наступить.

В одной руке мать держит сына, в другой — сложенное свидетельство о рождении, тонкую книжечку с печатями государства, словно одобрение правильности выбранного пути. Но самое главное — там теперь есть его имя. Дмитрий входит в Ташкент на руках своей матери.

Глава третья - Его первый дом

Первым домом, куда внесли этот крошечный свёрток с младенцем, стала квартира в застройке, образованной двумя домами на самом углу улиц Дзержинского и Пряничникова.

Вход в квартиру был с общего двора, куда жильцы попадали через ворота на улице Дзержинского. В них была неширокая калитка, а сами ворота почти никогда не открывались. Окна их квартиры выходили на улицу Пряничникова. Дом стоял метрах в десяти от проезжей части, как бы на возвышенности, а у самой стены был тротуар.

Дом был одноэтажный, как большинство жилых домов Ташкента того времени: приземистый, с бесхитростным карнизом и простыми линиями фасада. Светлая штукатурка местами потемнела, покрылась мелкими трещинами, словно кожа человека, прожившего долгую жизнь под солнцем и ветрами. Высокие окна с деревянными рамами, покрытыми пересохшей краской, смотрели на улицу привычно, не ожидая перемен; за ними угадывалась прохлада комнат дореволюционной застройки и запахи ветхого жилья.

Их квартира состояла из двух комнат. Первая — прихожая, она же кухня, с дровяной печкой, которую никто не умел топить, и проваленным в нескольких местах полом. Здесь также стояла кровать старшей сестры Димы. Из прихожей дверь вела в жилую комнату с двумя окнами. Вот и все условия.

Со стороны улицы Дзержинского перед домом лежала булыжная мостовая. Камни были обычными местными голышами, утоптанными за десятилетия — между ними весной вырастала трава, а во время дождей задерживалась вода. От этого колёса машин, проезжавших по мостовой, издавали глухой, шипящий звук.

Его привезли по этой мостовой на тёмном, блестящем трофейном автомобиле с типичными для того времени округлыми крыльями. Он выглядел на этой улице словно чужак из другого мира.

Голые ветви деревьев устремлялись в небо, ожидая от него тепла, чтобы раскрыть свои почки. Фонарь на почерневшем от старости столбе, как одинокий белый шар, ожидал вечернего света. Люди проходили мимо неспешно — каждый погружённый в собственные заботы, нисколько не думая о том, что в этот день в эти облупившиеся ворота входит новый жилец.

Дом принимал нового жильца молча, как принимал уже многих до него — без торжественности, без свидетелей, просто становясь первым убежищем, первой точкой на карте будущей судьбы.

Улица Пряничникова выходила на улицу Правды Востока. Направо дорога вела к зданию издательства и театру Навои, к театральной площади с фонтаном, а налево — сначала к театру Свердлова, затем к бане, где жильцы дома мылись раз в неделю, и к парикмахерской, в которой Дима скоро станет завсегдатаем.

Потом, минуя здание горисполкома, улица Правды Востока пересекала Пролетарскую, на другой стороне которой был расположен парк Горького. Улица Дзержинского тоже выходила к парку Горького, но с другой стороны здания горисполкома.

Парк Горького был центром притяжения для всех жителей соседних домов и их детей. Особенно в летние жаркие вечера, когда прохлада парка давала людям такое желанное отдохновение от жары.

Глава - Её первый дом

Она появилась на свет чуть позже — на 56-й день после него, 30 апреля. Местом её рождения стал четвёртый роддом на улице Бехтерева — двухэтажное здание, окружённое просторным двором с деревьями.

Для её мамы это был первый ребёнок, ей тогда было 27 лет. Родом она из деревни Пулково под Ленинградом. Поселение с таким названием было основано на месте финских деревень. Екатерина I в XVIII веке переселила на ещё не освоенные земли финскую деревню Пуркора, а её земли отдала русским крестьянам-переведенцам, переселённым сюда из дворцовых сёл внутренних губерний России. Дома для крестьян строились по специальным образцовым проектам. Жители Пулкова славились отличным здоровьем: из этого села брали кормилиц для наследников царской семьи. Пулковские крестьяне жили зажиточно и потому подверглись жестоким репрессиям после революции.

В 1941 году будущей маме девочки было тринадцать лет, так что её детство и взросление выпали на время блокады Ленинграда, что не могло не отразиться на её здоровье. Семья переселилась в Ленинград с коровой из Пулкова по мере приближения немецких войск. В Ленинграде они жили в доме с несколькими этажами. Поэтому корову пришлось забить, а мясо ей хранили засоленным в ванне, потребляя его бережно, понемногу. Тем и спасались.

Первым местом жительства новорождённой девочки стал трёхэтажный коммунальный дом — по сути, общежитие фабрики «Красная Заря» — на углу улиц Чехова и Тараса Шевченко в Ташкенте. Он стоял напротив Дома культуры швейников — величественного здания победной послевоенной постройки, выполненного в стиле сталинского классицизма. Его монументальные колонны, широкие лестницы и тяжёлая лепнина отражали веяния времени, когда страна, пережив страшную войну, отчаянно стремилась к возрождению, красоте и гармонии, запечатлевая их в архитектуре.

На фоне этого здания условия жизни в коммунальном доме были очень скромными. Родители новорождённой к тому времени жили в одной комнате (квартире №64), разделённой шифоньером. Жили вместе с матерью отца девочки. Комнаты располагались чередой вдоль длинного коридора, где стояли керосинки, и все жильцы готовили пищу.

Глава - Невидимые линии

Пространство его детства с самого начала определяли три дома — три точки опоры на карте города.

Недалеко от дома девочки, вниз к вокзалу по улице Тараса Шевченко, за перекрёстком с улицей Полторацкого был поворот направо — на Транспортную улицу, которая упиралась в кенафную фабрику. Прямо там, на повороте, стоял хлебный магазин, куда ходили все жители близлежащих домов. Уже на подходе к магазину всегда ощущался запах свежего хлеба и аппетитных, сытных сдобных бубликов.

Дальше Транспортную улицу пересекал Транспортный тупик. И именно на этом пересечении стоял дом его бабушки — матери Диминой мамы.

Этот дом в конце XIX века возвёл его прадед — дворянин, русский инженер-путеец, приехавший в Туркестан строить железную дорогу. Дом был построен с высоким парадным входом и библиотекой, воплощая мечту интеллигента о прочном, основательном быте.

После революции от всего владения семье оставили лишь две комнаты — в самом дальнем углу, в конце длинного коммунального коридора. Всё, что позволила сохранить новая власть.

Другой важный дом находился рядом, на улице Павлова, которая на самом деле была даже не улицей, а коротким проездом-тупиком, что, изогнувшись вправо, упирался в большой общий двор. Вход на Павлова располагался напротив парка Железнодорожников. Здесь жила бабушка Вера Петровна, мать его отца.

Это была одна комната, но с выходом на маленькую веранду и маленький дворик. В этой комнате не пахло сушёными травами, мятой и свежеиспечённым хлебом, а на стенах не висели тесно фотографии в потемневших рамках, хранящие историю рода, уходящую корнями в позапрошлый век. Его бабушка была учительницей, типично городской жительницей, живущей от зарплаты до зарплаты, которую в молодости занесло сюда бурное и смутное время, оборвавшее все корни её прошлой жизни. То, с чем она вошла в эту квартиру вместе со своим сыном — инвалидом войны и сестрой, помещалось в маленький чемоданчик.

И третий дом — на Дзержинского, где жили они с родителями.

И все эти адреса — Дзержинского, Павлова, Транспортный тупик — незримо, словно по циркулю, очерчивали круг, в центре которого оказался её дом на Чехова. Эти места словно окружали пространство её детства, связывая их будущее невидимыми, пока ещё неосознанными нитями.

Вполне возможно, они встречались и тогда, когда были ещё грудными младенцами. Встречались, конечно, не они сами, а их родители с колясками. Можно представить, как молодые женщины — его мать и её мать — катили свои коляски по аллеям парка Горького или Кафанова. Они могли идти рядом, останавливаясь у скамеек, переговариваясь о своём, о женском, даже не подозревая, что их малыши, укрытые кружевными одеяльцами, когда-нибудь станут частью одной общей, запутанной истории.

У того времени была особая атмосфера — надежды, веры в лучшее будущее, оттепели. А деревья шумели, словно шепча: «Всё только начинается».

Эта часть дописывается ...

Глава - Первое мороженое

С детской болезнью Димы всё решилось неожиданно рано. Считалось, что гланды удалять нельзя до определённого возраста, но здоровье его ухудшалось так быстро, что врачи приняли компромиссное решение — не удалять их полностью, а лишь обрезать миндалины (тонзиллотомия). Ему было пять лет.

Операцию делали в железнодорожной поликлинике. Врач-ЛОР носил фамилию Дубинчик. В памяти ребёнка он остался большим, лысым человеком в круглых очках, заслоняющим собой весь свет. Его посадили в высокое кресло, велели открыть рот, и доктор склонился так близко, что его лицо с зеркальцем на лбу стало единственным, что существовало в мире. Холодный металл коснулся языка, щипцы мелькнули — и всё закончилось быстрее, чем успел родиться настоящий страх.

Потом они вышли на улицу. Прямо у фасада поликлиники ему впервые в жизни дали есть мороженое. Из большого термоса для него наполняли чашку. Ему разрешили есть столько, сколько он захочет. Он ел мороженое одновременно и жадно, и осторожно, проверяя ощущения.

После этого жизнь действительно начала быстро меняться. Приступы прекратились, в прошлое ушёл запрет на движение. Но остались полнота, неповоротливость, нерешительность и даже страх — следствие долгой неподвижности, напоминание о времени, когда он только смотрел, как бегают другие дети.

Страх порой парализовал его движения. Однажды он добирался с бабушкой домой на трамвае после покупки в магазине новой игрушки. Это был поролоновый оленёнок. Поролон тогда был новым, ещё очень редким материалом.

Сначала Диме подарили оранжевого оленёнка — с большими чёрными глазами, чёрным носом и мягкими ушами. Ему очень полюбилась эта игрушка. Через некоторое время он увидел в магазине точно такого же коричневого оленёнка, и ему по необъяснимой причине захотелось, чтобы он тоже был у него, чтобы два оленёнка — оранжевый и коричневый — составили пару. Бабушка пошла на уступки и решилась на эту покупку. Оранжевый оленёнок тоже был в магазине вместе с Димой и бабушкой и как будто принимал участие в покупке друга.

И вот они приехали на трамвае домой. Остановка была на улице Полторацкого, прямо напротив 94-й школы. Выходили они через переднюю дверь. Бабушка уже спустилась со ступенек, а Дима стоял в оцепенении с обоими оленями под мышками и боялся спрыгнуть.

Он плакал и громко повторял: «Это опасно!» Вожатый, думая, что это поможет, двинул вагон чуть вперёд, бабушка звала: «Прыгай!» — а он всё стоял, повторяя: «Это опасно!» — и не мог решиться спрыгнуть с последней ступеньки.

Та девочка с большой вероятностью могла быть в том же вагоне в эти минуты. Какой была бы её реакция? Засмеялась бы вместе со взрослыми? Стала бы раздражённо кричать: «Прыгай!»? Или смотрела бы на него с искренним сопереживанием, потирая от волнения свои маленькие ладошки друг о друга?

Мы никогда этого не узнаем. Но всё-таки так важно, чтобы она не засмеялась.

Глава - Я был трусом

Позже он будет бороться с этим — не столько с телом, сколько с ощущением собственной недостаточности, которое поселилось где-то глубоко внутри. Он словно решил доказать миру обратное: быть первым, сильным, лучшим — несмотря ни на что. Победы стали для него необходимостью. Повзрослев, он признается максимально откровенно: «Я был трусом и поэтому всегда самому себе, старался доказать, что это не так».

Он настойчиво стремился к сладости жизни, будто пытался съесть побольше мороженого, как в тот день у стены поликлиники.

С тех пор он жил жадно — стараясь не упустить ни радости, ни возможности, ни доказательства того, что достоин быть увиденным и признанным.

Поэтому он легко принял ту психологию — ту витрину западного гедонизма, которую несли пластинки, редкие журналы и голоса рок-музыкантов, прежде всего «Битлз». Для него это не было ни философией, ни сознательным выбором. Это просто оказалось образом жизни, наиболее близким его внутреннему ощущению свободы.

Гедонизм не объяснял его поведение — он лишь придавал ему форму.

А что могло противопоставить этому общество, в котором он жил? В информационном пространстве того времени почти не существовало образов личного счастья, крепкого брака или уважительных отношений между людьми. Люди жили как умели: сходились, расходились, женились, разводились — без ясных ориентиров и без языка, на котором можно было бы говорить о верности или ответственности.

Официальная же идеология предлагала совсем другое. Её смысл можно было свести к известной в то время песне: «Сегодня не личное главное, а сводка рабочего дня». Возможно, эта идея имела силу сразу после революции или в послевоенные годы, когда страна восстанавливалась. Но молодёжь шестидесятых и семидесятых уже не верила в неё.

Она оставалась лишь ширмой — обязательной, но пустой. Молодых людей призывали правильно работать, учиться, участвовать в общественной жизни, но никто не интересовался тем, как они любят, как создают семьи, почему расстаются и что ищут друг в друге. Личная жизнь существовала вне поля официального внимания — и именно там, в этой пустоте, западная культура казалась единственным языком свободы.

Советская пропагандистская машина предлагала в то время другую мечту — официальную, громкую, одобряемую. Это был БАМ — Байкало-Амурская магистраль, объявленная стройкой мужества и будущего. Молодёжь призывали ехать туда, строить дорогу сквозь тайгу, мороз и бесконечные расстояния. Из его техникума тоже уезжали ребята — вчерашние однокурсники, шумные и беспечные. Они возвращались через несколько лет другими людьми: молчаливыми, рано повзрослевшими, с тяжёлым взглядом людей, слишком рано узнавших цену труда и одиночества.

На них смотрели с уважением. О них писали газеты. Их ставили в пример.

Но его эта дорога отталкивала.

Он чувствовал почти физическое сопротивление самой идее — раствориться в общем деле, стать частью огромного механизма, винтиком в движении, смысл которого определён кем-то другим. Он не хотел героизма, предписанного сверху. Он хотел значить что-то сам по себе — выбирать, ошибаться, жить по собственному внутреннему закону.

И потому между двумя мирами — коллективного подвига и личной свободы — он без колебаний выбирал второе, ещё не понимая, что и эта свобода однажды потребует своей цены.

Тогда он не мог знать, что на самом деле происходило за пределами Советского Союза. Западная рок-культура доходила до них обрывками — через переписанные магнитофонные плёнки, случайные фотографии, чужие полуправдивые пересказы. Она казалась пространством абсолютной свободы, где жизнь существует без запретов и границ.

Он придумывал в своём воображении мир, о котором тосковал. Именно придумывал. Потому что тогда страна, в которой он жил, находилась за железным занавесом. Молодёжь почти ничего не знала достоверно о жизни за рубежом, а потому придумывала, что там несравненно лучше, как на недосягаемой прекрасной планете: там всё идеально и гармонично, не так, как у нас.

Он представлял себе рок-концерты и с болью осознавал, что никогда не сможет быть там, среди этой яркой и свободной молодёжи, никогда не услышит The Doors вживую, никогда не сможет жить так же вольно, как они, одеваться, как они, любить свободно, без обязательств и ответственности.

Ему никогда не приходило в голову, что этот мир — лишь мир обложек, придуманный им. Он не думал о разрушительности того, о чём мечтал, и тосковал от мысли, что никогда не уедет из своей страны. Для него всё это оставалось легендой, очищенной расстоянием и цензурой. Он видел только сияющую сторону — музыку, дерзость, ощущение бесконечной жизни. Цена этой свободы была скрыта.

Он не представлял себе, чем обернулся Вудсток для тех, кто там был. Не знал, что группа, музыку которой он мечтал когда-нибудь услышать вживую, — The Doors — к середине семидесятых уже перестала существовать в прежнем смысле. Джим Моррисон умер в 1971 году — ещё до того, как он впервые услышал его голос. Умер от той самой свободы, которая казалась такой притягательной издалека.

Но Дима всё же представлял себя одним из тех «Riders on the Storm», которых воспели The Doors. Это был его мятежный образ.

Он не знал, что сама идея жизни без меры, без границ, без внутреннего берега несёт в себе разрушение. Он жил этим образом, не подозревая, что однажды столкнётся с той же пропастью — может быть, не так зрелищно, как рок-звёзды, но столь же глубоко, на уровне внутреннего существования, где вопрос уже стоит не о стиле жизни, а о границе между жизнью и её утратой.

А тем временем от тех жестоких и безумных экспериментов, которые он проводил со своим телом напоказ друзьям ради неутолимой жажды первенства, самоутверждения и превосходства, у него уже в восемнадцать лет начали разрушаться крепкие от природы зубы и открылась язва двенадцатиперстной кишки.

В то время он уже пережил несколько необъяснимых и, как ему казалось, беспричинных приступов ужаса. Это можно сравнить с ощущением, когда ты стоишь на большой высоте на краю пропасти: холод зарождается где-то внизу живота и поднимается выше, к самому сердцу, заставляя отступить.

Но он не отступал. Напротив — стремился туда, где больше разрушения, а значит, больше «геройства» и ярких ощущений.

Глава - Река и аквариум

Я долго думал о том, как правильно описать его отношение к девушкам. Мне не хотелось смаковать подробности, и в то же время хотелось сказать об этом правду. Потому что без правды вся эта повесть потеряет смысл. И тогда я решился написать так.

Его отношение к девушкам было таким же, как к просмотру порнографического журнала. Он с истинным интересом и желанием изучал текущую страницу, но был готов в любой момент перевернуть её, чтобы с тем же интересом рассматривать следующую. И в таком отношении он был не одинок. Более того, скажу: такое отношение между молодыми людьми воспевалось, романтизировалось, считалось высшим пределом нормы.

Он задавался вопросом, о чём знаменитая песня The Beatles — «Something». Вообще английский язык он во многом начал понимать благодаря их песням. В ней речь идёт о девушке, которая понравилась автору больше других. Не других невинных девственниц — нет. Больше других любовниц.

Казалось бы, хорошо: теперь он на правильном пути и готов к исправлению. Но нет. Когда она спрашивает, будет ли расти его любовь к ней, он отвечает, что не знает. Нет никаких гарантий, что завтра он не перелистнёт и эту страницу.

Кстати, о The Beatles. Как-то Дима услышал, что Пол якобы сказал: «В жизни надо успеть попробовать всё», — и эта мысль ему очень понравилась. Он жадно пробовал жизнь, и оправданием ему служили слова из другой песни: «One thing I can tell you — you’ve got to be free». Свобода была его идеальной мечтой.

Он презирал всех, кто пытался ограничить его свободу: тех, кто говорил ему, как одеваться, какую одежду носить, как держаться и как жить. Со временем это упрямство оформилось в цельное убеждение, касавшееся уже не только его самого, но и любви, и брака.

Он пришёл к мысли, что брак существует независимо от разрешений и печатей. Регистрация — лишь запись о событии, но не само событие. Она фиксирует то, что уже произошло, но не создаёт его.

Кто вправе утверждать отношения двух людей? Какое государство может разрешить или запретить то, что возникает между мужчиной и женщиной само по себе — раньше законов, раньше мнений, раньше чужих взглядов?

Брак, как он понимал теперь, совершается вне человеческих договорённостей — тихо и окончательно, когда двое принимают друг друга, независимо от того, признаёт ли это мир.

Свобода и право каждого живого существа быть свободным стали для него почти культом. Он не считал для себя возможным ловить рыбу в реке, потому что она была свободна там, и он уважал её право жить свободной. Но держать покупную рыбку в аквариуме было для него нормальным, потому что аквариум — это среда, в которой рыбка родилась. Он считал преступлением убить оленя в лесу, но ел мясо домашних коров, специально выращенных для этого. Он не смог бы поймать птицу и посадить её в клетку, потому что не хотел бы, чтобы кто-то лишил его свободы подобным образом, но держал дома волнистых попугайчиков, родившихся в неволе.

Если аквариумная рыбка умирала, он никогда не выбрасывал её в мусор. Он выкапывал во дворе ямку и хоронил её, уважая её тело и в жизни, и в смерти.

Он не был причиной того, что какая-то девушка позволяла фотографировать себя для порножурнала — это был её выбор, а он лишь пользовался его последствиями. Точно так же он не искал для своих приключений девушек с идеальной судьбой — ему достаточно было тех, кто сделал свой выбор до него. Главное здесь — до него.

Он вращался в кругу молодёжи, уже сделавшей свой выбор, и круг этот был порочным. Но таков был их выбор.

У постоянного пребывания внутри этого круга был один важный эффект. Он не сомневался, что в реке водятся свободные рыбки, то есть существуют не только те, что живут в аквариуме. Но он начал сомневаться, что за пределами его круга существуют непорочные девушки, хранящие свою чистоту. Его не тянуло к ним.

И в то же время в нём зрел цинизм — презрение к женскому полу за их податливость и неспособность хранить свою нравственную свободу, жить свободно, как рыбки в реке.

Идеалом женской красоты он считал не оформленную женственность, а состояние ранней юности — когда формы ещё не утратили своего естественного совершенства. Полнота женского тела казалась ему неприятной, макияж — лишним. Волосы он представлял свободными, длинными, подхваченными ветром; одежду — лёгкой, текучей, едва скрывающей тело и не мешающей ощущению близости.

Идеал женского голоса он составил себе из партии «I Don’t Know How to Love Him» рок-оперы Jesus Christ Superstar, которую впервые услышал в 1972 году. Сочетание этого голоса и его представление о женском теле и составляло образ той, которую он искал среди приземлённых обитательниц своего города.

Понятно, что они не соответствовали его ожиданиям. Но когда смотришь картинки в порножурнале, ты по сути не выбираешь идеал — ты просто рассматриваешь то, что есть. Поэтому он относился к девушкам с интересом, но потребительски, без привязанности.

