Тени Рэвельна. Часть 3. Вина. Глава 7

Ночь неохотно отпускала город. Над каменными крышами ещё висела густая, серая тьма, застывшая между зимой и весной, та, что пахнет дымом, талым снегом и чем-то тревожным, и кажется, что в воздухе затерялось эхо чужого дыхания. Во дворе Дома охотников стояла странная, натянутая тишина. Даже лошади дышали как-то глуше, чувствуя, что в этот выезд им не стоит ржать и тревожить тишину копытами. От крытых конюшен тянуло сыростью, железом и сеном; где-то наверху осыпался иней с балки, и этот звук, лёгкий, как вдох, почему-то заставил Каэлинтру обернуться.

Она вышла из тени порога, медленно натягивая перчатки. Капюшон был накинут низко, глаза усталые, но ясные. Спала ли она, никто бы не решился спросить, да и ответ был бы очевиден. Фарен уже проверял упряжь, рука его уверенно лежала на шее лошади, и только по тому, как часто он поглядывал в сторону двери, можно было понять, что сам он спокоен лишь внешне. Колдун стоял чуть поодаль, неподвижно, как тень, прислонившись к каменной колонне. Сумка висела через плечо, он был одет в чёрный плащ, а рука в перчатке крепко сжимала ремень. Его взгляд был направлен куда-то в темноту за воротами, туда, где дорога к болотам тонула во мгле.

Каэлинтра подошла ближе, шаги её глухо отозвались в утреннем воздухе.

- Всё готово?

- Да, – Фарен выпрямился, не поднимая глаз. – Провизия, травы, факелы. Лекарь уже ждёт у ворот.

- И хорошо, – коротко сказала она и перевела взгляд на колдуна. – Что с ритуалом?

- Всё при мне, – отозвался он; голос был ровный, но с той глухой нотой, в которой чувствовалось, что его ночь прошла без сна. – Соль, полынь, кровь и список имён.

Каэ невольно опустила глаза на его руку, перевязанную чистой льняной повязкой, под которой проступало едва заметное тёмное пятно. Вчерашний порез. Она сама держала пузырёк, пока он собирал кровь – тихо, без слов, словно между ними был заключён какой-то негласный, холодный договор. Теперь, когда он произнёс эти слова, она чуть сильнее сжала перчатку. Лошади всхрапнули, и туман из их ноздрей потянулся в свет фонаря. Фарен забрался в седло, проверил оружие.

- Мы готовы.

Каэ села на коня без слов. Лёгкое движение – и плащ расправился, закрыв кинжал у пояса. Она взглянула на восток: там, где уже проступала слабая полоска рассвета, таилась зыбкая надежда на то, что день обойдётся без новых потерь. Риаркас двинулся рядом, шаг в шаг, без лишних движений, без взгляда в её сторону. Только коротко бросил:

- Сегодня вода будет тяжёлая. Не позволяйте ей дотронуться до кожи.

- Приму к сведению, – ответила Каэ.

За воротами Рэвельн ещё спал. Каменные стены остались позади, и дорога, усыпанная серым снегом, повела их к западу, туда, где туман стелился низко и ждал их. Воздух становился плотнее, глуше. Где-то вдалеке прокричала ворона, одинокая, с хрипом, и звук этот разрезал утреннюю зыбь на две половины: до и после. Каэ поняла: этот день начался, и назад пути уже нет.

Северная дорога встретила их хмуро: низкое небо, тяжёлое, прогнувшееся под собственной серостью, тянулось над пустыми полями. Снег уже не лежал плотным ковром – лишь серая крошка льда да грязь под копытами, хлюпающая от каждого шага. Ветер был сырым и колючим, а где-то на горизонте, за полосой мрачного леса, темнело болото, то самое, к которому они шли второй раз, с тем самым ощущением, что возвращаются не по долгу службы, а по чьему-то чужому зову.

Каэлинтра ехала впереди. Она держалась в седле прямо, выверенно, но плечи были напряжённые, и под доспехом девушка хранила не усталость, а упрямое "надо". Она молчала, и никто не решался заговорить первым. Лошади сопели, пар шёл от их морд, смешиваясь с дыханием всадников. Лекарь, едущий последним, то и дело кутался в плащ, поправлял сумку с флягами и травами и, кажется, мысленно проклинал и болото, и то утро, и сам факт, что оказался среди тех, кто согласился туда поехать. Фарен держался рядом с командиром. Он редко смотрел по сторонам, взгляд упрямо впивался в дорогу. Наверное, он думал о том же, о чём сейчас думала она: о том, кого они уже потеряли там, где снова собирались поставить ногу. Иногда, когда лошади оступались на рыхлом насте, он кидал короткий взгляд на Каэ, проверяя, всё ли в порядке. Та не оборачивалась.