Меня спрашивают: зачем писать о таких неприглядных сторонах личности своих героев? А что, если их дети или внуки прочтут и увидят, каким был их отец или дед? Я отвечаю: именно для того и пишу, чтобы они знали. И вот почему.

Когда мы становимся взрослыми, и даже уже старыми: верующими, проповедниками, пастырями, наше суперэго соответствует нашей вере, служению, сформировавшейся морали. Это хорошо и правильно. Но лишь до тех пор, пока наше суперэго судит только нас самих — повзрослевших, состарившихся, сформировавшихся. Если же мы применяем наши взрослые принципы, вспоминая себя молодыми, мы оказываемся в неизбежном конфликте с самими собой, со своей памятью. А это неправильно.

Да, мы не должны воспевать свои грехи. Но и не должны видеть в себе прежних только грязных, заблудших моральных уродов, ползающих в мерзкой жиже греха. Мы должны увидеть там протянутую руку Бога, Который, несмотря на всю тяжесть наших падений, всё же не отвернулся от нас и спас.

Вот для чего это пишется. Для того, чтобы кто-то из тех, кто блуждает сегодня, кто борется с грехом, узнал: Бог не дал нам права применять своё зрелое суперэго к тебе. Мы сами были такими же. Но есть путь спасения, и Бог будет рядом с тобой, как бы низко ты ни пал.

Но вернёмся к нашему герою. Понятно, что при такой каше в голове он не был готов к встрече, предначертанной свыше.

И всё же…

Глава - Когда он остался один

Нельзя было бы понять его жизнь, если бы осталась не рассказанной ещё одна история.

Когда ему было одиннадцать лет, в Ташкенте произошло страшное землетрясение. Город сильно пострадал, люди жили в палатках, занятия в школах отменили, и детей начали срочно вывозить подальше — в другие республики. Так он оказался далеко от дома, в западной Украине, среди лесов и гор. Он прожил там два месяца.

Главным воспоминанием осталось ощущение потерянного лета. Там всё время шёл дождь. Небо было низким, тяжёлым, серым. Земля пахла сыростью, одежда никогда до конца не высыхала, и казалось, будто солнце просто забыли включить.

Для мальчика, привыкшего к ташкентскому свету, раскалённому асфальту улиц, купанию в озере и шумным дворовым играм, это было ощущение, будто у него украли лето.

Родители в это время уехали в Кисловодск. Письма шли долго и приходили редко, и каждый раз ожидание вестей от родных превращалось в тревогу. Он уже плохо понимал, где они, когда вернутся и вернутся ли вообще. Детское воображение легко дорисовывало самое страшное. Казалось, он остался один — впервые по-настоящему один.

К этому прибавилась болезнь: на верхней губе образовался фурункул, лицо перекосило, тело болело, температура поднималась, и чувство одиночества от этого многократно усиливалось.

В один из таких дождливых дней, когда он был в комнате один, измотанный тоской и болезнью, ему вдруг показалось, что рядом появился кто-то ещё.

Он не слышал голоса — это было просто присутствие. Как будто что-то огромное и одновременно бесконечно близкое окружило его своим тёплым объятием. И вместе с этим пришло простое, ясное чувство: он не один. Кто-то рядом и знает о нём всё.

Тогда, неведомо откуда, пришло знание: это Бог обнял его.

Он никому не рассказал, что с ним произошло, и держал это в строгом секрете до взрослого возраста. И вот почему. Вокруг никто не молился, никто никогда не рассказывал о подобном опыте. Зло нашёптывало, что с ним произошло что-то ненормальное, что он, возможно, сходит с ума.

В то время по телевизору показывали фильм «Карнавал», в конце которого герой сходит с ума: он бежит по длинному коридору, распахивая двери одну за другой, и громко хохочет. Он вспомнил эту сцену и испугался, потому что зло говорило ему: «Так будет и с тобой, если ты будешь искать встречи с Богом и молиться».

Поэтому его отношения с Богом стали его самой глубокой тайной. Он просто боялся, что его не поймут и отправят в больницу для душевнобольных.

Так страх и утешение жили рядом.

Он начал молиться — по-своему, про себя, не зная слов. Но делал это регулярно, каждый день.

В нём существовали две жизни одновременно. Внешне он рос сложным мальчиком, подростком своего времени, позже — юношей, увлечённым музыкой, свободой и жадной страстью к жизни. Но внутри он уже знал то, чего никто не мог ему объяснить и в чём никто не мог дать ему совета.

Его вера не пришла из книг или традиции. Она родилась из одиночества — как ответ на момент, когда он отчаянно нуждался в помощи.

И Бог проявился здесь удивительным образом. Теперь, когда Дима узнал Бога, Он мог бы одёрнуть его, сказав: «Дима, ты ведёшь себя неправильно, тебе нужно измениться, тебе надо идти в церковь». Но Бог никак явно не вмешивался в его жизнь. Он терпеливо ждал.

Создаётся впечатление, что человеку было необходимо пройти этот путь до конца. Он должен был дойти до самого дна, чтобы почувствовать необходимость начать всплывать, держась за руку Божью.

Если говорить религиозным языком, его состояние можно назвать так: он был ненаставленным грешником. Никто его не наставлял. И Бог, словно понимая это, знал, что любое прямое наставление, любое слово в тот момент было бы несвоевременным: он не смог бы его принять.

Более того, это могло бы даже оттолкнуть его, потому что он никак не соотносил религиозность, которую могла предложить церковь, с тем опытом живого общения с Богом, который он уже пережил.

Глава - Все люди говорят неправду

И ещё несколько важных подробностей.

Его отец имел очень строгий характер, воспитанный в духе коммунистического аскетизма. Он не позволял себе проявлений нежности к близким, в том числе и к сыну. Не признавал никаких украшений, любых проявлений роскоши.

Выйдя на пенсию, отец написал большую мемуарную повесть о своей жизни в военную эпоху и после войны. И в этой повести он ни разу не назовёт женщину, давшую ему жизнь, ласковым словом «мама» — только «матерью».

Димина мама работала медицинской сестрой в железнодорожной поликлинике. В её обязанности входил также посуточный патронаж пациентов, нуждающихся в медицинских процедурах. Для этого в поликлинике была служебная машина с водителем — «буханка», УАЗик.

На этой машине патронажная сестра разъезжала по району, обслуживая пациентов днём и ночью. За машиной было закреплено два водителя: одного звали Валентин, другого — Мирон. Они оба часто бывали в доме Диминой семьи.

С дядей Валентином у Димы не складывалось никаких отношений. А дядя Мирон был его любимцем. Мирон был армянином с яркой, красивой внешностью, но главное — очень ласковым человеком. Когда он приходил, Дима забирался к нему на колени, обнимал и целовал его, казалось, без конца. И тот никогда не отталкивал его, не говорил: «Хватит».

Дима тогда не знал, что его маме тоже не хватало нежности и тепла в отношениях с его отцом. Но настал момент, когда мама и отец начали процесс развода. Ему пришлось стать свидетелем ругани, злых разговоров.

Он оказался между матерью и отцом, совершенно не понимая сути происходящего. Инстинктивно он принимал сторону матери, но по-прежнему относился к отцу как к родному и любимому человеку.

Это тянулось месяцами. Мама с отцом ещё жили в одной квартире, но уже были чужими. Питались отдельно, и на кухне появилась посуда «наша» и «его».

В конце концов Дима с мамой, уже замужней сестрой и её мужем переехали в новую трёхкомнатную квартиру, где мама стала жить с… Мироном. Мирон ушёл от жены, оставив троих сыновей, младший из которых был ровесником Димы.

Ему было всего десять. Тогда он познал, что такое двойная жизнь. Он научился быть разным для разных людей.

При отце он никогда не говорил о Мироне, как будто его не существовало. А при Мироне — никогда не говорил об отце, боясь причинить ему боль.

Именно тогда он вдруг понял: в этом мире так живут все. Мир полон лжи и держится лишь на этом. Если люди перестанут лгать, он обрушится.

Исходя из этой мысли, он неосознанно пришёл к другой: «Все люди говорят неправду. Поэтому мне следует всегда поступать так, как я сам понимаю и вижу ту или иную вещь».

Такой подход к окружающей действительности делал его характер невыносимым для окружающих.

Например, мама заставляла его делать что-то, а он отказывался, потому что у него было по этому поводу другое мнение. Она говорила: «Ты такой же, как твой отец, ты упрямый и хочешь сделать мне больно».

А он отвечал ей: «Нет, мама, я такой, каким ты меня воспитала. Подумай: а что, если это правда, и ты хочешь свалить всю вину на меня? Как ты сейчас выглядишь?»

Такие ответы доводили маму до истерик. То же самое происходило и с учителями в школе.

Уже к концу седьмого класса завуч сказала маме, что в их школе Дима восьмой класс хорошо не закончит, потому что у него испорчены отношения почти со всеми учителями.

Мама нашла возможность перевести его в другую школу, где он проучился два года и был фактически исключён за поведение ещё до окончания девятого класса.

Техникум, куда мама устроила его за деньги, стал для него единственным возможным шансом получить хотя бы среднее образование.

Глава - Папа Мирон

И всё же в его жизни было очень много хорошего, которое исходило от самых близких людей.

Начнём с Мирона. Дима поначалу называл его «дядя Мирон». К его чести сказать, Мирон был таким ласковым с Димой не для того, чтобы завоевать сердце Диминой мамы. Нет, он остался таким же добрым и тогда, когда они уже жили вместе как семья.

Дима научился у него всем хозяйственным навыкам, которыми должен владеть мужчина: паять, строгать, лудить, выполнять слесарные работы. А также научился садоводству: дядя Мирон развёл настоящий цветник под их окнами — с самыми красивыми розами во всей округе.

Все его знакомые мальчишки мечтали сорвать такую розу из цветника Мирона, чтобы подарить своей девочке. Без преувеличения можно сказать, что Мирон был для Димы заботливым отцом.

Но один случай из тех дней, когда Диме было около тринадцати-четырнадцати лет, занял в его памяти особое место.

Это было лето, когда Дима вместе с дворовой компанией почти каждый день ездил купаться на озеро в парке, как они его называли, — на Волгоградской. Там все мальчишки, вдали от родителей, курили.

Дима грелся на солнце с сигаретой в зубах, когда вдруг увидел, что по пляжу прямо к нему, улыбаясь, идут родители. Он сделал вид, что не заметил их, сунул сигарету в песок и бросился в воду. Чтобы от него не пахло дымом, он, плавая, всё время полоскал рот.

Но в конце концов всё равно нужно было выходить на берег, где его ждали родители.

Курение, конечно, не было великим грехом, но мама сильно отругала и наказала сына. Дима был глубоко огорчён. Он лежал в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку.

Больше всего его мучило не наказание и не горькие слова матери, а то, что мир в отношениях с родителями был нарушен. За закрытой дверью он слышал, как накрывают стол к ужину, и думал:

«Как я могу выйти? Как посмотрю им в глаза? Как сяду за стол после всего, что произошло?»

И тогда Мирон вошёл в комнату. Он наклонился над мальчиком, положил руку на плечо и тихо сказал:

— Димуля, пойдём кушать.

Без упрёка, без длинных речей.

И эти простые слова открыли путь к восстановлению отношений. Сердце мальчика успокоилось, и в тот вечер они ужинали вместе, улыбаясь друг другу.

Мать тоже сожалела, что была слишком строга, и обрадовалась, что дядя Мирон сумел вернуть мир в их дом.

Мама справедливо наказала сына. Но без милости её строгость осталась бы холодным камнем в сердце мальчика. Милость Мирона отогрела сердце всех.

Он часто называл Диму «Димуля». А Дима вскоре после того случая стал называть Мирона «папа».

Позже, когда Дима был уже взрослым, пятидесятилетним мужчиной, однажды после длительного перелёта он лёг поспать в гостинице. Времени на сон было совсем мало, а утомлённость была очень сильной. Сон был необходим, но проснуться вовремя было крайне важно.

Он уснул сразу, сон был крепким. И вдруг он услышал, как очень громко произнесли его имя:

— Димуля!

Он хорошо знал этот голос. Это был голос Мирона, который в тот момент находился за тысячи километров от него.

Что это было?

Если это Бог послал ангела разбудить Диму по Своей заботе, то этот ангел говорил голосом Мирона.

Глава - Солнечный герой

Вместе с Мироном в жизнь Димы вошёл ещё один человек, сыгравший в ней очень важную роль. Это был отец Мирона — Аршавир.

Летом они часто проводили время в посёлке Капланбек, в Южном Казахстане, в гостях у дедушки Аршавира и его жены Тигрануги. Неподалёку протекала большая, по меркам Средней Азии, река Келес и несколько каналов.

В этих всегда мутных водоёмах было много рыбы, в основном маринки.

В тот памятный день соседские мальчишки постарше наловили целое ведро рыбы и принесли её дедушке Аршавиру. В доме было много гостей, и он купил всё ведро, чтобы пожарить рыбу на ужин.

Ведро стояло во дворе, а Дима с жалостью смотрел, как рыба задыхается в нём. Ему было так жалко её, что он чуть не плакал.

Кто-то из взрослых успокаивал его, кто-то стыдил. А дедушка Аршавир подошёл к ведру, поднял его и подал Диме со словами:

— Иди, выпусти, если тебе их жалко.

И он сделал это — на виду у мальчишек, которые эту рыбу поймали.

Дима выпустил её всю в реку. И дедушке Аршавиру он благодарен по сей день за тот поступок.

«Аршавир» — с армянского «солнечный герой». Таким он и остался в его памяти.

В том случае с рыбой вокруг не было ни одного человека, кто думал бы так же, как Дима. И только один признал его право быть непохожим ни на кого — его индивидуальность. И это был дедушка Аршавир.

Не могу удержаться от библейского комментария: дедушка Аршавир поступил с Димой так же, как Бог с Иависом. Он не стал равнять его с собой, не стал упрекать за слёзы, не стал побуждать его быть сильным. А просто дал ему то, о чём он просил.

Таков наш Бог. Но люди часто не понимают красоты Его большого сердца.

Глава - Против течения

Хотя с родным отцом, Аркадием Михайловичем, Дима встречался редко, его роль в формировании личности сына оказалась ключевой.

Аркадий Михайлович был человеком интеллектуального склада. Несмотря на тяжелейшее ранение в голову с повреждением мозга, он сумел добиться высокого положения в криминалистике: разработал революционный метод исследования документов в судебной экспертизе, защитил кандидатскую диссертацию и был удостоен звания «Заслуженный криминалист».

Во время редких встреч они подолгу разговаривали — но никогда о бытовых вещах. Отец не расспрашивал Диму о матери и их семейной жизни с Мироном и сам почти ничего не рассказывал о своей новой семье, словно её вовсе не существовало.

Зато он обсуждал с сыном, которому было всего пятнадцать–шестнадцать лет, темы, поднимаемые в журнале «Вопросы философии» Академии наук СССР. Он давал Диме задание прочитать какую-нибудь статью, а при следующей встрече они разбирали её, как говорится, «по косточкам».

То, что Дима получал от Аркадия Михайловича, он не мог получить больше нигде в своём окружении. Мирон был человеком простым и, кроме газет, почти ничего не читал.

После защиты диссертации Аркадий Михайлович подарил сыну автореферат, написав:

«Жить — всё равно что плыть в лодке против течения: как только перестаёшь грести, тебя уносит назад».

Аркадий Михайлович был человеком огромной силы воли, и со временем Дима всё больше начинал походить на него.

Глава - А если бы ты вёз патроны?

Отдельно стоит сказать о муже Диминой сестры — Славике.

Это был невероятно сильный молодой человек: бесстрашный, дерзкий, со взрывным характером и большим шрамом от ножа на животе. Ему ничего не стоило ввязаться в драку. И вместе с тем он был верным мужем, добрым отцом и прекрасным мастером своей рабочей профессии — токарем.

К Диме он относился как к младшему брату. Рядом со Славиком Дима учился быть мужчиной. Они боролись, устраивая настоящие побоища на свежей траве, вместе катались на велосипедах. Славик учил его защищать себя и своих близких, не бояться ударов противника и уметь бить самому.

Когда Дима говорил:
— Я не могу,
Славик — в шутку или всерьёз — неизменно отвечал:
— А если бы ты вёз патроны?

И Дима понимал, что тот имел в виду.

Это произошло 7 ноября 1969 года.

Дима с одноклассниками отмечал праздник у одного из них дома. Школа находилась далеко от его района, а почти все ребята жили рядом с ней, на третьем квартале Чиланзара. Незадолго до этого Диме купили новый магнитофон «Чайка-66», и, конечно, ему хотелось похвастаться — уговаривать его принести магнитофон на праздник не пришлось.

Ребята немного выпили — совсем чуть-чуть, для настроения, — а потом всей компанией пошли пешком провожать Диму домой. Магнитофон он нёс в руке.

Тем, кто помнит расположение кварталов на Чиланзаре, понятно, какой путь им предстоял: от третьего квартала, от района кинотеатра «Чайка», до двенадцатого.

Они прошли уже больше половины пути, когда на десятом квартале им навстречу вышла другая компания — человек пять, взрослые ребята с недобрыми намерениями.

Один из них, заметив магнитофон, подошёл к Диме, резко схватил его левой рукой за ручку и потянул к себе, а правой сильно ударил Диму в скулу.

Дима магнитофон не отпустил.

Тогда парень вытащил нож и упёр его Диме в живот.

— Отдай, — прошипел он.

Дима разжал руку.

Несколько секунд он смотрел, как компания, смеясь, уходит по тротуару с его магнитофоном. И вдруг понял, что совсем рядом — дом сестры.

Он бросился туда.

Дверь открыла сестра и вскрикнула: разбитое лицо брата её потрясло.

— Что случилось?!

В этот момент из комнаты стремительно вышел Славик.

— Где они? Куда пошли?

Едва услышав ответ, он помчался вниз по лестнице — как был, в майке, чёрных трусах и босиком.

Дима, едва поспевая, кричал вслед:

— Слава, у них нож!

Но остановить Славика было невозможно.

Он настиг компанию всего в сотне метров от места нападения. Остановившись шагах в пятнадцати, Славик поднял с земли огромный камень и швырнул его в них.

Те растерялись и начали разбегаться.

Славик догнал парня с магнитофоном, вырвал его из рук злодея и одним мощным ударом сбил его с ног.

Дима видел всё это издалека — он не мог бежать с такой же скоростью.

Через минуту Славик уже шёл ему навстречу с магнитофоном в руке — босой, в майке и чёрных трусах.

Прохожие недоумённо оборачивались, не понимая, что произошло.

Да, Славик был для Димы героем. Другого человека, столь же бесшабашно мужественного, он больше никогда не встречал.

А его одноклассники к тому времени давно разбежались, оставив его одного разбираться с гопниками.

Глава - Неожиданная мама

И, конечно же, нельзя не вспомнить один случай, который позволил ему узнать свою маму с неожиданной для него тогда стороны.

Я уже упоминал, что в седьмом классе Дима был одним из самых плохих учеников, и мама решила перевести его в школу, расположенную в другом районе.

Наивная мама — она хотела сделать для сына лучше, но он попал «из огня да в полымя». Та школа находилась в «греческом городке». О нравах этого района можно было бы написать отдельную книгу. Девизом греческой и македонской шпаны было выражение: «Бей своих, чтобы чужие боялись!» И Диме этот девиз пришлось ощутить на собственной шкуре.

Правда, он довольно быстро вписался в местное бедовое сообщество и стал ненавистен многим учителям и завучам.

Во втором учебном году в этой школе, то есть в девятом классе, у него было три четвертных неудовлетворительных оценки по поведению, и его маме предложили перевести сына в школу принудительного обучения — по сути, тюрьму для трудновоспитуемых детей.

Дима хорошо запомнил этот момент.

Когда мама выслушала это предложение, она вдруг неожиданно для него громко сказала председателю комиссии по работе с особо трудновоспитуемыми детьми:

— Что? Да вас самих надо туда отправить.

Затем она взяла Диму за руку и вместе с ним вышла из кабинета. На этом общение с комиссией было окончено.

Дима ожидал, что мама теперь обязательно жёстко накажет его за то унижение, которое ей пришлось пережить. Однако по дороге домой она не проронила ни слова. И дома они на эту тему не разговаривали.

Тогда он понял: мама — это его лучший друг. И что она никогда не даст его в обиду, каким бы он сам ни был.

Глава - Точка перелома

И, наконец, завершающий, но важнейший в жизни Димы случай.

В техникуме он учился так же, как и в школе. Всё время стоял вопрос о его отчислении. Так продолжалось до четвёртого, последнего курса.

На этом курсе все предметы были специальными, и главным из них была сборка самолётов. Преподавателем по этому предмету был мужчина уже старше среднего возраста. Многие специалисты на заводе были его учениками и относились к нему с уважением.

Фамилия у него была Козлов, и внешность его была непривлекательной. «Неприятный человек», — подумал Дима, когда впервые увидел его.

Однако на первом же занятии, к всеобщему удивлению, этот преподаватель заявил:

— Все девчонки, которые были отличницами, у меня будут троечницами. А все парни-двоечники будут отличниками, потому что мы будем изучать мужскую профессию — сборку самолётов.

И действительно, Диму так задели эти слова, что он стал стараться и впервые в жизни сдал экзамены на отлично — по сборке самолётов и заготовительно-штамповочным работам, ключевым предметам его специальности.

Затем он самостоятельно выполнил весь дипломный проект, ни у кого не прося помощи, и защитил его на отлично.

Так «пророчество» Виктора Тимофеевича Козлова оказалось истиной для Димы.

Глава - Три часа дня

Но здесь мы немного забежали вперёд.

В тот день Дима стоял у входа в свой родной Ташкентский авиационный техникум. Был март 1975 года. Ему недавно исполнилось двадцать лет.