Риаркас ехал чуть позади. Колдун казался спокойным, но так было только внешне. Плащ плотно запахнут, руки на поводьях были неподвижны, взгляд направлен вперёд, на линию леса. Под рукавом плотной куртки виднелась светлая повязка на запястье, та самая, под которой тёмным следом скрывался свежий порез. Ветер трепал край его капюшона, цеплялся за волосы, и, когда тишина становилась совсем невыносимой, он ловил себя на том, что считает удары копыт, как пульс. Один-два-три. Пауза. Один-два.

Когда впереди показались первые деревья, Каэ притормозила и обернулась на остальных.

- Потом придётся идти шагом, – коротко сказала она. – Дальше дорога идёт к ручью, а за ним уже трясина.

Фарен кивнул, спешился первым, и под его ногами хлюпнула грязь.

- Проклятье, здесь будто всё живое, – пробормотал он.

Риаркас следом спрыгнул с коня, и взглянул на землю – и правда, каждый шаг отзывался мягким подрагиванием почвы, словно под тонким слоем земли что-то дышало. Он присел, провёл пальцами по влажной глине и тут же убрал руку. Холод отозвался в коже, с ощущением, что он коснулся льда.

- Это не просто сырость, – сказал он тихо. – Вода здесь пропитана памятью.

Каэ молча наблюдала, как он поднялся, стряхнув грязь с пальцев.

- И что нам с этой памятью делать? – спросила наконец. – Переписать?

Он посмотрел на неё спокойно, как будто знал, что вопрос риторический.

- Напомнить ей, что мёртвым не место среди живых.

Она ничего не ответила, только поправила перчатку и направила лошадь вперёд. Лес начал сгущаться, воздух стал тяжелее, а небо совсем спустилось вниз, в низину. С каждым шагом туман обволакивал плотнее, и где-то впереди, от самой земли, донёсся тихий, едва различимый звук, как детский шёпот, спутавшийся с ветром.

Лекарь передёрнул плечами.

- Показалось?

- Нет, – коротко ответил Риаркас. – Не показалось. Они уже знают, что мы пришли.

Каэ подняла голову.

- Тогда пусть ждут. Мы пришли, чтобы закончить начатое.

Она тронула лошадь, и от звука её голоса болото ответило эхом – глухим, вязким, непонятным. Впереди был сплошной туман, влажный холод, зыбкая дорога, где каждый шаг может стать последним. И всё же – ни один из них не повернул обратно.

Деревня и сегодня встретила их абсолютной, давящей тишиной. Никаких разрушений, никаких пепелищ – всё стояло на своих местах, как и в прошлый раз: крыши домов целы, ставни закрыты, двери не выбиты. Никаких следов борьбы, огня или бегства. Только слишком аккуратная, слишком мёртвая тишина. Такой просто не бывает в обычных деревнях, даже заброшенных. Особенно в таких, где раньше жили дети.

Снег под ногами уже подтаял, но остался нечистым, каким-то серым, вперемешку с пылью, будто время здесь не двигалось с осени. Ветер не качал ставни. Не звенели цепи у колодца. Даже птиц по-прежнему не было – ни воробьёв, ни вороньего крика, ни следов когтей на подоконниках. Словно сама природа решила держаться отсюда подальше. Каэлинтра ехала первой, чуть сбавив шаг, и без слов ощутила, как Фарен позади на миг потянулся к оружию. Просто проверил, всё ли на месте, ведь всё вокруг кричало: «что-то не так». Колдун не смотрел по сторонам. Он и без того знал, что глаза здесь только помешают. Здесь надо было чувствовать. Воздух вязкий, как сырая ткань, звуки исчезают, скрадываются, как будто их проглатывает что-то чужое…

- Всё так же, – пробормотал Фарен. – Ни души.

Каэ кивнула, даже не оборачиваясь.

- Именно это и пугает.

Они прошли мимо одного из домов, того самого, где, по словам Риаркаса, когда-то смеялись двое малышей, где на подоконнике он видел остатки детских игрушек. Сейчас окна были закрыты, но один край занавески чуть шевельнулся, и не от ветра. Лекарь еле слышно выругался себе под нос и потуже натянул плащ.

- Тут... нехорошо. Как будто кто-то всё ещё смотрит.

Колдун приостановился, поднял взгляд на крышу дома и медленно прошёл мимо.

- Они и правда смотрят. Только не глазами.

Каэ остановилась у колодца. Раньше он был закрыт деревянной крышкой с кольцом. Теперь крышка была сдвинута, и изнутри отчётливо тянуло гнилью, той, что проникает под кожу и остаётся на языке привкусом железа. Она вгляделась в темноту под крышкой и вдруг поняла, что слышит плеск. Едва слышный, почти воображаемый, но настоящий, упрямый. Кто-то там, внизу, тихо двигался, не спеша.