Дул прохладный ветер, целый день накрапывал дождь, но в тот момент небо стало проясняться, и засветило тёплое ташкентское солнце.

Работа над дипломом ещё шла полным ходом, и хотя это была горячая пора окончания учёбы, они с его лучшим другом Витькой решили сходить в кино. Друзья заранее договорились встретиться в три возле техникума.

Дима смотрел, как по тротуару, освещённый мягким солнечным светом, к нему идёт Витька. Тот выглядел шикарно.

На нём был синий джинсовый костюм Wrangler, который ещё хранил складки от упаковки. Из-под куртки виднелся пастельно-коричневый свитер-«лапша», идеально сочетающийся по тону с курткой. Туфли из светло-коричневой кожи с тёмными подпалинами, на небольшой платформе, слегка поблёскивали, а жёлтые носки были хорошо заметны из-под стильно укороченных джинсов.

На согнутой в локте правой руке висел модный зонт-трость. Завершала образ лихо заломленная фетровая шляпа, которую Витька носил так, будто родился в ней.

Он выглядел так, словно был родным братом самого Мика Джаггера. Его лёгкая, бесшабашная походка, светлые длинные кудрявые волосы, крупный чувственный рот и особая манера держаться — всё вместе создавало впечатление, будто он только что сошёл со сцены The Rolling Stones.

И тут из дверей техникума вышли две девушки. Они были им не знакомы. Скорее всего, студентки энергофака — на первом этаже авиационного техникума располагалась его кафедра.

Девушки о чём-то громко говорили, но, выйдя за дверь, вдруг замолчали. Их поразил вид приближающегося Витьки — нелепо-красивого в своём вызывающем облике, — и одна из них, та, что пониже ростом, фыркнула в кулак.

Вторая дёрнула подругу за локоть, и они, зажимая рты, прибавили шагу, унося с собой сдавленный, искрящийся смех.

Дима обратил на это внимание. Ему захотелось окликнуть их. Он уже был готов крикнуть: «Эй, вы чего там ржёте?» — но почему-то сдержался.

Ту, что пониже ростом, он не успел разглядеть.

А другая всего на мгновение повернула к нему голову.

Время остановилось.

Он видел, как она — лёгкая, почти невесомая, будто не шагала, а скользила сквозь пространство, не задерживаясь в нём. И в этом движении не было ни спешки, ни желания быть замеченной — она просто шла, как идут люди, которым всё равно, что за ними наблюдают.

Того мгновения оказалось достаточно, чтобы он разглядел её.

Причёска — короткая, аккуратная, почти мальчишеская, но удивительно мягко обрамляющая лицо. Светло-русые волосы с лёгким естественным блеском не создавали лишнего объёма, а подчёркивали форму головы и открывали лицо — ясное, утончённое в своей простоте.

Никакой нарочитости, никакой попытки понравиться — и от этого ещё более притягательное.

Кожа — ровная, мягкая, как свет раннего утра, когда ещё нет теней, только невинное начало дня.

Глаза — светлые, зелёные, но не яркие, а словно светящиеся изнутри, как подводная зелень в прозрачном потоке.

Они не звали, не оценивали — просто встретились с его взглядом.

В этом взгляде не было ни вопроса, ни ответа — только присутствие. Чистое, беззащитное и потому неожиданно сильное.

Брови — мягкие, как будто проведённые лёгким движением кисти.

Нос — тонкий, аккуратный, слегка с горбинкой, заостренный, но придающей лицу естественную гармонию.

А губы… чуть полные, с едва заметной улыбкой, придавали лицу выражение ещё почти детское и в то же время уже по-настоящему женственное.

И всё это — за одно мгновение.

Она отвернулась, прошла дальше, растворяясь в пространстве.

Напоследок он увидел её стройные ноги — короткая юбка лишь подчёркивала их.

Он обомлел. Ему показалось, что он увидел свой идеал.

Но время, на секунду сбившееся с привычного ритма, вернулось к своему ходу. И словно в подтверждение этого раздался протяжный бой курантов.

Три часа.

А Витька даже не остановился.

Он лишь слегка замедлил шаг, проводил девушек ленивым взглядом и, не говоря ни слова, чуть приподнял шляпу — обозначая жест, чуть насмешливо, как ковбой из вестерна.

Увидев это, девушки снова засмеялись.

А Витька лишь едва заметно подмигнул им — легко, без вызова.

Потом перевёл взгляд на Диму, хлопнул его по плечу:

— Брось, Димон. Они ж не со зла. От восторга.

Сунув руки в карманы и сжав их в кулаки, Дима пошёл рядом с Витькой, бессмысленно глядя себе под ноги и пытаясь унять в себе пьянящее воздействие образа той девушки.

Он сам не понимал, чего хочет: то ли бежать за ней, то ли забыть её как можно скорее.

Он не знал, что делать — и потому просто шёл, некоторое время механически переставляя ноги.

Он не заговорил об этом с другом. Да и мог ли он выразить это словами? На языке, которым они общались с Витькой, это прозвучало бы как: «Вот это тёлка!» — или что-то в этом роде.

Поэтому он молчал.

Но через некоторое время настроение его изменилось. Они посмотрели фильм, перед этим выпив по полстакана портвейна в «Бахоре».

А потом он и вовсе забыл о той встрече — словно её никогда и не было.

Хотя в тот миг сосуд узнал свой свет.

Но их воссоединение было бы тогда преждевременным — а потому разрушительным.

Глава - Неудачная "охота"

Проводив подружку до маршрутки, остановка которой была возле гостиницы «Ташкент», она уже собиралась идти пешком домой — её дом был совсем рядом.

Но в этот момент к ней неожиданно подошёл молодой светловолосый человек и заговорил с акцентом. Он был иностранец, из Польши.

Какова была его точная цель — он и сам не до конца понимал: люди редко действуют по одной-единственной причине. Он был молод, находился в зарубежной командировке, вдали от дома, в экзотическом для него Ташкенте. Но и сам он был здесь экзотикой. Ташкент — не Москва: иностранцев было немного, и встретить их на улице было редкостью. Поэтому он ощущал себя уверенно, почти «хозяином положения».

С другой стороны, Ташкент того времени действительно славился красивыми девушками. Он ошибочно считал их русскими, хотя девушки европейского типа были самых разных национальностей. Мысль познакомиться с русской девушкой и провести с ней время возникла у него почти сразу.

Но были ограничения, которые он не до конца понимал: что можно, а что нельзя. Со временем он разобрался в негласных правилах, сделал для себя соответствующие выводы и решил попробовать. Психологически он находился в состоянии поиска приключений.

Внешность его не была неотразимой, зато у него была домашняя заготовка, которая работала безотказно: он просил понравившуюся девушку помочь ему купить цветы, объясняя, что нечаянно устроил беспорядок в гостиничном номере и теперь хочет задобрить горничную.

Цветы — один из самых «миролюбивых» поводов для обращения к девушке. В подсознании женщины мужчина, который ищет цветы, не ассоциируется с агрессией. История про горничную и цветы звучала слишком изящно, чтобы быть чистой правдой, но всё равно играла на доверие.

К тому же он представлял себя немного нелепым: «накосячил», теперь исправляет. Это снижало серьёзность ситуации. Одновременно он выглядел воспитанным человеком: не просто оставил чаевые, а решил загладить вину. Всё это вместе давало девушке социально приемлемый повод заговорить с ним и даже пойти рядом.

Он видел красивую девушку, подходил к ней и начинал эту игру — вежливо излагая свою просьбу. Если реакция была положительной, он просил проводить его до магазина.

Это тоже был выверенный ход. В незнакомом городе он занимал позицию «снизу» — ему нужна была помощь. Девушка в этот момент оказывалась в более сильной позиции: она знала дорогу, она контролировала ситуацию. Роль «гида» давала ей ощущение безопасности и значимости, приглушая естественную настороженность.

Она увидела перед собой «растерянного» иностранца, который нуждался в помощи. Будь это местный парень, каким был Дима, она бы просто объяснила дорогу: «пойдёшь прямо, повернёшь налево». Но здесь срабатывало простое чувство гостеприимства. Ей казалось естественным помочь.

Они пошли рядом.

Дальше в его плане шли комплименты — начало флирта.

— В Ташкенте живут очень красивые девушки… Я никогда не встречал таких раньше.

Он внимательно наблюдал за её реакцией.

Она явно не понимала, что это сценарий. Оставалась спокойной и радушной, улыбчивой, но без наигранности; доверчивой, но не заискивающей. В ней не было ни пошловатой доступности, ни даже заинтересованности. Она не ждала от него подарков — ни импортной помады, ни жвачки. Она была сдержанно-приветливой и тихо-достойной.

И в какой-то момент он понял: стоит ему перейти к следующему шагу — пригласить её в кафе или ресторан, — и она тут же оборвёт контакт, развернётся и уйдёт.

Смысла продолжать игру больше не было. Они дошли до магазина в центре сквера. Купили букетик фиалок — самых ранних весенних цветов — и вышли.

В ней не было той ярко выраженной телесности, которая сразу вызывает мужское желание. То, что только что для Димы представилось как идеал, сейчас "охотнику" виделось по-другому.

Она выглядела слишком юной — худенькая, с большими, детскими глазами. Передние зубы были неидеальными, с заметными следами работы стоматолога. Улыбаясь, она старалась прикрыть рот рукой или чуть отворачивала голову.

Но от этого её лицо не становилось менее красивым. Просто так проявлялась её уязвимость, но над всем обликом её лица царила искренняя, невинно-озорная улыбка полных выразительных губ. 

Он затеял эту «охоту». Был готов к её согласию или отказу, к кокетству, заинтересованности, даже к навязчивости. Но он не был готов к этой доверчивой улыбке.

Он понял: «взять» её как обычный трофей невозможно. С ней можно было разговаривать, шутить, смеяться вместе. Но для того, о чём он думал вначале, в ней не было внутреннего места.

Тогда он выбрал самый благородный способ отступления:

— Давай переписываться. Я хочу иметь общение на русском языке, чтобы практиковаться, — предложил он.

И она спокойно, без страха продиктовала ему адрес.

В тот момент она была похожа на человека, который прошёл по канату над пропастью, думая, что идёт по нарисованной линии на полу. Она прошла легко и грациозно — только потому, что не смотрела вниз.

А человек, ещё недавно охотившийся на неё и ожидавший её падения, теперь, поражённый увиденным, просто подаёт ей руку, когда она уже дошла до конца, — и просит адрес, чтобы «практиковаться в языке».

Она сама не поняла, что произошло, и, как обычно, не придала этому большого значения. Вернувшись домой, занялась своими повседневными делами. Но все же она не могла не понимать: то был тот редкий случай в СССР, когда «железный занавес» приоткрылся ровно настолько, чтобы просунуть в щелочку почтовый конверт.

Она не будет пытаться просунуть в эту щелочку всю себя, не будет с нетерпением ждать обещанного письма и скоро перестанет вспоминать ту встречу с молодым поляком, имя которого так и не удержится в её памяти. Но однажды увидит, что в почтовом ящике лежал конверт с иностранными марками.

Они будут переписываться ни о чем, он будет просить её исправлять ошибки в его письмах, она будет это делать. Потом темы писем пойдут по кругу, интерес к переписке пропадет и всё прекратится.

А в тот день судьба словно дважды приблизилась к ней. Один раз — явно, через чужого человека, и она прошла мимо, не заметив опасности. Второй — почти незримо, через того, кто был предназначен ей, но эта встреча тогда не состоялась.

Глава - Глава - Между дружбой и отторжением

Теперь, когда мы увидели её повзрослевшей — совсем скоро ей исполнится двадцать, она студентка третье курса Политехнического института, — посмотрим, как она становилась такой уже была в тот период своей жизни.

С поступлением в институт начался важнейший этап её взросления — переосмысление себя.

Например, на хлопке подружки помогли ей впервые накраситься. Домой она приехала с ярким макияжем. Ей еще не было восемнадцати.

— Мне уже можно, — заявила она маме.

Та не стала спорить, но отвела её в Дом моделей — к манекенщицам, которые научили её пользоваться косметикой так, чтобы она подчёркивала красоту лица, а не делала его вульгарным и безвкусным.

Она была очень общительной девушкой. Поступила на факультет, где парней было значительно больше, чем девушек. Они постоянно были вместе: на хлопке, на занятиях, вместе проводили свободное время.

И вот что интересно: хотя она всё время находилась среди парней, никто из них не нравился ей. Никто. Ни к одному из них у неё не возникало нежных чувств. Она относилась к ним так же, как к девчонкам.

Такое отношение распространялось одноклассников, однокурсников и вообще на всех ребят из её близкого окружения.

Правда после окончания первого курса её привычному взгляду на парней пришлось пройти две серьезные проверки.

Летом, после окончания первого курса, ей предложили поехать работать в пионерский лагерь — пионервожатой в самой младшей группе. С согласия мамы она приняла это предложение с большим энтузиазмом. Дело в том, что она очень любила ездить в пионерские лагеря в пионерском возрасте. Бывало, проводила в лагере целое лето. Она любила участвовать во всех мероприятиях и играх, знала наизусть много речовок. И вот теперь ей представилась возможность ненадолго вернуться в, казалось бы, утраченное для неё детство.

Лагерь был небольшим, всего несколько отрядов. Смены в советское время были длинными по двадцать одному дню.

Первая смена прошла для неё интересно, ей нравилось заниматься с детьми, заботиться о них. Она делала это с удовольствием и была, как она говорила, в своей стихии.

Но вечерами было скучновато, не хватало музыки. И тогда старшая пионервожатая предложила руководству лагеря пригласить музыкальный ансамбль для массовок. Так в лагере появились музыканты - молодые ребята - студенты техникума и руководитель.

Начались массовки под живую музыку и конечно общение вновь прибывших с уже бывшими в лагере сотрудниками. Коллектив молодой, обстановка вокруг возбуждающая: прохладные летние вечера, горные пейзажи, ароматы растений, живая музыка. Все это служило появлению необычной теплоты в общении, а также устремлению чувств к таким высотам, которых они раньше не достигали.

Среди девушек-пионервожатых она, вероятно, была самой младшей. Остальные были студентками старших курсов филфака, они находились в лагере на педагогической практике. То есть по возрасту, похоже, только она была ровня студентам техникума.

В том возрасте, насколько я помню, это имело значение: если девушка была старше хотя бы на год, это уже становилось причиной не начинать за ней ухаживать.

Как бы то ни было, один из них проявил к ней интерес и даже признался, что она ему «нравится».

Возможно, было и что-то ещё. Не исключено, что он почувствовал её внимание к себе. Мальчик тот был крымским татарином. А у нашей героини представители этого народа были почти как близкие родственники.

«Крымский татарин… интересно», — не больше.

Этого, по-видимому, было достаточно для него.
   
Больше ничего между ними в лагере не было. И всё же насторожилась. В конце второй смены все желающие обменивались номерами телефонов — это казалось таким естественным. Так он получил возможность звонить ей.

Когда она вернулась домой, был уже самый конец июля. Каникулы еще продолжались. Дома было душно. Одна она никуда не ходила - сидела дома. После таких насыщенных дней в лагере возникла пустота и ностальгия по только что пережитому.

И тут, очень кстати, позвонил руководитель ансамбля - уже взрослый, женатый мужчина, и предложил: "Давайте соберемся у меня дома, посидим, пообщаемся, вспомним, как проводили время в лагере".

Она согласилась и пришла. Но уже на пороге квартиры заметила, что там только ещё одна девушка из бывших с ней в лагере, какие-то незнакомые люди и алкоголь на столе. Её это сильно насторожило, она даже отказалась входить и сразу собралась уходить. Та девушка тоже пошла вместе с ней, а их вызвался проводить именно тот парень, который «клеился» к ней в лагере. Проводив ту другую девушку, которая жила неподалёку, они остались впервые вдвоём на улице. Прогулялись до её дома вместе, попрощались, и он ушёл. Всё было в рамках приличий. Но у неё осталось ощущение, что сама встреча была устроена — как будто обстановка изначально предполагала сближение.

Спустя некоторое время он позвонил, предложил встретиться и прогуляться вместе по городу. Она приняла приглашение. А почему, собственно, нет? Он «свой» — не чужой, не незнакомый парень, они уже достаточно хорошо знакомы для простой прогулки. Дома скучно, одна она может выйти только во двор по вечерам, а с ним можно прогуляться по городу. Вдобавок к таким практическим соображениям в ней, по-видимому, ещё действовала инерция лагерного общения: встречаться с теми, кто был там, казалось естественным и не вызывало внутреннего сопротивления.

Они прогулялись по городу. Ходили на Красную площадь, ещё в светлое время, по людным местам, не по закоулкам. Эта прогулка не вызывала у неё никакой необычной реакции. Вернувшись домой, она больше об этом не думала.

Скоро он позвонил опять и опять, встречи, прогулки повторялись. Пока однажды он не повёл разговор к чему-то непонятному для неё. Он использовал какие-то витиеватые фразы и запутанные образы, но было понятно, что он предлагал ей перейти к близким отношениям.

Здесь надо отметить одну особенность её характера. Она была как кошечка: кажется мягкой и доброй, но у неё острые коготки, которые она в любой момент может выпустить. В большой компании это почти незаметно, но на личном уровне она хочет всегда быть на высоте и очень критична к поведению того, с кем общается лично. Так и в эту последнюю их прогулку, когда он начал иносказательно предлагать ей близость — а может, ей это только показалось, — но, так или иначе, он выглядел для неё смешным и нелепым. Она стала злиться и выпустила коготки, оборвав разговор словами: «Всё, больше не приходи».

В сентябре они уже не встречались — в тот вечер произошёл окончательный разрыв. Он послушался и не искал с ней встреч.

Через девять месяцев умерла её мама. Спустя некоторое время, видимо, узнав об этом от знакомых, он позвонил ей, высказал свои сожаления и предложил встретиться: «Я буду сидеть здесь, на скамейке, а ты, если хочешь, выйди». Она не вышла.

Тот эпизод почти не оставил в её памяти внятного следа — ни фактического, ни эмоционального. Она помнила лишь свою последнюю реакцию, приведшую к разрыву, но и та не вызывала в ней никаких переживаний.

Но в те девять месяцев — от разрыва до смерти мамы — был ещё один похожий случай. Трудно сказать, почему они последовали один за другим, но, скорее всего, дело было просто в возрасте.

Её первый опыт отношений с мужчиной — если можно так сказать — вне тесного семейного контекста, еще в раннем детстве, был таким.
У близкой подруги её мамы был сын — её ровесник, с которым они росли рядом. Ещё совсем детьми они ходили на майских демонстрациях, держась за руки.
Этот образ остался в её памяти.

И потому, когда она видела парня и девушку, которые шли, держась за руки, она вспоминала именно это: первый класс, майская демонстрация, два ребёнка идут рука в руке.

Позже, когда она училась на втором курсе, тот парень вдруг начал ухаживать за ней. У того было реальное объяснение. Её мама с подругой — мамой того парня — очень хотели, чтобы их дети стали мужем и женой. Мама вечерами шила белую пелеринку и мастерила диадему с белыми жемчужинами. Наша героиня хорошо это знала и не могла об этом не думать.

Но когда он перешёл к действиям, в ней это вызвало явное отторжение. Если в случае с парнем из лагеря она практически не испытывала эмоций, то тут она явно почувствовала: когда он прикасался к ней, ей неприятно. И даже некоторые черты его внешности, годами ей знакомые, стали вдруг для неё отталкивающими. Это запомнилось.

Он искал встреч, а она активно избегала их. Это не было жестокостью. Скорее, в ней было ясное ощущение: «это — не тот».

В тот день, когда он увидел её возле техникума её обобщённый телесный и эмоциональный опыт уже выражался в словах: «Я терпеть не могу ходить с кем-то под ручку».

Она говорила уверенно: «Я ни в кого не влюблялась. Если бы я влюбилась, то вышла бы замуж». И, насколько я помню, она еще говорила, что если бы мама была жива, то, возможно, уговорила бы её выйти за того самого парня с которым в детстве “сидела рядом на горшке”.
 
Глава - Она не знала, о чём это

Итак, она оставалась общительной и открытой — с теми, кто не претендовал на большее. Никто больше не пытался перейти черту, чтобы включалась защита, как в прошлом опыте. Общение с парнями не вызывало в её сердце ни трепета, ни привязанности. Не зная страсти, она все еще искренне верила в возможность дружбы между парнем и девушкой. И ребят из близкого окружения она считала друзьями без романтических отношений и нежных чувств.

В детстве у неё не было развивающего опыта общения с мужчинами — положительного, здорового. В её семье не было ни отца, ни брата, ни дедушки, никого, кто мог бы стать примером. Она не знала, как флиртуют, как кокетничают, как принимают мужское внимание. Единственным мужчиной, который часто целовал её в детстве, был друг отца — он очень хорошо относился к девочке. Но поцелуи его были мокрыми и неприятными для неё. Она всегда вытиралась после них. Может быть, поэтому в её сознании мысль о поцелуях всегда сопровождалась мыслью о чужой слюне, и поцелуй любви, которого в романтических грёзах ждут девушки, казался ей отвратительным.

В школе у неё были хорошие отношения с одной из одноклассниц — маленькой, аккуратной девочкой, еврейкой. Она жила по соседству и часто приходила к ним в гости. У этой девочки был старший брат, и в десятом классе она вдруг увлеклась идеей устроить его брак с нашей героиней.

Накануне своего дня рождения одноклассница пригласила, конечно же, и её и заранее предупредила: «Смотри, если он будет лезть к тебе целоваться, не разрешай ему».

Героиня, с одной стороны, не поняла, почему он вдруг должен лезть с ней целоваться. С другой — насторожилась, что естественно, зная её ассоциации с поцелуями.

На дне рождения ничего подобного не произошло. Тот парень не проявлял к ней никакого особого внимания. Как оказалось потом, одноклассница очень настойчиво рекомендовала брату нашу героиню как девушку полной целомудренности. Он ответил: «Ну что ж, посмотрим».

По-видимому, подруга была уверена в её скромности, но всё же решила подстраховаться. Однако самому парню не было дела до идей сестры. К героине он относился без интереса.

В её доме была довольно большая библиотека. Книги собирал отец: выстаивал в очередях и участвовал в перекличках, чтобы получить заветные томики. Она много читала, была записана в библиотеку, где ей подбирали интересные книги.

Но читая книжки о любви, она не понимала, ради чего всё это. Зачем эти прогулки и встречи, разбитые сердца и сломанные судьбы?

Она не видела в этом смысла — точнее, не могла его почувствовать.

Даже в старших классах школы у них в классе вообще не было принято строить какие-то отношения. Никто не влюблялся, не было ни драм, ни разбитых сердец — ничего такого, на чём обычно учатся. Всё это как будто проходило мимо них.

За одним исключением. У неё была очень близкая подруга — из многодетной небогатой семьи. И вот эта подруга влюбилась в одноклассника. Он долгое время отсутствовал — уезжал с родителями в их заграничную командировку. Уехал худеньким мальчишкой, а вернулся уже в девятом классе — повзрослевшим, крепким, совсем другим.

У них завязались отношения — настоящие, как им тогда казалось, первая любовь. Подруга делилась с ней: рассказывала о своих чувствах, и была уверена, что у них всё серьёзно, что дело идёт к свадьбе. И героиня ей верила: ей казалось, что да, это важно, это, наверное, и есть любовь.

Но на самом деле она не знала, о чём это.

Для неё это были слова — такие же, как в книгах или фильмах. Она могла слушать, кивать, даже сочувствовать — но внутри не возникало отклика. Потому что у неё внутри ещё не было того опыта, из которого отклик мог бы возникнуть.

Она не понимала, что в таких вещах может рушиться мир.

Поэтому, когда после школы вдруг выяснилось, что он разорвал эти отношения и женится на другой — на девушке на год старше, тоже из их школы, — для подруги это стало трагедией, а для неё… событием.

Свадьба была скромной, гостей — очень мало. Из одноклассников пригласили всего двоих. Ни её, ни подругу в списках не было. И тогда подруга, та самая брошенная девушка, стала уговаривать героиню:
— Пойдём, пожалуйста. Я хочу посмотреть ему в глаза.

Героиня колебалась, говорила, что это неприлично. Но подруга настаивала, и в конце концов она согласилась.

Они пришли на свадьбу вдвоём — как самозванки. Героине было очень неудобно, она чувствовала себя чужой и лишней. Та же девушка смотрела на жениха глазами, полными слёз. Они не досидели до конца — ушли.

Но, как потом сама говорила героиня, её в этой истории больнее всего задело не то, как поступили с подругой. Не то, что разрушилась её первая любовь. Не слезы подруги.

Её задело, что её — не пригласили.

Любовь для неё ещё не была тем, из-за чего рушится мир.

И потому чужая трагедия не отзывалась в ней — только собственная обида.

Тогда, после всего, она подумала о себе самой: «Наверное, я какая-то не такая…»

Этот период познания себя привёл её к ощущению, что она похожа на маму в том, что тоже не ласковая и не нежная.

Когда она чувствовала себя в чём-то неловко, начинала злиться, говорить колкости. Язвительный тон становился для неё привычным.

Судя по её поведению, ребята иногда говорили, что к ней «ни на какой козе не подъедешь».

Со временем ей даже начал нравиться этот образ. Настолько, что она примерялась к более резкой оценке своего характера, иногда называя его «стервозным».

Глава - Достоинство и мера

Их маленькая семья жила тихо и скромно: девочка, мама и бабушка. Жили небогато — бабушкина маленькая пенсия да мамина зарплата, лишнего в доме не водилось. Зато бабушка умела вести хозяйство с удивительной рачительностью: на рынке покупала самые хорошие продукты почти за бесценок. И была у неё одна особенная черта — она не отказывала в деньгах взаймы. Занимали у неё люди куда более обеспеченные, чем она сама. И любили соседи эту семью не за богатство, а за простое душевное радушие.

Деньги у них не прятались в дальних углах, а лежали в синенькой металлической коробочке, доступной каждому члену семьи. Туда складывали и пенсию, и зарплату, оттуда же брали на все нужды. Для девочки эта коробочка была чем-то вроде горшочка с бесконечной кашей из сказки: пока она есть — значит, всё хорошо, значит, деньги тоже есть.

Однажды пришла соседка — попросить взаймы. Бабушка мягко улыбнулась и сказала:

— Нет сейчас. Ещё пенсию не получила.

Девочка, которая слышала разговор, тут же возмутилась:

— Есть! В коробочке есть!

Она даже обрадовалась, что может доказать свою правоту. Бабушка спокойно спросила:

— Да ну? Где же есть?

— В коробочке!

— Ну, сходи, принеси. Посмотрим.

Девочка побежала, гордо принесла синенькую коробочку, открыли её вместе — а там пусто.

Это был для неё важный урок. Бабушка не обманывала. И девочка вдруг поняла то, что не всегда поймешь сразу: если бы деньги в самом деле были, бабушка бы их обязательно дала.

У бабушки было сильное чувство собственного достоинства, особенно в вопросах материального.

У семьи были близкие друзья — тётя Ася и двое её взрослых сыновей. Старший сын был ровесником отца героини, они вместе учились в школе в Ялте. Когда началась война, её бабушку с папой эвакуировали в Узбекистан. А ту семью — крымских татар — депортировали туда же в 1944 году. И вот спустя годы семьи случайно встретились в Ташкенте и вновь наладили отношения.

Её отец и его одноклассник снова начали общаться — они вместе учились в девятом и десятом классе — и, конечно, обрадовались невероятно. Стали часто видеться, дружить семьями. Жили они недалеко друг от друга.

Тётя Ася часто приходила к ним в гости. Она была грузная и почти всё время сидела в кресле, иногда дремала, как у себя дома.

И вот однажды она принесла девочке подарок. У тёти Аси была шапочка, вся расшитая маленькими монетками. Как потом выяснилось — золотыми. Она рассказала, что в Крыму есть обычай: когда девушка выходит замуж, ей шьют такую шапочку в приданое и обязательно нашивают золотые монетки. Вот с той самой своей свадебной шапочки тётя Ася отрезала одну монетку и принесла нашей героине.

Сказала: «Это тебе. Монетка золотая».

А бабушка — человек строгих правил — дорогих подарков никогда не брала. Особенно таких, за которыми стоит чужая память, чужая судьба, чужое приданое.

Она сказала: «Нет-нет-нет, что ты, Ася, не надо». И вернула монетку обратно.

Так девочке не досталась та золотая монетка.

Но история осталась.

Мама тоже вела себя с достоинством принципиально.

Это видно из следующей истории.

Во время учёбы в восьмом классе в школу пришёл дирижёр детского городского хора. Хор был знаменитый, его многие знали. Дирижёр ходил по классам, проверял голоса и спрашивал у детей, кто хочет петь. А моя героиня очень любила петь.

Её и ещё одну девочку из их класса он выбрал. Они стали ходить на репетиции, и им там всё очень нравилось. Ей даже давали сольные партии — они пели на два голоса. Девочка была счастлива.

И вот стало известно, что хор едет на гастроли в Туркмению. На целый месяц. Поездом. Из города в город — по железной дороге. Сейчас даже не очень понятно, как они собирались там кормить детей, мыть в поезде, но тогда девочке это казалось невероятным приключением.

Директор школы стала созывать родителей. Объясняла, что это очень почётно, престижно, и вообще — такая возможность выпадает не каждому.

Однако мама героини в таких вещах была строгой. Она мало куда её отпускала. И тут сказала твёрдо:

— Туркмения, лето, жара, в поезде? Вы что? Никуда она не поедет.

Девочка была в отчаянии. Рушились все планы, вся её прекрасная хоровая жизнь.

Директор вздохнула и сказала маме очень жёстко:

— У вашей девочки все шансы на золотую медаль. Но имейте в виду: если она не поедет, золотую медаль не получит.

Мама ответила:

— Ну и пусть.

И ушла.

Это было в девятом классе. В десятый девочка проучилась на одни пятёрки. Она думала, та история забылась, закрылась, может быть, вообще была шуткой.

Но когда сдавали выпускные экзамены, и она почти по всем предметам получила пятёрки, по сочинению ей поставили четвёрку.

И всё. Её медаль, как и было обещано, к ней не пришла.

Но мама, конечно, считала, что здоровье дороже. Героиня её не винит. Просто иногда вспоминает про ту поездку, которой у неё не было.

Мама не жалела денег на дочь: когда девочка захотела заниматься музыкой, ей купили самый дорогой из возможных в то время инструмент — пианино. Она была красиво, добротно и модно одета, весь десятый класс занималась математикой и физикой с репетитором.

А потом мама умерла.

Это событие, казалось, изменило всё.

Она плакала непрерывно несколько суток, забываясь только в тяжёлом сне.

В какой-то момент ей стало просто нечего носить: мода на мини-юбки резко прошла, а мамы, которая следила за модой и сама обшивала дочь, рядом больше не было.

Денег на прежнюю жизнь тоже не стало.

Теперь источником дохода их небольшой семьи была бабушкина пенсия — 46 рублей — и её стипендия — 40 рублей.

То время, которое для многих становится временем познания и удовлетворения желаний, для неё стало временем строгой экономии.

Пенсия у бабушки была такой маленькой потому, что все архивы в Ялте, где они жили раньше, были уничтожены бомбёжками. Весь её довоенный стаж исчез в огне, остались лишь те годы, что она успела наработать уже в Ташкенте.

На летних каникулах девушка решилась на поездку. В Ленинграде жила вся мамина родня: братья, сестры, племянники. Раньше они часто навещали их летом вместе с её ташкентской бабушкой, но в тот раз она поехала одна.

Родственники встретили её очень тепло. Зная их материальное положение, тётушки вскладчину собрали для них существенную сумму. Перед самым отъездом ей вручили тяжёлый конверт с деньгами и подарили на память золотое колечко.

Девушка возвращалась домой окрылённая, по-детски счастливая от мысли, что «добыла» средства, которые помогут им выжить. Но когда она, сияя, показала бабушке свои сокровища, та лишь тихо охнула. Колечко она разрешила оставить, а вот конверт… в тот же день она отправилась на почту и перевела все деньги обратно старшей маминой сестре. «Они там сами разберутся, кто сколько давал», — отрезала она.

Девушка была уверена, что родственников такой жест задел, ведь они помогали от чистого сердца. Но бабушка была непоколебима.

Непоколебимость бабушки не была случайным упрямством. Она складывалась из всей её жизни. В её доме иудейская традиция хранилась не в словах, а в действиях: для молока всегда была отдельная кастрюля, и мясо никогда не соприкасалось с молочными продуктами. Даже в те годы, когда многие меняли убеждения ради карьеры, ни она, ни её сын никогда не были членами партии.

Позже внучка стала понимать, что за этим отказом стоит та самая древняя мудрость: «Ненавидящий подарки будет жить». В её понимании принять такую помощь значило бы потерять внутреннюю свободу. Она жила по закону, где достоинство ставилось выше нужды, а зависимость от «чужого стола» считалась самым тяжёлым испытанием для души.

Такой она была в тот мартовский день, когда он увидел её случайно. Такой был её опыт. Такие радости украшали её жизнь, такие беды ей пришлось перенести.

А следующая их встреча состоится только через три года, восемь месяцев и двадцать шесть дней.

Глава - Венец намерения

Она рано осталась без опоры, хотя сама не понимала этого.

Её папа ушёл из её жизни ещё до того, как она успела запомнить его голос — ей было два года и неполных девять месяцев. Не то чтобы она когда-нибудь завидовала другим детям, у которых были отцы. Она даже не думала об этом. Но, как бы то ни было, отца в семье не стало очень рано.

И женщинам пришлось взять на себя восполнение этой нехватки.

От отца остались фотографии, рассказы мамы и бабушки, а также ощущение чего-то недосказанного — как будто в её семье всегда присутствовало место, которое никто, кроме одного-единственного человека, занять не может.

Мама больше не вышла замуж.

Здесь будет уместным поговорить о том, что человеческая жизнь определяется не тем, что зримо оценивают другие, а теми незаметными внутренними движениями, которые происходят задолго до их внешнего проявления.

Когда вы слышите слово «намерение», вдумываетесь ли вы в великий смысл этого слова?

Намерение — это состояние ума и воли человека, когда он пока ещё ничего не сделал, но уже выбрал направление и мысленно повернул туда, куда вскоре двинется вся его жизнь.

Сначала возникает мысль. Потом она возвращается, задерживается, обрастает доводами, эмоциями, мечтами. Человек словно примеряет будущее к себе, пробует его на вкус, на страх, на желание. И в какой-то момент происходит почти незаметное согласие — внутренний кивок самому себе.

После этого действие становится почти неизбежным.

Когда её мама, будучи ещё молодой, симпатичной незамужней девушкой, решалась, как ответить на знаки внимания своего нового знакомого, с которым работала вместе на фабрике, она, конечно, не могла знать, что есть точное слово для такого состояния — когда поступок ещё не совершён, но уже прожит внутри: преднамеренность.

Это не вспышка и не случайность, а результат размышлений, медленного внутреннего движения мысли, которое шаг за шагом приводит человека к определённой цели.

Но ей определённо пришлось задуматься над фактами, которые постепенно открывались по мере углубления их знакомства: он болен; эта болезнь преследует мужчин в его роду из поколения в поколение; его отец тоже умер от этой болезни, совсем ещё молодым; болезнь заразна; она рискует заразиться при близком общении и тоже умереть; их жизнь, если они создадут семью, будет непрерывной борьбой за здоровье — его, возможно, и её, а также их будущего ребёнка, ведь он с самого рождения оказывается в зоне риска.

Человек редко оказывается там, куда попал, случайно. Он приходит туда своими намерениями — теми тихими решениями, которые принимает наедине с собой, иногда даже не замечая этого.

Поступки лишь завершают путь, начатый гораздо раньше — в тишине размышления.

Настоящая борьба происходит не во внешнем мире, а внутри — в тот миг, когда мысль только начинает склоняться в одну из сторон. Там, где ещё ничего не произошло, но уже всё решено.

Намерение ведёт к поступкам, но поступок не всегда является венцом намерения. Однако поступки укрепляют его, придают ему форму, делают зримым то, что прежде существовало только внутри.

Она решилась на поступки, растянутые во времени: длительные разлуки, переписку, тревогу за любимого, неопределённость.

В ноябре 1952 года она напишет ему:

«Получила письмо от Тони, в котором она спрашивает о наших отношениях. Я написала, чтобы ждали телеграммы с приглашением на свадьбу в течение этой пятилетки или никогда».

Ей шёл уже двадцать пятый год.

Что дальше? Какая у неё на самом деле перспектива? Чего она ждёт? Разумно ли это?

Такие мысли сбивали с толку многих. Но не её.

Она жила так, как было направлено её внутреннее устремление.

Не случайности и не обстоятельства, а повторяющееся направление мыслей, выборов и желаний постепенно собирают судьбу человека. Намерение, однажды принятое, начинает искать подтверждений, создаёт цепочку действий, а действия — привычки.

И постепенно вся жизнь складывается вокруг той цели, к которой человек когда-то едва заметно склонился.

В другом письме она писала ему:

«Ходила в театр. Там хор исполнял одну старинную песню "Александровский централ", которую я очень часто слышала от мамы. И мне так захотелось уехать, так стало скучно. Я почувствовала, что я сейчас здесь совершенно одна».

Напомним, что все её родственники — мама, сёстры и брат — жили в Ленинграде. В Ташкенте не было ни одной родной души. Только он, возлюбленный — и того нет рядом.

И разве не естественно было бы написать дальше: «Всё, я больше не могу, я уезжаю, прости»?

Разве это было бы не понятно для многих?

Никто бы её не осудил, зная, какой выбор ей приходилось делать.

Но прямо в следующем предложении, вопреки логике, она пишет:

«Как я люблю, когда никто не мешает перебирать в памяти все наши встречи, разговоры. Это для меня самое любимое занятие».

Это прекрасная иллюстрация к следующей мысли: направление жизни человека определяет не отдельный поступок и даже не череда ошибок или побед, а то, к чему он в действительности стремится.

Намерение становится душой действий — скрытым центром, вокруг которого вращается биография.

Именно поэтому двое могут совершать одинаковые поступки, но приходить к совершенно разным итогам: один — к внутреннему опустошению, другой — к тихой цельности.

Каждое действие — это шаг к венцу, к завершению некоторого пути.

Иногда этот венец мал и почти незаметен: завершённый разговор, выигранный спор, достигнутая цель, краткое чувство торжества или разочарования.

Но есть и другой венец — тот, который складывается годами. Он возникает не внезапно, а медленно, как итог тысяч внутренних решений, принятых человеком наедине с собой.

Об одном чрезвычайно важном для неё венце говорят слова, которые она написала в марте 1952 года:

«Пиши мне только правду. Какой бы ты ни был — больной или здоровый, я всегда буду с тобой, так что ты от меня никогда ничего не скрывай. Ты об этом знаешь и никогда не сомневайся во мне».

О чём они говорят?

О том, что её жизнь словно собралась в точку.

Всё, к чему она стремилась, чем жила, чему позволила укореняться в своих мыслях, выражено здесь.

Не внешние обстоятельства, не случайность, не чужие оценки определяют этот момент — а направление её намерения: быть всегда с ним, какой бы он ни был — больной или здоровый.

К этому моменту своей жизни она пришла такой, какой становилась каждый день — в своих целях, в скрытых выборах, в тех мыслях, которые она позволяла себе считать своими настоящими.

Этот венец появился не случайно — он рос вместе с ней с самого начала.

Итак, она не вышла замуж.

Когда она стала вдовой, ей было всего тридцать.

Ни один человек не знал движения её мыслей так глубоко, как знал он, — и как благодаря этой повести знает теперь читатель.

Намерение почти никогда не видно снаружи. Люди судят друг друга по словам, поступкам, репутации, случайным эпизодам, тогда как подлинные источники движения человека скрыты глубже — там, где рождается выбор ещё до действия.

И можем ли мы предположить, что оставаться незамужней было её выбором — чтобы никто не мог занять в её жизни то место, которое занимал он?

Чтобы память о встречах была памятью о встречах только с ним, чтобы память о самом интимном была только их — навсегда, и никто больше не мог войти туда, в самое сокровенное?

И можем ли мы предположить, почему после его смерти она не уехала в Ленинград, хотя все её родственники настаивали на этом?

Она осталась в Ташкенте, потому что здесь была его могила. А она хотела быть рядом с ним всегда.

Она выбрала жить рядом с его матерью, чтобы не лишить её возможности общаться с внучкой, в которой продолжалась жизнь её сына.

Я думаю, что так оно и было, и таков был её выбор.

Глава - Когда намерение сталкивается с обстоятельствами

Возможно, предыдущие мысли прозвучали как ода намерению. И может показаться, что, будь у человека доброе намерение, он уже почти гарантированно на правильном пути. Однако это далеко не так, потому что внешние факторы — события, неблагоприятные обстоятельства и даже отношение самых близких людей, более того, тех, кто является объектом наших добрых намерений, — могут отвратить человека от осуществления того, к чему он стремился.

Когда сын умер, его мать — бабушка нашей юной героини — конечно же, боялась, что сноха уедет на родину, забрав с собой внучку. И для неё было большим облегчением осознать, что та не собирается уезжать — по крайней мере сейчас, сразу.

Однако недели шли за неделями, они складывались в месяцы, а месяцы — в годы, и всё оставалось по-прежнему.

Казалось бы, радуйся жизни! Будь благодарна снохе за такой подарок, за преданность памяти твоего сына. Подумай также и о ней. Скажи ей: «Дочка, чего тебе оставаться одной? Найди себе пару, выходи замуж».

Но нет же, человек часто ведёт себя по-другому.

В сердце бабушки зародилась ревность. Она стала подозревать сноху, ревновать. Начались разговоры на повышенных тонах, ссоры, оправдания.

Вначале девочка не вникала в их суть, но со временем она поняла: бабушка не признаёт за её матерью права на личную жизнь. Она обвиняет маму в измене святой памяти безвременно ушедшего мужа.

Девочке, а затем уже девушке, было жалко маму. Она считала, что бабушка не права. И это чувство накапливалось в ней — нет, не болезненными изменениями в психике, а просто знанием, что бабушка, скажем так, очень чувствительна к вопросам, касающимся мужчин.

Глава - Там, где любовь без слов

Я верю, что можно разными путями добиться от человека желаемого. Один путь — быть деспотом, жёстко держать его в рамках. Второй путь — обнять, сказать слова любви, пролить вместе с ним слёзы.

В той семье — между снохой и свекровью, а потом и между бабушкой и внучкой — второго пути не было. А потому между этими самыми близкими людьми росло трагическое отчуждение, перерастающее в неприязнь.

Что есть любовь? Человечество отвечает по-разному. Для одних — это чувство, нежность, слова и прикосновения. Для других — верность, долг, каждодневная забота. Одни ищут объятий, другие — порядка.

История этой семьи показывает, как эти два мировоззрения борются и переплетаются. И в этом частном примере отражается судьба целых поколений.

Сноха пережила блокаду в Ленинграде. Детство в голоде и холоде оставило след в её здоровье и судьбе и, конечно же, на эмоциональной палитре её характера.

Она жертвовала собой, но не умела выражать нежность. Ни в одном из сохранившихся её писем к возлюбленному нет слов о любви: ни разу она не написала «я люблю тебя», и только один раз — «милый».

Её дочь потом скажет: «Любила ли меня мама? Я знаю, что любила очень сильно. Но она очень сдержано проявляла свою любовь».

И вот парадокс: при всей строгости бабушки именно её внучка называла «любимой». Потому что бабушка проявляла заботу: готовила еду, поддерживала порядок. А мать оставалась тенью — всегда занятая, всегда эмоционально холодная.

Бабушка родилась на рубеже XIX–XX веков. Её юность была полна лишений, а зрелые годы — трагедий. Всё это воспитало в ней убеждение: «Жизнь — это преодоление. Чувства — слабость. Выживает тот, кто держится и исполняет долг».

Для неё любовь сводилась к заботе в форме обязанностей: накормить, вылечить, обогреть. Но не к объятиям, не к словам.

Твёрдость её характера выражалась в непреклонности правил: границы незыблемы, порядок обязателен, слабость недопустима.

В судьбе невестки свекровь не увидела трагедии: «Такова жизнь, таков рок». Она ждала от снохи твёрдости и послушания, а от внучки — того же.

Таким образом, эта женщина олицетворяла мир, где любовь считалась почти тождественной долгу и порядку.

Её мировоззрение было естественной защитой: если бы она позволяла себе нежность и жалость, она просто не выжила бы в тех потерях, которые выпали на её долю.

Такой тип личности характерен для людей, которых формировала эпоха бедствий и лишений.

Внучка выросла не в ласке, а в жёсткой заботе. Бабушка для неё была «матерью», но матерью особого рода: она кормила, лечила, заботилась о здоровье, но никогда не обнимала, не плакала вместе с ней, не говорила: «Ты мне дорога, я тебя люблю».

В детстве внучка приняла это как норму. Но в глубине души всегда оставалась пустота.

Когда бабушка состарилась, её деспотизм обострился. Деменция наложилась на привычку всё контролировать.

Для девушки это не выглядело как болезнь — это было узнаваемое продолжение прошлого: та же строгая бабушка, только теперь ещё более абсурдная и невыносимая.

Она не видела в ней страдающего больного человека — она видела тот же холодный деспотизм, который душил её мать и её саму. И в этом не было места жалости.

Внутри внучки жила старая рана: она считала, что бабушка измучила маму, что её сцены ревности и жёсткие правила сократили её жизнь.

И когда бабушка сама стала слабой, внучка не смогла переключиться на сострадание — потому что в её восприятии бабушка была источником боли, а не жертвой.

Ей не хватало сострадания к бабушке потому, что за всю жизнь она так и не получила от неё опыта сострадания.

Ей подсознательно хотелось поставить точку и начать собственную жизнь, свободную от теней прошлого.

Глава - Где счастье не успело начаться

Напомню: теперь они жили в новой квартире. И эта деталь требует чуть большей определённости, потому что переехали они туда в 1957 году. Даже не так важно, в каком именно месяце — важно, что именно в 1957-м они наконец покинули дом, который по сути был общежитием, где вся их жизнь проходила в одной комнате.

Новое жильё было совершенно иного качества. Это была двухкомнатная квартира на втором этаже с самой удачной планировкой в доме. Две комнаты с почти четырёхметровыми потолками, большая лоджия, балкон, отдельный туалет, отдельная ванная, просторный коридор — по сравнению с прежними условиями это казалось настоящим дворцом.

В квартире была вода, в ванной стояла угольная колонка — всё необходимое для нормальной жизни.

К переезду готовились тщательно. Семья вместе с матерью мужа старалась устроить новое жилище как можно лучше. Покупали мебель, обустраивали спальню для супругов, готовили место для детской кроватки, где должна была спать их дочь. Приобрели дорогие польские кровати с панцирной сеткой — мягкие, прочные, красивые, добротные.

Всё выглядело устроенным, всё словно было приготовлено к долгой и счастливой жизни.

Если бы не одно обстоятельство.

Муж умер 24 января 1958 года. Последние месяцы его жизни прошли в постоянном лечении — болезнь обострилась, состояние стремительно ухудшалось. Вскоре наступила терминальная стадия, и он скоропостижно скончался. На одной из тех кроватей, которые они приобрели для жизни, наполненной счастьем.

Год, который, казалось, должен был стать годом благополучия и счастья, начался со смерти.

Для них, для супругов, эта квартира, эти комнаты, эта спальня ещё не стали домом.

Они не успели стать их домом, потому что с этими стенами, с этими кроватями, с этой спальней не было связано никаких совместных переживаний, никаких приятных моментов, никаких радостных мгновений.

Были только тревога, ожидание того, что будет дальше, а затем — боль утраты.

Переезд в этот дом ознаменовал конец их совместной жизни.

Глава - Новый порядок

Но так или иначе дом наполнялся новым порядком. В нём осмысливались новые формы взаимоотношений и жизни. То, что наполняло этот дом, формировало характер домочадцев — тех, кто жил там.

Главным, конечно же, и для матери, и для бабушки было воспитать здоровую дочь. Разумеется, последствия туберкулёза, от которого умер отец, не могли не отражаться на её здоровье. Постоянно положительная реакция Манту и её болезненность — всё это очень тревожило.

Поэтому они оберегали её жизнь и здоровье, очень заботились о ней. Она стала центром их жизни.

Любая мать хочет, чтобы крошка-дочь спала рядом. Дочка тоже инстинктивно тянется к матери. Но маме нужно было рано вставать по утрам и идти на работу: она была добытчиком в семье, зарабатывала основной объём средств, на которые они жили.

Естественно, бабушка готова была взять на себя ночной уход за девочкой, чтобы дать матери выспаться. Поэтому не было ничего странного или неестественного, чему можно было бы противиться, в том, что они спали вместе: девочка посередине, а по обе стороны — мама и бабушка.

Это продолжалось, пока девочка была маленькой и часто болела.

Но просто задумайтесь на минуту, что произошло.

В доме возникло новое распределение ролей. Установился новый порядок, в котором не было места мужчине, не было места отцу. Были только две женщины, которые заботились о ней.

И этого, казалось, было достаточно для того, чтобы их семью можно было назвать полной — возможно, даже счастливой.

Почему «казалось»?

Ответ прост: подумайте о женщине, которая каждую ночь ложится спать, понимая, что на кровати, с другой стороны, где должен был спать её муж, спит другая женщина.

Чтобы справиться с этой мыслью, нужна очень здоровая психика.

К счастью, она у неё была.

Она всегда спала очень крепко и не видела снов.

Эта способность передалась и её дочери.

Глава - Важнейший фактор

Это стало важнейшим фактором в формировании личностей всех троих.

Ну, начнём с матери.

Не думаю, что для неё этот дом был чем-то особенно ценным. Конечно, она осталась здесь и жила здесь, как мы уже говорили, из своего благого намерения, из доброго отношения к свекрови и ради памяти своего любимого.

И, конечно, если бы при прочих равных обстоятельствах у неё была возможность уехать отсюда, она, возможно, уехала бы и предпочла бы жизнь в Ленинграде.

Но она выбрала быть здесь. И всё-таки не думаю, что считала этот дом средоточием своей привязанности, мыслей о будущем, о семейной жизни.

Просто она жила — она приспособилась жить в этом доме.

Для маленькой девочки это был её дом — место, где она училась жизни. Ей нравилось жить в этом доме, она любила его. Это был дом её детства.

Прежнего дома она почти не помнила. Выросла она здесь, постигала, что такое дом, как к нему относиться, как в нём жить, осваивала различные бытовые стороны жизни.

Всё это она познавала именно здесь, в детстве.

Это был по-настоящему её дом.

Но для бабушки этот дом был венцом. По-настоящему венцом.

После несчастливого начала жизни, когда она потеряла мужа, после ужасных тягот эвакуации, восстановления практически с нуля, нищеты, голодной и босой жизни, постепенно, по крохам восстанавливая свою судьбу, она шла к этому моменту — когда сможет войти в новый, прекрасный, современный, по всем меркам идеальный дом.

Конечно, ей пришлось пережить и потери — не без этого было. Но теперь всё, казалось, налаживалось. Пусть в другой форме — но налаживалось.

В этом доме всё было гармонично, всё слажено, и, казалось, никого это не ранило. Они вместе заботились о внучке — всё было хорошо.

Это был её дом, её место, её гармония, которая её устраивала.

И она не была готова к тому, чтобы её место — на той кровати, в той спальне — занял какой-то другой человек.

Не то чтобы она думала об этом сознательно, но внутренне она не могла, не могла с этим согласиться.

Глава - Бабушкин венец

Поскольку этот дом стал венцом для бабушки, её главным достижением, достигнутой целью, символом благополучия, в котором они могли дальше жить в благополучии, она относилась к нему с фанатичной преданностью.

Она заботилась о нём. В доме были введены строгие процедуры поддержания порядка: обметание потолков от пыли, постоянные уборки. Она хотела, чтобы в доме был идеальный порядок и чистота.

Сноха в этом практически не участвовала. Она зарабатывала деньги. Когда она приходила домой, в доме уже были чистота, порядок, уют, была приготовлена пища.

Поужинав, она уходила в спальню, где стоял секретер; на нём находилась ручная швейная машинка, и там она продолжала работать. Теперь она шила клиентам, шила дочери, шила свекрови.

Работая художником-модельером в Республиканском доме моделей она была вся в творческом процессе; и казалось, старалась полностью погрузиться в этот труд, чтобы как можно меньше думать о том, что происходит с ней.

Если посмотреть на роль, которую она занимала в доме, то, скорее всего, это была роль мужчины — добытчика. А роль матери постепенно занимала бабушка.

Бабушка заботилась обо всём в доме: о том, чтобы уроки были сделаны правильно, о порядке, об уюте, о еде, о достатке. Она была очень рачительной и экономной хозяйкой, не допускала никаких отклонений от установленной нормы, от сложившегося порядка.

И вот что интересно. Сейчас, спустя годы, когда внучка вспоминает о жизни того времени, она говорит, что не помнит, чтобы была привязана к маме. Она помнит, что любила бабушку — и бабушка была для неё всем.

Она была её воспитательницей: с ней она делала уроки, с ней гуляла, ездила на дачу — с ней она делала всё, что составляло повседневный быт.

Это объясняет, почему внучка не умела влюбляться и не питала ни к кому нежных чувств. Не потому, что она была холодной, а потому что в её детстве любовь была от бабушки, а бабушка любила дом, а не мужчин.

Можно сказать: "Ну что же, в мире существует очень много семей, которые переживают нечто подобное. Неполных семей, в которых роли так или иначе перераспределяются". Но дело в том, что это формирует характеры людей.

И потом в жизни эти болезненные изменения и приспособления иногда принимают резко выраженные формы, которые ранят и даже оскорбляют близких.

Во-первых, фанатичное отношение бабушки к дому постепенно стало приобретать формы деспотизма. Порядок во всём. Это становилось уже самоцелью. Чем дальше, тем сильнее.

В момент, когда внучка уже повзрослела, стала девушкой, необходимость постоянно участвовать в поддержании этого дома в каком-то смысле стала обременительной.

Но главное — это отношение бабушки к личной жизни снохи. Потому что ревность, возникшая в её сердце, и непримиримость к мысли о том, что эта гармония в её доме, этот баланс могут быть нарушены, что в дом придёт кто-то другой и будет в нём жить, были для неё невыносимы.

И потому скандалы всё более усиливались.

Травмирующая обстановка продолжалась. Внучка всё больше воспринимала бабушку как деспота. В ней зрели обида и огорчение.

И когда умерла мама, она, думая об этом, даже обвиняла бабушку в её смерти — хотя по-прежнему очень сильно её любила.

Глава - О верности намерению

Но вот мы и подошли к этому очень важному моменту, когда можем подытожить: как намерению, даже самому доброму, часто противостоят обстоятельства и отношения наших ближних, препятствуя его осуществлению.

Я не могу сказать, глядя на жизнь этой женщины, этой матери, что она была счастлива. Намерение у неё осталось, и она не хотела от него отказаться. Но испытывала ли она при этом восторг и чувство удовлетворения — я не знаю. Не могу сказать ни да, ни нет.

И тем ценнее, что она не отказалась от своего намерения; тем значительнее, что она не вспылила, не бросила всё, не уехала, не ушла.

И тем глубже становится для нас мысль о Боге, о Котором сказано, что Он имеет о человеке намерения — намерения не во зло, а во благо.

А наши жизни, наше поведение, наши поступки нередко противятся тому, чтобы эти добрые намерения осуществились.

И тем не менее Бог не оставляет Своего намерения. Он продолжает стремиться к тому, чтобы человек был счастлив.

И потому это особенно ценно.

Глава - Рядом навсегда

На Боткинском кладбище стоят две могилы, на которых написаны их имена — Вилли и Ольга. Там, покоясь в земле, их тела теперь неразлучны.

Эти несколько квадратных метров земли — всё, что дал им этот мир, прежде обрушив на них войну и болезни.

И для неё, женщины, которая обещала своему любимому: «я всегда буду с тобой… никогда не сомневайся во мне», окончательным венцом её намерения стали эти два надгробия, стоящие рядом.

Теперь никто не вломится в их окончательную земную обитель.

Но эта убийственно грустная мысль — не есть истина.

Потому что Всевышний видит всё иначе.

Искра Ольги нашла свой сосуд — сосуд Вилли.

Теперь они не просто рядом — они едины, как это было предназначено от века.

И у них есть общий дом, в котором они пребывают в счастье и вечном блаженстве.

Уже здесь они научились жить так, что он стал желанным домом для неё, а она — для него. И ничто и никогда не имеет власти в мироздании это нарушить.

Вот какой истинный венец намерений чистых сердец.

Глава - Две среды

Мы продолжаем знакомиться с жизнью молодой героини нашей повести. Мы потратили на это уже много времени, подумали о многом, узнали её ближних, детали их жизни. Поняли, как взаимоотношения в семье повлияли на формирование её характера.

А теперь — всего на секунду — задумайтесь: какая бездна лежит между тем случайным взглядом, который бросил на неё Дима там, у техникума, и глубоким знанием человека.

Парень с девушкой встречаются два раза, четыре раза целуются — и решают, что могут создать семью. А потом говорят друг другу: «Когда мы встречались, ты была не такая» или «ты был не такой».

А на самом деле у них просто не было времени разобраться друг в друге. И теперь они знакомятся заново — уже на приёме у психолога, пытаясь сохранить разваливающийся брак.

Что ещё хотелось бы добавить о героине повести? Пожалуй, вот это важно.

Было две среды, в которых формировалась её личность.

Одна — дом, где роли были перепутаны, где не было места мужчине, где любовь выражалась через долг, заботу и порядок, но не через чувство.

И другая — школа, где всё было иначе. Там были ровесники, смех, игры, лёгкость, как во время игры в детской песочнице. Там она жила так, как живут дети: без напряжения, без ожиданий, без внутреннего тяжёлого смысла.

Она не умела проявлять любовь — но умела дружить.

Она могла проводить время с одноклассниками, дурачиться, смеяться, играть. И именно так она вспоминает это время: «мы были детьми».

И в тоже время она отличалась от сверстников особой организацией характера.

Когда она училась в десятом классе, одноклассники предложили встретить Новый год вместе. Не всем классом — у них уже сложились свои небольшие группы. В её компании были те, кто учился вместе с первого класса и дошёл до десятого.

Нужно было отпроситься у родителей и решить, где они проведут новогоднюю ночь.

Один из одноклассников предложил свою квартиру: «У нас можно. Она большая, родители точно разрешат. Сто процентов». К тому же в этот вечер родители мальчика и его старшая сестра должны были уйти в гости — квартира оставалась свободной.

Это предложение приняли как основное, и начались разговоры с родителями.

Дома включились привычные взрослые проверки: кто будет присутствовать, кто будет за старшего, допустим ли алкоголь, чем именно они будут заниматься, как будут вести себя.

Разговоров было много. Родители созванивались между собой. У кого-то сначала не отпустили, потом всё-таки разрешили. Постепенно список участников сформировался окончательно.

И когда он стал известен, мама того мальчика — хозяйка квартиры, где должна была собраться компания, — сказала с заметным облегчением:

— Я могу спокойно уходить и оставить квартиру им. Ничего не случится, все будут себя вести хорошо, — потому что там будет наша героиня.

Вот такая у нее была безупречная репутация. В тот момент она была из тех, рядом с кем взрослые почему-то сразу успокаивались: не потому что она старалась кого-то контролировать, а потому что в ней самой было что-то ровное и собранное, из-за чего казалось — ничего лишнего не случится и всё как-то само удержится в правильных пределах.

Если бы в её школьные годы была сформирована способность к любви, она, возможно, вспоминала бы первую влюблённость, первые переживания, первые чувства. Но этого не было.

Её отношение к ровесникам — и к юношам, и к девушкам — оставалось тем же и после школы: в институте, на работе. Она могла быть рядом, общаться, проводить время, не придавая этому никакого романтического значения.

Глава - Девичий круг

Вернёмся ещё раз к моменту с косметикой. Те девочки, которые научили её краситься, впоследствии стали её лучшими подругами в институте. Они все привезли с собой косметику. Одна из них обладала большими выразительными глазищами, но даже она всё равно красилась на хлопке.

Сначала они красились сами, потом стали мазать нашу героиню — зелёными тенями, разными. Но у неё самой не было никакой косметики, она в принципе не красилась.

Круг её девичьего общения на хлопке сформировался естественно. Девушек в группе было мало: четыре девочки из Ташкента, включая её саму, и одна из Бухарской области — малообщительная. Все ташкентские девочки были еврейского происхождения: две чистые, две — включая её — полукровки.

На хлопке они очень подружились, и когда вернулись в Ташкент, стали часто собираться вместе, почти всё время у одной и той же девушки.

На хлопке они питались вместе. Посуды там толком не было, ели из чего попало. А приехали в Ташкент — одна из них сразу сказала: «Давайте у меня соберёмся и пообщаемся». Те с радостью приняли приглашение. Хозяйка поставила чай, положила варенье в одну большую вазочку. Стали пить чай. И тут кто-то попросил розетки для варенья. Все сразу поняли абсурдность ситуации. Что?! Мы на хлопке без розеток как-то обходились. Зачем нам розетки?

А со сладким у них на хлопке было связано много воспоминаний. Проблема была в том, что сладкого сильно не хватало.

Однажды они увидели, как ребята-старшекурсники едят варенье ложками прямо из трёхлитрового баллона. Девчонок не остановило стеснение. Они нашли пустую баночку и пошли просить у парней варенья.

— Дяденьки, — именно так они к ним и обратились, — дяденьки, поделитесь вареньем!

Те сжалились и отлили им баночку.

К ним на хлопок однажды приехали родители. Её мама приехала и ещё одной девочки. Привезли много еды — на хлопке, конечно, было голодно.

Когда мамы уехали, девочки стали раскладывать еду, наводить порядок. На нарах места не было, чтобы что-то аккуратно сложить, шкафчиков — ничего этого не было. Распихали что куда.

Там не было практически никаких, даже элементарных, бытовых удобств. Нары, на которых они спали, сделали на скорую руку, и в день заезда одна секция просто обрушилась — второй этаж упал на первый и придавил какую-то девушку. Так что у неё там даже была небольшая травма позвоночника. Они спали на втором этаже, а напротив были нары мальчиков, и они видели друг друга. Переодеваться приходилось прямо под одеялами, чтобы не видно было. А мальчишки особенно не стеснялись — одевались у них прямо на виду.

Вечером сели ужинать. Поужинали, и кто-то из девочек вспомнил:

— Ой, а нам же пакет конфет привезли.

— Да? Мы что-то их не видели.

— Точно были. Конфеты шоколадные, в целлофановом пакете. Такие хорошие конфеты.

Стали искать на нарах — ничего не нашли. Потом одна из них вспомнила:

— Я тут порядок наводила, куча бумаг каких-то была, пакетов пустых. Я всё это на мусорку отнесла. Может, и конфеты туда попали нечаянно.

В общем, пошли девчонки все на мусорку. А мусорных баков там не было — просто глубокая большая яма, и в неё скидывали мусор.

Девочки не побрезговали — залезли туда, ковырялись в этой яме и нашли пакет с конфетами. Очень обрадовались. Конфеты лежали чистенькие, завернутые в пакет.

У девочек сложились хорошие дружеские отношения. К экзаменам они готовились вместе, у той же самой подруги, где собирались всегда. Праздники? Нет, по праздникам оставались дома. Новый год они ни разу не отмечали вместе. Когда мама была жива, наша героиня встречала Новый год вместе с ней, потом с бабушкой. Ходили в гости к близким соседям по дому.

Все девушки в этой девичьей компании, кроме нашей героини, были одноклассницами и, внимание… учились в параллельном классе с Димой в последние два года до его исключения из школы. Они общались с другими одноклассницами, которые постепенно влились в их тесный девичий круг общения.

Однако круг был не только девичий. Однажды одна из девушек привела с собой необычного парня. Он был сыном известных театральных актёров и имел право посещать спектакли в театре Горького бесплатно. С собой он мог так же бесплатно приводить ещё одного человека.

Этот парень был единственным представителем мужского пола, которого они допустили в свой тесный круг. И он по очереди водил их в театр, никого не выделяя.

Так складывался её круг: общение без напряжения, дружба без скрытого смысла. Парни появлялись рядом — но не занимали в её жизни никакого особого места. Всё оставалось на уровне простого присутствия.

Она бессознательно приводила всё к тому, что ей было понятно: к дружбе, к лёгкости, к тому состоянию, в котором люди остаются «как дети».

В её детстве мужчина отсутствовал как переживание — как источник тепла, защиты, близости. Его не было в пространстве дома, не было в ежедневных взаимодействиях, не было в языке чувств.

Зато было другое: порядок, забота, выживание, долг. Всё это было понятно, проверено, надёжно.

Она могла общаться, могла проводить время вместе, могла даже принимать знаки внимания — но всё это не переходило в чувство. Не потому, что она сопротивлялась, а потому что в её внутреннем устройстве не было того пространства, где это чувство могло бы возникнуть.

Все это придало один очень важный оттенок её характеру: она была открыта, даже наивна, пока чувствовала себя в безопасности — пусть даже мнимой. Но при малейшем намёке на риск в общении с мужчинами её охватывали страх и паника — даже если опасность была лишь воображаемой.

***

Одна история, рассказанная ею самой, говорит об этом лучше любых объяснений.

После окончания четвёртого курса института выяснилось, что практика, которая им предстояла, будет проходить не в их городе и даже не в Узбекистане, а в Ставропольском крае, в Карачаево-Черкесии. Им нужно было ехать на все три летних месяца на действующую гидроэлектростанцию каскада Кубанских ГЭС.

Поехали восемь человек из их группы: три девушки и четверо ребят, плюс руководитель — тоже молодая женщина. Все три девушки были еврейского происхождения.

Приехали, оформились, их поселили в общежитии — условия были хорошие. Они уже собирались на следующий день выходить на работу.

Предполагалось, что их устроят на реальные рабочие места с оплатой. Но перед ними приехала другая группа практикантов — лезгины из Дагестана, одни ребята — и заняли эти места. Жили они там же, в общежитии.

Вечером они увидели девушек из Ташкента и стали пытаться познакомиться. Было уже поздно. Девушки закрыли дверь в своей комнате и сказали, что будут спать. Но один из ребят не ушёл — сел под дверью и долго разговаривал, просил открыть.

Девушки испугались, не могли заснуть. Было непонятно, как они будут жить рядом с ними все три месяца. В конце концов он ушёл, и они всё-таки заснули.

На следующий день при встрече ребята извинились за своё поведение. Постепенно они начали общаться, вместе ходить на станцию — и стало ясно, что ничего опасного в этой ситуации нет.

Потом с ними познакомились и местные ребята. Вечерами часто собирались вместе. Никто из парней не проявлял к девушкам навязчивого внимания, ничего от них не требовал. Наоборот, местные даже предупреждали: говорили, что дискотеки там бывают небезопасные, и советовали девушкам туда не ходить.

Вечерами пили чай, один раз даже делали пельмени — девчонки поселковые притащили тесто и фарш, это было незабываемо.

Столько ребят было в той случайно образовавшейся компании — и все собирались в их комнате, ставили чай, долго разговаривали. Там были и девочки, и ребята, и приезжие практиканты, и местные. Каждый рассказывал про свой город, про учёбу, про работу. Все были из одной профессиональной среды — учились на энергофаке или уже работали на ГЭС. Работали по-разному: девушек посадили за чертёжные доски — они чертили схемы, а ребята работали в цеху. Но при этом много времени проводили вместе — и на работе, и по вечерам.

И вот что интересно: много было ребят, но никто из девушек не завёл там никаких близких отношений. Может, конечно, у кого-то и были какие-то мысли. Но она смотрела на этих ребят просто как на сверстников, с которыми интересно было вместе, но нигде у неё, как она говорила, «лампочка не загоралась» — что вот симпатичный, можно и какие-то отношения продолжить. Никаких даже мыслей не было, чтобы что-то защекотало, чтобы какие-то чувства возникли, и кто-то, может быть, и к ней «подкатится». Ничего такого не было. Она просто понимала: вот, мы общаемся, нам интересно, не скучно вместе — но ничего больше.

Глава - Выпендреж

Таким образом близость, к которой стремятся многие, для неё не имела очевидного смысла. Она не отвергала её — она просто не понимала, зачем она нужна.

И потому её отношение к мужчинам было радушным, но сдержанным, простым, но нейтральны, ровным, без чувственных скачков. Без враждебности, но и без притяжения.

То, что для других становилось центром жизни, для неё оставалось периферией.

В её доме жили две сестры-двойняшки, чуть старше неё. Они дружили с детства и продолжали дружить уже взрослыми. Одна из них недавно вышла замуж — и почти сразу включилась в хорошо знакомую женскую логику: если сама устроилась, надо помочь устроиться и подруге.

У её мужа - художника был напарник — тоже художник-оформитель.
И, разумеется, возникла идея их познакомить.

Это казалось естественным. Свой круг, проверенные люди — почему бы нет. Познакомятся, понравятся, начнут встречаться — дальше всё сложится само.

Она не отказалась.
Хотя у неё не было ощущения, что ей это нужно.
Она вообще никогда не пыталась направлять свою судьбу такими способами. И сама никогда бы не попросила познакомить её с кем-то.

Повод нашёлся простой: художникам нужно было съездить в магазин за материалами, и подруги решили поехать вместе.

Когда она увидела его, он выглядел именно так, как и должен выглядеть художник: длинное пальто, длинный шарф, длинные волосы. Театрально. Нарочито.

Они вместе ходили по отделам, что-то выбирали, потом ехали обратно, разговаривали.

Но он не произвёл на неё почти никакого впечатления.

Кроме одного.

— Выпендрёж, — подумала она.

Позже оказалось, что он отозвался о ней почти так же:

— Она какая-то… выпендрёжница.

На этом всё и закончилось.

А потом он довольно скоро женился ... на второй сестре-двойняшке.
Так образовалась одна семья: обе сестры вышли замуж за художников.

У них родился мальчик, и все вместе они продолжили дружить.

Глава - Пружина

А между тем отношения с бабушкой всё более накалялись. Та подозревала внучку, устраивала ей допросы, следила за каждым её шагом.

На улице жарко, дома невыносимо душно, хочется искупаться, постоять под душем. После душа её ждёт один и тот же вопрос:

— Ты куда собралась?

— Никуда, просто купаюсь.

И это стало повторяться теперь всё чаще и чаще.

Девушка, будучи невинной, была вынуждена оправдываться и со временем стала бояться бабушку.

Ей всё сильнее хотелось вырваться из-под этой опеки, но не любой ценой.

Когда учёба в институте подходила к концу, на последнем курсе, всё вокруг как будто ускорилось.

Подруги одна за другой заводили отношения, начинали встречаться — и почти сразу после окончания института выходили замуж.

В это же время её самая близкая школьная подруга, пережившая когда-то несчастную первую любовь, тоже начала встречаться с мужчиной.

Они вместе ездили к нему — в область, в родительский дом. Там наша героиня общалась с его матерью. Ночевали там же: подруга — с этим мужчиной, в отдельной комнате.

Его мать, как бы с огорчением и в то же время констатируя факт, сказала ей:

— Вот, они уже живут вместе.

Этот мужчина был женат, не разведён. Их отношения не были оформлены, не были определены — но при этом уже существовали как нечто вполне состоявшееся.

После этой поездки у неё осталось ощущение, что её резко ввели внутрь чужой близости — в ту её глубину, к которой она ещё не была готова.

У неё было смутное предчувствие, что внутри взведена какая-то пружина. Это ощущалось — не как мысль, не как желание, а как едва уловимое внутреннее напряжение.

Это не было размышлением вроде: «когда же я выйду замуж». Она не комплексовала из-за этого и даже не думала об этом. Не потому, что это был самоконтроль, основанный на силе воли. Нет.

Просто она ещё не ощущала физиологической потребности в мужчине.

Та самая потребность, которая обычно проявляется в томлении тела и души, в грёзах, в фантазиях. У неё ничего этого не было. Фон был абсолютно гладким. Мысли о мужчинах не будоражили её сознание.

Однако жизнь многообразна и порой подкидывает нам неожиданные сюрпризы.

Глава — Песочница и её король

1 сентября 1977 года, закончив институт, она вышла на работу в проектный институт «Цветметэлектропроект». Коллектив в отделе, где ей предстояло работать, был молодым. Почти все — недавние выпускники того же факультета. Разница в возрасте — год-два. Большинство было неженато, кто-то приехал по распределению из других городов. Формально они уже были специалистами, взрослыми людьми, но в атмосфере отдела это чувствовалось слабо.

Работа существовала — но не она определяла жизнь этого пространства. Главным было общение.

В отделе царило приподнятое, почти праздничное настроение. Шутки, лёгкость, постоянное движение, разговоры на грани — всё это не просто допускалось, а было нормой. Флирт не считался чем-то особенным — он был естественной частью этой среды, её языком.

Это было похоже не на рабочий коллектив, а на продолжение студенческой жизни. И даже точнее — на нечто более раннее. На детскую песочницу.

Люди, уже вступившие во взрослую жизнь, как будто сохраняли внутри себя пространство, где можно было не становиться до конца взрослыми. Где не нужно было окончательно выбирать, определяться, нести последствия. Где отношения могли существовать как игра — без перехода в решения.

В этой песочнице был свой король. Он не назначался и не выбирался — просто оказался в центре. Почти всегда именно он задавал тон: начинал шутку, переводил разговор на границу дозволенного, создавал ту самую атмосферу лёгкой безответственной близости, в которой всем было удобно.

Казалось, он всё время играет. Это не была маска, которую он иногда надевал — скорее, это был его естественный способ существования. Не так давно, во время учёбы в институте, он играл в студенческом театре, и ощущение сцены не покинуло его. Только теперь сцена стала шире — ею стало всё пространство общения.

Он легко входил в контакт. Быстро сокращал дистанцию. Делал так, что человек рядом с ним почти сразу начинал чувствовать себя «своим».

С мужчинами — через братство. С женщинами — через внимание, флирт и бесконечное словоблудие.

Но в этой близости с людьми была особенность: она возникала быстро — и оставалась поверхностной. Он был со всеми — и ни с кем по-настоящему.

Внимание окружающих, казалось, было для него не просто приятным, а необходимым. В тишине его личность теряла свою значимость, он как будто терял опору, как акула, которая должна всё время двигаться, чтобы не опуститься на дно. Постоянная реакция — смех, отклик, заинтересованность — поддерживала в нём ощущение значимости, живости.

Поэтому он не останавливался.

Лидерство в этой среде давало ему не только признание, но и контроль. Находясь в центре, он сам задавал дистанцию: кого приблизить, кого оставить на расстоянии, где остановить сближение, не давая ему перейти в нечто более определённое.

Глубина требовала бы выбора. А выбор — ответственности. Но в его мире этого уровня просто не возникало. Не потому что он сознательно его избегал — скорее потому, что вся его внутренняя настройка была на другое: на множественные лёгкие связи, на постоянное поддержание атмосферы, в которой никто никому ничего не должен.

В такой системе координат стать серьёзным означало выход из игры.

Он был женат. Его жена бывала на тех же вечеринках, видела его поведение — и оно не воспринималось как нечто выходящее за рамки. В той среде это считалось допустимым. Не как измена в прямом смысле, а как часть общего стиля жизни — свободного, немного ироничного, не слишком обременённого обязательствами. В той песочнице была ещё очень лёгкая форма ветреного поведения. Один из выпускников того же факультета института, где большинство из них учились, так сформулировал своё отношение к браку: «Я каждый день менял бы любовниц, если бы не последствия».

Последствия! Здесь никто не хотел встречи с ними. Сама среда поддерживала это. Она как будто давала всем негласное разрешение: можно быть немного близкими без последствий — не становясь ответственными.

И в этом смысле король не разрушал правила — он лучше других умел в них жить.

Со стороны это могло выглядеть как лёгкость, открытость, даже искренность. Но если всмотреться внимательнее, становилось заметно другое: это была не столько глубина, сколько способ избегать её.

Это был человек, который органично существовал в пространстве, где отношения не переходят в поступки.

Где можно чувствовать — но не выбирать.

Где можно быть рядом — но не становиться причиной последствий.

И именно поэтому он так притягивал к себе «детей песочницы». Он возвращал их в состояние, где ничего окончательного не происходит. Где можно оставаться внутри игры — и не отвечать за её исход.

Если смотреть на это шире, это была не только его личная особенность. Это было свойство всей этой среды. Форма негласной психологической защиты перед моментом, когда жизнь начинает требовать определённости.

Пока человек остаётся в такой «песочнице», он может: не делать окончательных выборов, не брать на себя полную ответственность, не переходить границу, за которой начинаются последствия.

И именно поэтому из этой среды так трудно выйти. Любой, кто пытается внести в неё серьёзность, нарушает её внутреннее равновесие. Он как будто разрушает игру. И игра защищается.

Глава — Инициация

В первый же день работы в отделе, когда она ещё только располагалась на своём первом рабочем месте, она вдруг услышала громко произнесённое своё студенческое прозвище, шуточно произведённое из фамилии. Она не поняла, что это. Кто её позвал, да ещё так лично? Она в отделе ещё никого не знала. Но оказалось, что звали не её. В отделе был ещё один человек с фамилией, очень похожей на её собственную, и с точно таким же прозвищем. И это был король песочницы.

Но состояние нашей героини в тот момент было таким, как будто её отправили на луну и оставили там одну. Она с трудом вливалась в общение, очень стеснялась, чувствовала себя скованно. Одной из первых девушек, с которой у неё наладился контакт, была копировальщица её возраста.

Прошло две-три недели.

Институт, где она теперь работала, имел зону отдыха в горах. Там шло строительство. Было много работы, и сотрудников часто отправляли туда на подсобный труд. К концу недели парни, не дожидаясь выходных, уехали в зону отдыха. А девушкам предложили приехать в конце недели, в пятницу, последней электричкой. Но так сложилось, что девушки, почти все, кроме той копировальщицы, по разным причинам отказались ехать. Да и той не хотелось ехать одной, и она стала уговаривать героиню этой повести поехать вместе. Она не сразу, но согласилась.

И вот эти девушки после работы пришли на вокзал. Вечерело. Забрались в электричку. Подошло время отправления, поезд стоит. Начало появляться сомнение: в чём дело, почему не едем? Наконец поезд начал движение, но… в противоположную сторону: вместо Ходжикента — в Янгиюль. Они сели не на ту электричку.

Что делать? Следующая остановка — «Аэропорт». Они понятия не имели, где это. Выскочив из поезда, они стали спрашивать у людей на перроне, как доехать до Ташкента.

«Вы в Ташкенте», — успокоили их.

Выяснилось, что через полчаса через эту станцию будет проходить электропоезд в нужном им направлении. Это была хорошая новость. А тем временем настали сумерки. Ехать до места им предстояло около двух часов.

Когда они приехали на станцию Ходжикент, была ночь. Две девушки далеко за городом. Их должны были встречать, но, поскольку они приехали с большим опозданием, встречающие уже уехали обратно в зону отдыха.

Дрожа от страха, они стояли на дороге и ловили попутку, пока их не согласился отвезти до места водитель грузовой машины — молодой узбек. Долго блуждая и расспрашивая местных (потому что толком никто не знал, куда ехать), они искали путь. Наконец приключение закончилось, и они благополучно добрались до места.

Это приключение стало для неё инициацией в коллективе и связало её с остальными.

Глава — В соседнем вагоне

В тот вечер, когда героиня повести ехала вдвоём с подругой в электропоезде в зону отдыха, она не знала, что рядом с ними, в соседнем вагоне, едет он. И он, конечно же, этого не знал.

Кажется, это чудо, почти невероятная вещь, но это было.

Он ехал вместе с Витькой, которого мы раньше встречали. К тому времени Дима пришёл из армии, закончил службу, поступил в университет на филологический факультет. Много трудился летом, сдавал экзамены. И вот теперь он стал частью нового для него студенческого коллектива.

При этом его прежние интересы сохранились. Он по-прежнему любил горы и ездил туда регулярно, почти каждые выходные. Пятница была их излюбленным временем. Они ездили либо последним автобусом до Бричмулы, либо в Ходжикент на электричке.

У него всегда было особое отношение к горам. Больше всего в горах ему нравилось то, что он чувствовал себя совершенно свободным.

Он ходил буквально налегке, как бродяга. Спал на старой дерюге: на один конец ложился сам, другим — укрывался. Вместо котелка у него была старая мамина кастрюлька без ручки. Они ходили без фонариков — даже в полной темноте, при свете луны и звёзд. Ничто не направляло их путь, кроме естественного, того, что есть в природе. И это очень нравилось.

Витька относился к этому вопросу немного иначе. Он был снобом в некоторых вещах, в том числе по отношению к еде. Витька считал, что умеет готовить вкусные вещи. Дома он мариновал в банке мясо, готовил какие-то баклажаны — тоже их каким-то образом мариновал, с яйцами. Всё это заранее приготовленное он привозил в баночках. И носил с собой большую чугунную сковородку, на которой всё это потом зажаривалось.

Это был его стиль. И, пожалуй, единственное отступление от бродяжничества, которое он тоже поддерживал.

И вот они едут в поезде. Ещё в Ташкенте Дима увидел в том же вагоне девушку — одну из двух узбечек, которые учились вместе с ним в одной группе на филологическом факультете. Её звали Гуля, она ехала до станции Бараж. Там она жила. Училась целую неделю, а в пятницу ехала домой после занятий.

Они сели рядом, разговаривают. И тут замечают, что в вагоне происходит какая-то возня. Парни-узбеки смотрят на них, возбуждённо жестикулируют, говорят между собой. Потом подходят к ним — один или двое — и предлагают выйти в тамбур: поговорить, разобраться.

Дима встал и пошёл.

Он не понял необычного поведения Витьки — тот не встал и не пошёл с ним. На него это было не похоже. Что означал этот жест, Дима не понял.

В тамбуре тех ребят было несколько, может быть, пятеро. Они начали с претензий. Дима понял: весь вопрос в том, что он сидит и разговаривает с Гулей. А они ревнуют. Непонятно почему — потому, что он русский, или потому, что она чья-то девушка. Причина была неясна.

Обе стороны не стремились к её выяснению. Дело шло к драке.

И тогда в тамбур ворвалась сама Гуля. Она начала громко кричать на них по-узбекски, чуть ли не драться. А рядом с ней появился Витька.

Тут Дима понял, в чём была причина задержки. Витька остался, чтобы вытащить из рюкзака свою сковородку — тяжёлую, чугунную. И он вошёл в тамбур в угрожающей позе.

Не знаю, что повлияло на тех парней — крики Гули или Витькина сковородка, — но они вдруг стали улыбаться, поняли, что это просто встреча, без всякой романтической подоплёки, и отстали.

Сцена была закончена. Поехали дальше.

Главной целью каждого вечера, когда они приезжали в Ходжикент, была первая встреча с горами.

Они выходили из электрички уже под светом звёзд, шли до подножия горы. Там находили большие коряги потяжелее — остатки сломанных деревьев, их в изобилии было в тех местах. Привязывали их к рюкзакам и поднимались, таща брёвна за собой.

Хотя это было очень трудно, но оно того стоило.

И вот, когда они поднимались достаточно далеко, в один момент поворачивались лицом в сторону города, откуда светили огни, — в сторону посёлков Ходжикент и Хумсан. И, повернувшись, быстро сбрасывали лямки рюкзаков с плеч.

И в этот момент они ощущали невероятную лёгкость, чувство полёта — настоящего полёта. Тело летело навстречу огням посёлка и навстречу звёздам.

Это было невероятное ощущение. Ради этого они приезжали в Ходжикент. Ради этой минуты.

Потом они шли на поляну с родником. Обычно там останавливались на первую ночёвку. А дальше — два дня бродяжничества, прекрасного времени в горах.

То общение в «песочнице», ради которого она проделала этот волнующий путь на электричке, было для неё новым и интересным, как приключение. Но он ощущал там, на горе, другую степень свободы — ту, которую ни на что не променял бы.

Стадная жизнь для него была невыносима.

Не то чтобы он никогда не оказывался в стаде — это случалось много раз, по разным обстоятельствам. Но он никогда не был с ним.

Он ценил только личное отношение одного человека к другому. Отношение общества к нему было для него не просто бессмысленным — оно раздражало его. Для него имела значение только личность; у толпы не было права указывать ей, как жить.

Та поляна в Ходжикенте с родником видела его разным. Они регулярно там останавливались, когда ездили в горы. Первая ночёвка всегда была там.

Но главная цель его поездок в горы оставалась неизменной: он хотел почувствовать себя там самим собой. Таким, какой он есть. Не в угоду кому-то, не под давлением общества.

Окружение гор не было окружением людей. Горы не требовали от него формы поведения.

И это ключевой момент.

Он хотел быть таким, какой он есть, узнать себя до конца, до дна. Смелым — значит смелым, трусом — значит трусом. Добрым — значит добрым. Подлым — значит подлым. Похотливым — значит похотливым. Но чтобы это была правда, а не роль.

Из-за необходимости играть роль общение было для него тягостным.

«Что такое общение?» — думал он. Общение — значит ты имеешь что-то общее с кем-то. А он ещё не хотел ничего ни с кем иметь общего. Он думал: «Это я, а это они», — и между «я» и «они» пролегала строгая граница, которая пересекалась только когда ему это было по душе.

Уместно ли сравнивать его тогдашнего с королём песочницы? Если просто примитивно поставить вопрос: кто из них лучше, кто хуже?

Однозначно, Дима был не лучше, а хуже, чем король песочницы. Даже больше — он был опаснее. Потому что был способен на поступки. Причём поступки, которые часто имели последствия, глубоко влиявшие не только на него, но и на жизнь окружающих.

Его глубокие размышления редко приводили его к выводам, благоприятным для него и близких.

Чуть ниже поляны открывался вид на реку Чирчик, где было её слияние с Угамом. Русло Чирчика наполнялось из Чарвакского водохранилища чистой голубой, цвета неба водой. А Угам приносил с собой мутные потоки с гор.

Какое-то время мутная вода не сливалась с чистой, но чуть подальше вниз по течению эта чёткая граница уже была не видна.

Когда Дима глядел на это явление, к нему приходила одна и та же мысль — или это Бог говорил с ним:

«Смотри, это как человеческая жизнь: сначала она чистая, но потом мешается с грязью так, что уже не видно чистоты — одна муть».

Глава — Древний механизм

А знаете, что ещё в древнейшие времена, когда принадлежность к стае была основным условием для выживания, наше сознание выработало внутри нас один механизм, отголоски которого сильны до настоящего времени?

Вот как этот механизм проявляется.

Наш мозг часто оказывается в ситуациях, когда ему нужно за доли секунды понять: друг перед ним или враг. Он не читает досье, не анализирует биографию. Он хватается за ярлыки, за быстрые маркеры. Акцент. Жест. Цвет волос. Значок на куртке. И… фамилия.

Да-да, обычная фамилия, которую вы носите с рождения. Механизм, который заставляет нас вздрагивать от неожиданного совпадения, — древний, как сама идея родства.

Вот как он работает.

Наша похожесть с другими людьми не всегда означает внешнее сходство лица или тембра голоса. Иногда это абстрактный символ — буквы, звуки, которые связаны с вами с детства. И когда мозг слышит чужую фамилию, которая одинакова или почти одинакова с вашей, или ваше дружеское прозвище, которым зовут совершенно незнакомого человека, — он ошибочно выделяет его среди других, как потенциального родственника.

Это называется эффектом однофамильцев, или «ложным узнаванием». Вы смотрите на незнакомца, и вдруг вам кажется, что он — свой, что он — почти брат.

Особенно сильно это работает у тех, кому не посчастливилось иметь полную семью.

Представьте себе девочку, которая никогда не знала отца. Ни брата, ни дедушки, ни дяди — ни одного мужчины в доме. Только женские голоса, только женские руки. Она выросла в закрытом мире, где мужское тело — это неведомая планета. Ни столь обычных семейных объятий и поцелуев, ни ежедневных нежных или игривых прикосновений.

А потом она устраивается на работу. И в первый же день вдруг слышит. Кто-то произносит её прозвище. То самое, которое прилепилось к ней из-за фамилии ещё в школе, потом было в институте. Те же слоги, тот же смысл, тот же заряд.

Но оказывается, звали не её. Звали молодого человека, сидящего в трёх метрах. У него — похожая фамилия. Почти такая же.

И вот здесь включается тот самый древний механизм. Тем более что тот молодой человек оказался одним из дяденек-старшекурсников у которых они на хлопке выпросили баночку варенья.

Да, неловкость, которую она испытывает в первый день работы — новое место, незнакомые люди, необычная обстановка — сыграла свою роль и не позволила мозгу уделить этому моменту столько внимания, сколько ему хотелось. Но всё же мозг девушки, оказавшейся почти сиротой в большом городе — только она и бабушка, и больше ни одного родственника, — делает неизбежную ошибку. Ему не важно, что этот парень — чужой. Ему важно, что фамилия совпала. Что есть кто-то в этом мире, кто носит такое же буквенное клеймо, как у неё.

«Свой, — настаивает он. — Это из твоего племени. Это почти брат. Доверяй».

И тот момент не пройдёт для неё бесследно. Не то чтобы она подумала, как по учебнику: «Этот человек — не просто коллега. Он — доказательство, что я не одна. Теперь я знаю, есть человек, связанный со мной нитью общей фамилии». Может быть, кто-то другой, но не она. Ведь эта девушка, как мы помним, вообще не склонна к копанию внутри себя. Она живёт просто, бесхитростно. И древний механизм проявится в ней не демонстративно, а мягко, необъяснимо, — вдруг солнечный блик заиграет чуть ярче, вдруг с утренним светом придёт едва ощутимое чувство радости, как бывает у детей, которые, пробудившись, вспоминают, что вчера им подарили новую игрушку.

Механизм «племенного узнавания» жесток именно в своей слепоте. Он заставляет людей цепляться за соломинку, за звук, за букву, если настоящего родства нет. Он превращает обычное совпадение в начало доверительного общения. Но у каждого своё понимание степени доверительности и общения. Кто-то переходит к действиям, начинает общаться. А у неё просто улыбка на миг стала чуть теплее, взгляд чуть внимательнее, или жест чуть смелее.

Именно так начинаются истории, которые иначе никак невозможно объяснить.

Глава — Безопасность

Неосознанное доверие к королю не имело ничего общего с тем, что пишут в любовных романах. Ещё раз: оно было неосознанным. Она никогда не думала: «Я ему доверяю», — нет. Просто это было где-то на уровне древних инстинктов выживания. В те далёкие времена мужчина рядом не всегда был сексуальным партнёром — чаще он был тем, кто прикроет спину на охоте или добудет пищу. Мозг выработал чёткий маркер: «родная кровь — не объект для охоты».

Общаясь с ним, она чувствовала не колючее волнение влюблённости, а просто не чувствовала потенциальной угрозы для своей безопасности. Она не думала: «Он свой, и как здорово иметь рядом такого человека, с которым ты можешь оказаться в глухом лесу ночью и не ждать удара или посягательства». С ним, как, впрочем, и ни с кем другим, ей не хотелось кокетничать, но в то же время её отношение к нему было чуть другим, или, лучше сказать, другой природы, другого уровня. Скорее всего, это объяснялось именно тем, что древний механизм её сознания всё же настаивал на том, что он брат, а она сестра ему.

Ей было совершенно не интересно, с кем он флиртует в отделе. Никакой заинтересованности или ревности, ведь братьев не ревнуют к другим женщинам. К братьям просто хорошо относятся. Она не была мастером в выражении своих чувств словами, но если о ком-то она могла просто сказать: «Он друг», — то о короле она говорила: «Хороший друг», и ничего больше.

Их шутки по поводу сходства фамилий были частыми. «Ты моя полу-однофамилица», — смеялся он, и в этом «полу» было больше подлинности, чем в любом комплименте. Она шутливо отбивалась, доказывая, что её фамилия как раз полная, в отличие от его. Поэтому полу-однофамилец как раз он, а не она. А внутри в это время всё было освещено спокойным, ровным светом безопасного общения.

Она не думала, какая нить протягивается между ними в эти моменты, — та ли, что стягивает любовников в постель, или та, что связывает двух детей из одной семьи, для которых общение есть часть обыденной и приятной стороны жизни. И когда он называл её «сестрёнкой», она не задумывалась о том, действительно ли он считает её таковой. Просто ей казалось, что в пространстве их отдела, среди чужих по сути и случайных людей, их общение как-то необъяснимо для неё отличается от общения с другими. В нём был какой-то неуловимый для неё акцент и едва заметный привкус. Это было именно то, о чём мы говорим, — узнавание своего в чуждом окружении.

Глава - Там, где кончается песочница

Он не был холодным — боже упаси, он был, пожалуй, самым «живым» человеком в этом душном отделе. Его эмпатия вспыхивала мгновенно, как сухая солома: он хорошо осознавал, какая непростая судьба досталась этой худенькой девочке, и в нём, возможно, тут же вскипала искренняя, горячая жалость. В эти секунды он действительно был её братом. Он использовал такие слова, от глубины которых, возможно, у него самого перехватывало дыхание.

Но в этом и была его главная ловушка. Его чувства были мгновенными, но не преобразующими.

Он умел сочувствовать, пока это оставалось в рамках диалога, пока это было частью их общего шуточного сюжета о «полу-однофамильцах». Но как только от него требовалось чего-то большего, чем слово — ответственности, выбора, изменения привычного маршрута — его система давала сбой.

Там, где от него требовалась глубина, у него заканчивалась песочница.

Его эмпатия не имела корней. Она расцветала в моменте контакта и осыпалась, стоило ему выйти за дверь отдела. Он по привычке смеялся с ней и называл «родной», не понимая, что эти слова могли значить для неё, потому что для него они стоили не больше, чем конфетная обёртка, — яркая и пустая внутри.

У него был шанс стать примером настоящих платонических чувств. Но он не воспользовался им. И не потому, что опошлил всё плотским влечением. А потому, что его душа просто не была приспособлена к этому.

И мы скоро убедимся в этом.

Глава - Трон короля

Было уже лето 1978 года. Она работала в институте уже почти год. Год осваивалась в этой песочнице, где со всеми у неё сложились хорошие отношения — в том числе и с королём.

Игра продолжалась. Всё шло как всегда, ничего необычного.

Опять прозвучал призыв к молодёжи поехать в горы. Нужно было красить забор. И, как обычно, они встречаются на вокзале, девушки подставляют щёчки ребятам, чмокают их в ответ. Садятся в электричку и едут в зону отдыха.

Работают — красят забор, выпивают немного пива. Работа нетяжёлая и недолгая, никто всерьёз не напрягается. Обед. После обеда все отправились купаться на речку. Жарко, работать невозможно, на речке прохладно, всем приятно и весело.

Игры и общий флирт, как обычно, — всё на своих местах.

Король как всегда в центре внимания и играет свою роль. Он строит себе трон. На берегу много камней разной формы — он сооружает из них королевское сидалище и водружается на нём. Подданные горячо поддерживают, смеются, беззаботно радуются. Время проходит прекрасно.

Король идёт в речку окунуться. Оставляет трон пустым.

И вот тут наступает интересный момент: она, наша героиня, почему-то решает сесть на этот трон.

Если бы мы не знали о том древнем механизме, позволяющем считать родными чужих людей, этот поступок можно было бы оценивать по-разному. Например, самый расхожий: она проявляет к нему интерес, она заигрывает с ним.

Но мы ведь можем увидеть в этой сцене более глубокий смысл.

Итак, что же произошло в тот момент?

Никто из подданных не сел на трон. Но именно она это сделала. Почему?

Это главный вопрос. Именно для того, чтобы не ошибиться здесь, я так подробно старался объяснить природу их общения раньше.

Ведь если в подсознании она действительно родственница. Если она действительно родная, как он говорит. Если она действительно его сестра, как звучало в его словах. Если это так, то она — принцесса, сестра короля. И нет ничего противоестественного, если она займёт на время его трон. «Тебе можно», — подталкивает её инстинкт узнавания.

Нет-нет, это не было у неё в сознании, не было в ясном разуме: «Я решила сесть, потому что я его сестра». Нет.

Это было как та самая улыбка, которая стала чуть-чуть теплее. Это было, может быть, то самое движение, которое стало чуть-чуть смелее. Она вдруг почувствовала в себе смелость и даже право сесть на этот трон. Никто другой не почувствовал бы, потому что они не члены «семьи».

Но ведь она кого-то называет другом, а кого-то — хорошим другом. И именно король — её хороший друг. И потому она садится на этот трон.

Если бы её спросили в этот момент: «Зачем ты это делаешь?» — она бы почти наверняка ответила своим привычным: «Да откуда я знаю? Захотелось — и сажусь».

Все смеются в возбуждении, предупреждают:

— Сейчас он придёт, ты увидишь… что будет.

И вот наступает развязка.

Приходит король, видит на троне её. Он не согласен.

Никакой эмпатии, никакого чувства. Нет, нет, нет. Он не подошёл, не сказал: «Сестрёнка, тебе понравился мой трон? Посиди на нём подольше, я сделаю себе другой, рядом с тобой».

Нет!

Он пытается сесть на трон поверх её, как бы прогоняя с этого места. «Тебе нравится на этом месте сидеть? Ну-ка, испытай тяжесть моего веса».

Она не поддаётся, смеётся. Все наблюдают — во главе с начальником отдела, фотографируют. Первый снимок готов.

Что будет дальше?

Следующим шагом, когда она не подчиняется его воле, он просто берёт её на руки и взваливает на плечо, как мешок. Готов второй снимок. Перетаскивает на другой берег речки и сажает там одну, на большой камень.

А сам возвращается на свой трон. Всё встаёт на свои места. Посягающий на трон удалён, король на своём месте.

Даже по меркам песочницы это была чуть слишком захватывающая сцена, но по правилам того сообщества никто не придал произошедшему серьёзного значения. Однако остались два слайда, которые сохранились у неё. Кто-то запечатлел этот момент на цветной плёнке.

Когда она потом смотрела на эти слайды, комментировала всегда одинаково:

— Д-а-а, дурачились.

Действительно, дурачились. Это ж так естественно — дурачиться. Ведь это и есть та самая мысль: дурачиться с недостающим тебе, недоданным судьбой, а теперь обретённым братом.

Дурачились, не больше.

Можно было бы поставить на этом точку, принять эту мысль и сказать: ну да, дурачились.

Но не будем торопиться… есть здесь что-то ещё.

Он поступил с ней жестоко. Он не просто опустил её на тот камень. Он опустил её в глазах всех, кто увидел её претензию на звание — сестры короля, на это самое «мне можно».

Я не знаю… Скорее всего, это почти не отразилось на её психике. Не травмировало её. Потому что, как мы знаем, она не склонна к рефлексии. Она не думала о том, что произошло.

На следующем слайде она опять смеётся, показывает кому-то язык. «Дурачились» — вот её вердикт.

Но внешне это выглядело совсем не так. Впервые в жизни почти обнажённое тело мужчины было так близко к её телу. Он даже не подумал, что это может навредить репутации девушки, которая невинно называла его «хорошим другом». Он делал нечто подобное с другими девушками не раз, об этом свидетельствовали фотографии, которые он сам охотно показывал. Но для неё чем это могло обернуться!?

Нет, нет, от травмы её спасло не невинность ситуации, а именно её невинность и наивность её восприятия.

Спустя довольно короткий срок он уволился. Трон короля в этом отделе опустел. И след его для неё пропал.

Она не искала возможности общаться с ним дальше, ничего такого.

Просто дурачились. Это то, что осталось у неё в памяти.

Пусть так и будет.

Просто дурачились.

Глава - Ожидание узнавания.

Несмотря на то, что она совсем не была склонна к анализу своих мыслей и переживаний, раздумьям и самоосмыслению, всё же девушка уверенно говорила подругам: «Я никого не любила». А потом, словно доказывая что-то самой себе, добавляла: «Если бы я любила — я бы вышла замуж».

В наше время это звучало бы наивно. Для подруг это тоже звучало странно и неочевидно.

Для неё это было так же неизбежно, как дыхание.

Однажды соседка — добрая душа, из лучших побуждений — пригласила её с собой в гости, в дом, где со своей уже престарелой матерью жил молодой человек её возраста. «Хороший парень», — говорила соседка. Само это предложение её возмутило: идея знакомиться таким образом была ей неприятна. И вот почему.

Представьте: приходит девушка в дом. Зачем? Знакомиться с молодым человеком. А почему? Что с ней не так? Может, она больная или ненормальная? Почему её надо знакомить с каким-то «хорошим парнем»?

Теперь посмотрим на эту ситуацию с другой стороны. Если девушке, как считается, действительно сложно выйти замуж, то парень — что с ним не так? Неужели девчонок мало, с которыми можно познакомиться? Может, он тоже больной? Или ненормальный? Почему нормальная девушка должна знакомиться с каким-то парнем, который под вопросом?

Она так прямолинейно, конечно же, не думала. Просто у неё было ощущение, будто принятие подобных предложений делает её уже не высшего сорта и даже не первого, а будто она годна лежать только на полке, где написано: «залежалый товар». Соседка, приглашая её, словно говорила: «Посмотри на себя, тебе ли выбирать? Бери, что предлагают. Он хороший».

Но соседка так, конечно же, не сказала. Мама того парня была вязальщицей, а наша героиня как раз училась вязать для себя. Вот соседка ей и предложила поехать и пообщаться с опытным мастером. Словом, она поехала.

Никаких разговоров по вязанию там, конечно, не было. Её оставили с тем молодым человеком знакомиться. Парень — как парень. Не кривой, не хромой. Они сидели, разговаривали, и тут его мама предложила: «Да чего вы тут сидите, идите, погуляйте где-нибудь».

Так они пошли в театр.

В театр? Она любила ходить в театр. Почему не сходить, если приглашают?

В театре всё прошло спокойно, без неловкости. Но после, когда он попросил номер телефона, она не дала. Больше они не встречались.


***

Казалось бы, что тут можно прибавить, - сюжет понятен. И все же я люблю иногда останавливаться, чтобы потоптаться на одном месте и подумать немного больше, чем другие.

Давайте пофантазируем. Представьте, она понравилась тому парню. Он подумал, хватит выбирать, девушка хорошая, милая, скромная. Не дала телефона. Ну что же это хорошо её характеризует, что же ей бросаться на шею каждому встречному?

И вот он просыпается утром следующего дня и говори маме: "А ты можешь узнать телефон этой девушки у её соседки?" Мама, конечно соглашается и ... вот номер телефона у него в руках.

Вечером, когда она возвращается домой после работы, вдруг раздаётся звонок: "Здравствуй, это я. - Откуда узнал? - А разве для сердца есть преграды? - Давай, встретимся еще раз, мне кажется, я что-то еще смогу сделать, чтобы понравиться тебе".

И вот они встречаются, он берет такси и приезжает через полчаса к её дому. Она соглашается выйти только на минуту. Он стоит у подъезда и ждет её. Она выходит, он смотрит ей в глаза, приподнимает отворачивая борт пиджака, а там красная гвоздика...

Как вам такой сюжет? Вот как ведут себя люди, с которыми стоит знакомиться. Те, кто не умеет делать что-то на пути сближения, ждут когда мамы найдут им невест, и довольствуются тем, что те не дают им не даже номера своего телефона.

Но я продолжаю топтаться. Не могу сдвинуться с места — так меня захватывает эта мысль.

Тот парень, примчавшийся на такси с красной гвоздикой, — не обязательно он. Его красивые жесты обольстительны, в них можно влюбиться. В них но не в него. У него много фантазии, он придумает ещё много подобных приёмчиков, чтобы добиться её. И она подумает: «А чего я, правда, жду? Так себя со мной никто не вёл? А может, это он, тот самый?» И отдаст ему свою руку.

Она выйдет замуж за «хорошего парня». Того, кого одобрит и соседка, и примет бабушка.

И всю жизнь будет вытираться после его поцелуев. Не понимая, почему ей неприятно. Не зная, что можно иначе. Не подозревая, что внутри неё живёт древняя Ева — плоть от плоти одного мужчины, созданная лишь для него одного.

Она будет «примерной женой», хорошей матерью, уважаемым человеком. И при этом — пустой внутри. Её душа будет нуждаться в исцелении, но она не будет знать об этом. И некому будет обнажить её протест, выпустить его наружу, показать, что «правильная жизнь» — это не всегда жизнь настоящая.

Но нет, наша героиня не влюбилась бы в жесты.

Внутри неё оставалось это напряжение — та самая пружина, которая когда-нибудь должна была сработать.

Она не знала, где это произойдёт, когда и кто станет тем, кто приведёт эту пружину в действие. Но в одном была уверена: это будет неумолимо и неотвратимо — как сама жизнь, которая приходит прежде морали, прежде оценки, прежде размышления, хотя и не отменяет их.

Не умом, но сердцем она чувствовала: до этого момента она не встретила никого, кто был бы её, для неё. Она чувствовала, что если бы встретила своего человека раньше, то обязательно бы это почувствовала и была бы готова ко всему. И тогда она не отпустила бы того единственного. Никогда. Но эта встреча ещё не произошла — он пока не нашёл её.

Глава - Когда содрогнулось будущее

Однажды в начале октября 1977 года, в воскресенье вечером, когда за окнами догорал вечерний свет, она вдруг почувствовала странное недомогание. Воздух в комнате стал тяжёлым, словно из него исчез кислород.

Девушка пыталась глубоко вдохнуть, но грудную клетку сковало напряжением. Руки похолодели, в пальцах появилось неприятное покалывание. Она не видела летящего по трассе автомобиля, не слышала удара и скрежета металла за сотни километров отсюда, но тревога накрыла её так внезапно, будто случившееся каким-то образом коснулось и её самой.

Героиня повести опустилась на стул, не в силах справиться с дрожью. Это был не страх за себя. Ей казалось, будто под угрозой оказалось что-то бесконечно важное, от чего зависит вся её будущая жизнь.

 — Что со мной такое происходит?.. — произнесла она почти вслух. Встала и пошла в ванную, чтобы умыться. Это принесло облегчение, она постепенно успокоилась. А

Диме, его маме и Мирону еще предстояла долгая ночная дорога на разбитой машине без лобового стекла. Когда они добрались до дома, был уже двенадцатый час ночи.

Раздался телефонный звонок, кто мог звонить в такое время? Мама взяла трубку. Это был отец Димы - Аркадий Михайлович. Он никогда не звонил им домой до этого. Никогда.

 — Что случилось с Димой? Я почувствовал - что-то случилось", - прозвучали его слова в трубке.


Первый год работы сложился успешно. Она даже успела съездить в командировку в Красноярск. По вечерам занималась репетиторством — с двумя «балбесами», братьями-близнецами, по физике и математике. Так накопила на отпускную поездку в Прибалтику, куда они съездили вдвоём с подругой.

В институте профсоюз бесплатно выдавал жетоны для посещения творческих встреч с артистами. Они проходили по соседству с её местом работы - в ЭСПе. Она была на всех этих встречах.

«А что? Скучно было — всё одна да одна».

От этих слов сердце щемит. А с другой стороны — радуется.

И именно такой мы найдём её спустя немного времени, когда случится их следующая встреча.

Совсем коротко хочется добавить две строки к их портретам.

О ней: её любовь ещё не проявилась — но в ней уже была заложена редкая способность любить единожды и навсегда. Она унаследовала эту способность от мамы.
О нём: он ещё не знал любви — он знал близость и принимал её за любовь.

Глава - След несбывшегося

«Не всё, что предназначено человеку, становится его жизнью».

В иудейской традиции зивуг — это не один зафиксированный сценарий, а предназначение, которое может реализоваться разными путями. Несостоявшийся вариант не исчезает, а остаётся как потенциал, пока не наступит момент, когда соединение станет возможным.

И даже не осуществившись, он не проходит бесследно. Он остаётся в человеке как тихий отпечаток — как память о том, что могло быть. Этот след не всегда осознаётся, но он влияет на выборы, на чувствительность души, на способность узнать своё, когда время всё-таки приходит.

Иногда это ощущается как странная близость к тому, что ещё не произошло, как узнавание без прошлого, как внутреннее знание, которому нет объяснения. И тогда человек не просто встречает другого — он как будто догоняет то, что уже однажды почти случилось в его жизни.

Хотя это было так возможно, но 3 мая 1975 года, вскоре после той встречи у техникума, он не попадёт случайно на её день рождения — первый день рождения, который она отмечала без мамы, самостоятельно. Он не услышит в тот день историю о смерти её мамы и не почувствует жалости к ней. Он не войдёт в её квартиру в доме старой застройки, не увидит её по-настоящему красивого лица с острым носиком, крупными, накрашенными красной помадой губами и подведёнными чёрным карандашом большими глазами. Его взгляд не будет искать встречи с её взглядом. Она не будет, улыбаясь, хвалить его стихи и внимательно слушать его пение. Он не возьмётся неожиданно для себя мыть посуду после застолья, а её руки — с маленькими ладошками и тонкими запястьями — не будут всё время появляться перед его глазами. Когда он коснётся своей правой рукой её левой руки, он не почувствует тогда, что может держать эту крошечную руку с колечком всю жизнь, не выпуская ни на минуту. Он не спросит: «Ты будешь меня ждать?» А она не ответит, тихо прошептав: «Буду». Она не скажет ему, прощаясь: «Тебе пора, иди, я буду ждать, только ты обязательно возвращайся».

Но в понедельник 5 мая он отправится на службу в армию, в далёкий город Львов. Там, вопреки своему хулиганскому прошлому, он станет хорошим солдатом. Ни разу там не выпьет и не будет бегать в самоволки. И лично начальник штаба армии будет называть его «профессором», потому что он будет браться за любую работу и стараться делать её хорошо. В армии он познакомится с одним человеком, который очень сильно повлияет на его сознание. Благодаря ему Дима влюбится в польскую поэзию, узнает, кто такой Циприан Норвид, потом откроет для себя Уолта Уитмена и решит, что поступит в университет после службы в армии, а потом обязательно станет писателем.

Он купит все учебники за десятый класс и станет готовиться к экзаменам для поступления в университет. Он станет много писать, иногда за утро в ожидании пересменки исписывая целую тетрадь стихами и прозой. Он будет много читать, в том числе по-украински, чтобы выучить этот язык как ступеньку к польскому.

Но он не будет писать ей. И никогда не встретит девушку по имени Марта, которая так и останется его мечтой о чистом и цельном. Зато он будет переписываться с другими девушками, мечтая, что отныне он сам станет чистым и цельным.

А потом он поедет в отпуск в Ташкент. И Славик положит в его карман значительную по тем временам сумму со словами: «Я знаю, как солдату нужны в отпуске деньги». И уже следующим вечером он пойдёт с другой девушкой в ресторан, там он крепко выпьет. А провожая девушку домой, он поведёт себя совсем не так, как мечтал в своих чистых грёзах, и в очередной раз узнает, что «девушка» уже не девушка.

И, да, на следующий день он начнёт серию загулов. Так пролетят две недели, и он вернётся в армию.

Но, вернувшись в часть, он опять «возьмётся за голову» и станет готовиться к поступлению в университет имени Патриса Лумумбы в Москве. Он решит поступать на историко-филологический факультет. Но замполит из мелкого принципа не подпишет характеристику, и его мечта рухнет.

И, наконец, 20 мая 1977 года он вернётся в Ташкент. И там узнает, что девушка, с которой он провёл отпуск и которая обещала дождаться его, — беременна. Но не от него. От боли он будет бросаться в крайности: то собираясь убить её нового любовника, то вдруг заявляя, что собирается жениться на ней даже с ребёнком.

Тогда он впервые почувствует боль, когда тебя перелистывают, как перелистывал он до этого.

Он обозлится на женщин за их доступность, неспособность к красоте чистых отношений, за неверность и переменчивость. Он начнёт считать измену психологической закономерностью. Даже если физической неверности не случается, измена всё равно всегда имеет место. В итоге он станет считать измену неотвратимым злом, порождаемым самими отношениями мужчины и женщины. Поэтому он сделает вывод: раз это неизбежно, надо не ждать, пока изменят тебе, а наслаждаться отпущенным временем, искать замену тому, что имеешь, и изменять первым.

И потому их путь до следующей встречи будет запутанным. Хотя они будут жить рядом и не раз смогут встретиться, этого не произойдёт до времени. А когда оно настанет, они окажутся рядом помимо своей воли. С тех пор они будут встречаться каждый день, и её присутствие станет привычным, как дыхание. И опасным, потому что она — красивая и молодая — на самом деле с первого взгляда приглянется ему.

Её красота будет сбивать его с привычных ориентиров. Может быть, в каких-то далёких краях её облик не показался бы необычным, но здесь, среди знакомых лиц и типичных черт, она будет казаться ему гостьей из другого мира.

В её волосах он будет видеть солнце — мягкое, тёплое, не палящее. Светло-русые пряди будут переливаться золотыми искрами даже в сером свете коридоров казённого здания. Он будет восхищаться её большими, светло-зелёными глазами, прозрачными, как утренняя роса на молодой траве. И губами — полными, чувственными.

Ему понравится, что она умная и держится независимо. При этом он увидит в ней наивно-детское обаяние в сочетании со стеснительностью. От её озорной улыбки в груди у него будет загораться теплый свет. Она также будет открыто смущаться от откровенных слов или намёков. Её присутствие нарушит привычный ритм его жизни. Дыхание его будет учащаться, когда она будет входить в комнату, принося с собой чуть иное ощущение пространства, наполненного свежим воздухом и нежным светом. И он, привыкший к предсказуемости отношений с людьми, найдет в ней то, чего никогда не знал в ощущениях с женщинами.

Однажды, уже когда они будут работать вместе, их отправят резать буквы из пенопласта для какого-то стенда. Станок будет находиться в подвале. Там они впервые окажутся наедине вдвоём.

Они будут делать то, за чем были посланы, а между тем их притяжение будет расти. И в какой-то момент оба почувствуют это.

Он чуть приблизится к ней, всматриваясь в её лицо, и вдруг ясно почувствует, что она не отстранится.

Он не будет знать тогда, что она ждёт первого поцелуя в своей жизни.

Но он не поцелует её. Он подумает: «Милая девочка, зачем тебе такой, как я? Я же испорчу тебе всю жизнь». И он сдержится, отвернётся, продолжит работу.

Она не дождётся тогда своего первого поцелуя. А он впервые в жизни сознательно не воспользуется доступностью женских губ.

Но все же они сблизятся так, как сближаются люди, предназначенные друг другу изначально, ещё до встречи. И в этом будет что-то знакомое, как будто уже однажды не случившееся. Они не будут назначать друг другу свиданий, и все же каждый день будут оказываться рядом. Они никогда не будут признаваться друг другу в любви и не станут решать, стоит им быть вместе или нет. Они просто будут знать, что это неизбежно. В их связи не будет колебаний. Сначала они будут жить общей жизнью, только ночуя под разными крышами. Потом станут жить вместе, как семья, растить детей, делить радости и усталость.

Однажды, уже спустя годы, он вдруг спросит её: «Скажи… как ты вообще могла влюбиться в такого человека, как я? Тебе не страшно было?»

Она тихо улыбнётся, будто этот вопрос был для неё давним и понятным. «Потому что ты мне был предназначен свыше», — ответит она просто. «Навстречу другим во мне ничего не просыпалось. Всё оставалось чужим, холодным, безжизненным».

Она чуть помолчит, посмотрит на него так, будто говорит не только словами, но и всем своим существом и повторит ту же мысль: «Я думаю, это потому, что мне был предназначен один человек — ты, и я ждала тебя, сама того не осознавая. Я не знала, кто ты и каким ты будешь, но чувствовала: все, кто проходил передо мной до двадцати четырёх лет, были не моими и не для меня. Если бы я встретила тебя раньше — может быть, в двадцать, — я бы тоже узнала тебя, и всё началось бы тогда. Но наша встреча произошла именно в тот момент, когда мне было двадцать четыре. И я сразу почувствовала: это ты. Ты меня нашёл».

Потом она добавит: «У меня не было страха, что я упущу время и останусь одна. Я всегда верила, что дождусь тебя. А в тот вечер я просто уткнулась носом в твоё плечо, в твой чёрный свитер и вся обмякла. Я почувствовала, будто оказалась за надёжной стеной, под самой надёжной защитой. Я всю жизнь ждала этого момента, хотя даже не знала, чего я жду, ведь ты — моя первая любовь».

Он молча будет глядеть на неё, понимая, что за эти годы не придумал бы ответа, который был бы весомее её тихих слов. Всё в их жизни, всё, что они прошли вместе, только подтверждало — свет нашёл свой сосуд.

Глава - Наташа

Но это мы забежали слишком далеко вперёд. Помните, мы говорили, что до следующей их встречи осталось три года, восемь месяцев и двадцать шесть дней. А значит, нам просто необходимо заглянуть именно в этот день чтобы узнать, как на самом деле произошла их первая осознанная встреча. На календаре была дата 25 декабря 1978 года, понедельник.

В тот день, пока западный мир праздновал Рождество, их страна жила безбожной предновогодней суетой. Тогда, как другие люди верили в Бога, советские граждане верили в Деда мороза и массово поклонялись ему раз в году.

Был понедельник, но в учреждениях и на заводах, в конторах, мастерских и, конечно, в проектных институтах люди уже мысленно готовились к празднику по-своему. В советские времена это умели делать широко, шумно и обязательно вместе. Сдвигали столы, приносили из дома салаты, доставали заранее купленные напитки — накрывали импровизированные застолья прямо на рабочих местах. Новый год был, пожалуй, единственным праздником, который позволял людям на время забыть о бытовых дефицитах и почувствовать себя сытыми, пьяными и довольными.

Но к этому празднику он подошёл в худшем состоянии за всю свою жизнь.

Причина была личная — а значит, особенно мучительная. На личном фронте всё страшно запуталось, и, казалось, чем больше он старается освободиться от пут, тем сильнее оказывается связан ими.

Проучившись в университете всего один год и уже успев жениться, он не то чтобы оказался вынужден оставить учёбу — скорее, сделал это с неожиданной лёгкостью. Он рассчитывал позже перевестись на заочное или вечернее отделение, но всерьёз так и не принял решения. А пока устроился на работу.

Он учился на филологическом факультете. Ещё во время службы в армии он полагал, что именно этот факультет откроет ему путь к познанию секретов литературного творчества и поможет стать писателем. Но за год учёбы разочаровался в чтении художественной литературы. И вот почему.

Больше всего его интересовала психологическая проза. Романтические сюжеты не привлекали. С большим интересом он читал произведения, где описываются «пауки в банке» человеческой души — как у Хулио Кортасара.

Но однажды во время чтения очередного психологического романа он вдруг почувствовал, что ему становится всё тяжелее. И он понял, в чем причина. Дело в том, что каждый из интересных ему авторов нёс свою боль, иногда даже не боль, а болезнь, иногда извращение — от которого его собственные «проделки» уже казались детской игрой. И всё это при чтении входило в его собственную душу, становилось частью его переживаний.

Входя в унисон с содержанием психологической прозы, он уже не мог воспринимать жизнь без надрыва. Музыку он слушал только с трагическим звучанием: если голос певца звучал не на предельной ноте, он казался ему фальшивым. Он всё время был погружён в мрачные ностальгические переживания, простые отношения казались ему скучными — в них не хватало трагизма, проникновения за предел тайны, как в психологической прозе.

И наконец, он понял, что так продолжаться больше не может. Он должен остановиться, иначе сломается что-то важное внутри, без чего жить будет просто невозможно.

Знакомясь с фактами из жизни писателей, он вдруг пришел к ужасающему выводу. В университете изучают записки людей, которые находились на предельной грани психического здоровья. Многие из них не справлялись с болью, которая жила у них внутри, с теми кругами ада, через которые проходило их сознание, и... уходили из жизни. Высокая литература — это как драгоценная смола, которая вытекает из безнадежно больного, умирающего дерева. Все восхищаются ею, хотя не понимают ни природы этого явления, ни её подлинной цены. Все, включая врачей-психиатров, которые лечат шизофреников, изучали когда-то «Мертвые души» или даже жили на улице Гоголя. Люди, которые с одинаковой настойчивостью стояли в очереди за головкой сыра и за томиком Толстого, стали напоминать ему мух, одинаково падких и на сладкое, и на гадкое. Обычным обывателем не было никакой пользы от жизни творческих людей, потому что они не могли ни осмыслить, ни почувствовать, ни воспроизвести её. И от этого парадокса его цинизм достиг уже слишком больших масштабов.   

С такими мыслями он пытался найти своё место среди людей: жить в семье, работать, влиться в коллектив. Его первым местом работы после армии была маленькая проектная контора. Несмотря на среднее техническое образование, его приняли на инженерную должность — для него это было авансом доверия. Удивительно, но он быстро втянулся в работу: проектирование автоматических линий увлекло его.

Однако проработал он там всего несколько месяцев. К концу 1978 года его контора фактически перестала существовать — её, как тогда говорили, «перекупили». Быстро растущий проектный институт, получивший первую категорию, срочно расширял штат. Предприимчивый директор действовал решительно: он переводил к себе целые коллективы проектировщиков, которых знал по прежней работе.

Условия там предлагались лучше, перспективы выглядели серьёзнее, поэтому сопротивления почти не было. Каким образом решались административные вопросы — на уровне руководителей или вышестоящих ведомств — рядовые сотрудники особенно не задумывались. Для них это означало возможность перейти в институт всесоюзного значения и продолжить карьеру уже на другом уровне.

Отдел, куда его направили, был новым. В институте уже существовал Отдел электроснабжения ОЭС, но его пригласили в Отдел диспетчеризации и телемеханизации  энергоснабжения ОДТЭ — направление тогда ещё мало кому понятное. Даже сами сотрудники лишь приблизительно представляли, чем именно им предстоит заниматься. Нужно было разбираться на ходу, учиться прямо на рабочем месте.

Коллектив отдела почти полностью состоял из недавно принятых людей. Здесь ещё не сложилось ни традиций, ни внутренней сплочённости, которая обычно возникает со временем. Поэтому в предновогодние дни атмосфера отличалась от других отделов института: здесь всё оставалось немного чужим, временным — словно люди ещё только примеряли к себе свои будущие роли.

Неизвестно, от кого именно исходила эта инициатива, но по институту вдруг прошёл клич: к Новому году каждому отделу полагалось выпустить стенгазету.

ОЭС воспринял это с энтузиазмом. Они были костяком института — коллективом, сложившимся ещё до всех недавних присоединений. Там работали в основном молодые инженеры, недавние выпускники, пришедшие сюда в течение последних нескольких лет. Они успели стать настоящей командой: по-детски шумной, как дети в песочнице, инициативной, готовой всегда делать что-то вместе ради общения. Для них стенгазета была делом естественным — продолжением общей жизни.

А вот в ОДТЭ всё выглядело иначе.

Никто толком не понимал, кто должен заниматься стенгазетой. Люди ещё едва знали друг друга, каждый был занят своим, и брать на себя лишнюю обязанность никто не спешил. В итоге поручение — почти случайно — досталось ему.

Он поворчал, внутренне не соглашаясь с тем, что должен один отдуваться за весь отдел, но всё же взялся за дело, рассчитывая, что кто-нибудь всё-таки поможет.

Ресурсы оказались скромными: два листа ватмана, старая коробка с гуашью, несколько начатых баночек, видавшая виды кисточка, клей. Он склеил листы, получив большой формат, разложил их на столе и начал рисовать.

Первым появился Дед Мороз.

Поскольку настроение у «художника» было вовсе не праздничным, рисунок получился соответствующий. Вместо сказочного деда на ватмане возник запойный сторож — с красным носом, в поношенной ушанке: одно ухо торчало вверх, другое бессильно свисало вниз. В этот момент на самый кончик его носа опускалась крупная снежинка, и Дед Мороз косился на неё сразу обоими глазами.

Картина получилась карикатурная — но почему, собственно, нет? В советское время пили все. Почему Дед Мороз должен был выглядеть как идеализированный сказочный персонаж, а не как вполне узнаваемый сторож из соседнего магазина?

Закончив рисунок, он принялся за заголовок. Немного подумав, решил не мудрствовать: просто написать — «С Новым Годом».

Он обмакнул кисть в гуашь и начал выводить крупные буквы. Но уже на середине понял: краски не хватит. Баночки оказались почти пустыми.

Так и вышло.

Гуашь закончилась на словах «С Новым», затем появилась большая буква «Г» — и всё. На остатках краски он поставил ещё три точки.

В итоге газета приобрела совершенно абсурдный вид. Над рисунком усталого Деда Мороза красовалась надпись:

«С Новым Г»

И три многозначительные точки после неё.

Получилось одновременно нелепо, двусмысленно и неожиданно точно — словно сама газета выражала не праздник, а состояние человека, который её рисовал.

Постепенно газета начала заполняться.

Он размещал в ней всё, что приходило в голову, — шутки, полуанекдоты, странные истории, которые годами хранил в памяти и обычно рассказывал в узком кругу. Теперь они нашли себе место на ватмане.

Одну рубрику он озаглавил: «Прогноз погоды на Новый год».

Под ней был изложен короткий диалог:

— Два кирпича ползут по крыше накануне Нового года.
— Ты знаешь, — говорит один, — на Новый год погода будет нелётная.
— Да ерунда, — отвечает другой. — Лишь бы человек хороший попался.

Шутка была странная, немного абсурдная, но именно этим и нравилась ему — в ней чувствовалась какая-то скрытая несовместимость целей разных личностей и трагичность последствий этого.

Рядом он поместил заметку о новогоднем столе — якобы познавательную, почти научную, хотя и совершенно сомнительную по достоверности. В те годы подобные «факты» легко принимались на веру, если звучали достаточно убедительно.

Там сообщалось, что когда голландцы впервые привезли из Португалии апельсины, люди не знали, как их правильно есть, и пытались употреблять вместе с кожурой. Корка казалась горькой, из-за чего фрукт сначала отвергли и назвали applehin — «горькое яблоко», как хина.

Завершалась заметка нравоучительным призывом:

Товарищи! В новогоднюю ночь, если выпьете лишнего, не забывайте очищать апельсины от кожуры — иначе они покажутся вам горькими, как хина.

Эта смесь псевдонаучности, бытового юмора и лёгкого абсурда оживляла газету. Она становилась не столько праздничной, сколько человеческой — немного насмешливой, немного усталой и абсолютно не официальной.

И чем больше он работал над ней, тем яснее становилось: газета выходит не про Новый год, а про настроение человека, который его встречает.

Наконец все стенгазеты были закончены.

Каждый отдел вывесил свою работу на стене в коридоре — так, чтобы её могли видеть все сотрудники. По институту началось оживлённое движение: отделы ходили друг к другу в гости, рассматривали газеты, обсуждали, смеялись. Формально это был конкурс — все решали, чья работа окажется лучшей.

Особенно выделялась газета отдела ОЭС.

Надо сказать, это был коллектив отличников — не только по дипломам, но и по складу характера. И газету сделали такую же — безупречную.

Она была выполнена в виде огромной конфеты — или, возможно, хлопушки, но всё-таки больше походила на конфету. Весь текст, рисунки, поздравления и иллюстрации аккуратно располагались снаружи этой формы. Всё было ярко, тщательно выверено, красиво и празднично. Газета производила впечатление сразу — зрелищная, аккуратная, по-настоящему новогодняя.

Когда они закончили свою «конфету» и повесили её, вся их молодая, шумная компания — среди которой особенно заметно было множество девушек — отправилась смотреть газету ОДТЭ.

Ту самую, которую нарисовал он.

Можно было заранее догадаться, чем всё закончится.

Отличники не оценили творчество двоечника.

Они вежливо остановились, прочитали, переглянулись. Кто-то сконфуженно усмехнулся, кто-то тихо хихикнул над странными шутками, которые показались им нелепыми и, пожалуй, даже немного глупыми. Смех был не злой — скорее растерянный, как бывает, когда человек не знает, как правильно реагировать на чужую иронию.

Приговор прозвучал без слов.

Газета им не понравилась.

И когда позже подвели итоги конкурса, всё оказалось предсказуемо: первое место заняла конфета — аккуратная, правильная и безошибочно праздничная.

А его газета осталась просто висеть на стене — странная, одинокая, грустная и совершенно не вписывающаяся в общий порядок, как и её автор.

Они всё ещё стояли возле газеты. Обсуждение уже закончилось — реакция была ясна, и больше ничего объяснять не требовалось.

Автор газеты стоял, оперевшись спиной на стену рядом со своим одиноким «шедевром». Напротив, у двери начальника отдела, расположилась вся компания тех, кто пришёл оценить его труд. В основном — молодые девушки, оживлённо смеющиеся, испытывающие эйфорию в преддверии праздника.

И именно в этот момент он увидел её.

Позже он понял странную вещь: он не запомнил ни одного другого лица. Ни тогда, ни спустя годы — хотя со многими из тех, кто был с ними рядом, он проработал долго, — он не мог вспомнить рядом с ней ни одного лица, словно их и не было.

Но её образ остался.

Казалось, в тот момент она была единственным существом во всём коридоре. Всё вокруг словно растворилось, потускнело, исчезло за невидимой границей. Влево, вправо, вверх, вниз — ничего не существовало. Только она.

Светлые, почти золотистые волосы — волнистые, пушистые, будто только что вымытые, лежали легко и естественно, чуть ниже плеч. Яркие полные губы, накрашенные красной помадой — живые, сочные, притягивающие взгляд. Большие глаза, слегка подведённые тушью, смотрели спокойно и открыто.

Этот взгляд он запомнил навсегда.

На ней была розовая водолазка и юбка — немного нелепая, как ему тогда показалось. Сшитая из ткани цвета хаки. Он сразу узнал эту ткань: он носил форму из точно такой же два года. Юбка была хорошая, но с завышенной талией, из-за чего сидела немного нескладно.

Почему-то он знал — или она сама сказала об этом в тот момент, — что юбку она сшила себе сама. И это тоже осталось в памяти, как важная деталь, смысл которой он тогда ещё не понимал.

Всё остальное перестало иметь значение.

Ни его газета.
Ни реакция людей.
Ни Новый год.
Ни шум вокруг.

И её имя.

Её звали Наташа.

Всё, что я знаю о ней и её маме, последовательно указывает на одну и ту же структуру личности — устойчивую, цельную, не склонную к размытым отношениям, — и не даёт оснований думать иначе.