- Пойдёмте, – бросила она, слишком резко. – Нам не сюда.

Когда они проходили мимо последней избы, дверь приоткрылась и медленно скрипнула, будто кто-то хотел выйти изнутри. Но никого не было. Каэлинтра не выдержала – подняла руку, и колдун тут же кивнул, вытянув из-за пояса что-то продолговатое. Стеклянный амулет. Он запульсировал еле заметным светом, но не ярко, неуверенно.

- Здесь всё ещё удерживается след, – хрипло сказал он. – Не живое, не мёртвое. Место не хочет отпускать тех, кто был здесь.

Каэ посмотрела на дом и вдруг прошептала:

- Они сами уводили своих детей в болото.

Она знала, что именно так всё и было, и это было самое худшее в этой истории. Не кровь, не духи, не колдовство. А то, что кто-то убедил детей уйти в трясину. Или… заставил?

Туман начинал сгущаться.

- Пойдёмте, – повторила она, уже тише. – Ещё немного, и это место начнёт говорить с нами, а у нас нет права его слушать.

Они покинули Ротлу, как и в первый раз – не потревожив ничего. Но с каждым шагом за спиной росло ощущение, что их не просто провожают взглядами. Что само пространство этой деревни застывает, ожидая возвращения. Не людей, а тех, кого уже никто не зовёт по именам.

***

Болото начиналось сразу за последним домом деревни, и сама земля здесь проваливалась в себя, гнило-зелёная, безжизненная. Путь вёл по давно размытой зыбкой тропе, подёрнутой плесенью и мёртвыми листьями. Под сапогами хлюпало так, словно болото с неохотой отпускало каждый их шаг, вцепляясь липкой хваткой за подошвы. Тишина здесь была иная, глубже, чем в Ротле: вязкая, затхлая, как густой кисель. Даже у Фарена плечи чуть сжались, а уж он точно был не из пугливых. Каэлинтра остановилась у края заболоченной тропы, где заканчивалась твёрдая почва, и негромко отдала распоряжение:

- Связываемся. Попарно. Никто не идёт один.

Они делали это и раньше – это была стандартная процедура на нестабильных поверхностях – но в этот раз пальцы словно не слушались, завязывая узлы. Лекарь сдержанно буркнул что-то про «не нравится мне это место» и шагнул ближе к Фарену, принимая конец верёвки. Каэ и колдун стали второй парой, Риаркас сам протянул верёвку, не глядя. У него был привычный, резкий ритм движений – без суеты, но и без лишних слов.

- Круг, – бросила Каэ. – Стандартный, плюс свечи. Поджигать только по моей команде.

Колдун согласно кивнул. Из-под плаща он достал аккуратно завёрнутый свёрток, внутри лежали ветви и листья полыни, мелкая соль, воск и стеклянный пузырёк, в котором виднелась тёмная, загустевшая кровь. Его кровь, собранная накануне ночью, её руками. Каэлинтра на миг задержала взгляд на пузырьке; она всё ещё чувствовала отголосок того, как дрожала её рука, когда она держала сосуд, а он резал себе запястье. Тогда это было почти буднично. Сейчас же всё это ощущалось так, будто они вдвоём знали, что в этом ритуале есть что-то более глубокое. Личное. Невысказанное.

Свечи они расставили по точкам круга – четыре, на границах, вровень с древней рунной схемой. Их установили на гладкие камни, очистили солью. Полынь легла внутрь круга, а кровь – в центре, на небольшом каменном обломке, который колдун достал из дорожной сумки. Кусок старого алтаря, судя по узору.

- Руны шевелятся, – негромко сказал он, почти не меняя тона.

Каэ подняла глаза.

- У тебя?

- Да. Согреваются. Пульсируют. Такое бывает… рядом с тем, что не отпущено.

Он не стал пояснять, что не отпущено – это не всегда означает «мёртвое». Иногда наоборот. То, что цепляется за жизнь, вопреки всему. Каэ молча кивнула. Они стояли вчетвером в круге, под завывания ветра, который, казалось, пришёл откуда-то изнутри болота. Воздух сгустился. Он пропах гнилью, сыростью и чем-то, что старым мясом, которое слишком долго пролежало на воздухе. Каэ сжала губы, Фарен сделал шаг ближе – не к ней, но ближе к оружию. Лекарь выругался.

- Начинаем, – тихо сказал Риаркас. – Не выходить за пределы круга. Что бы ни происходило. Даже если... позовут.

Фраза прозвучала нарочито спокойно, но Каэлинтра уловила напряжение. Он знал, что может случиться, он не первый раз сталкивался с тем, что зовёт из трясины. Но в этот раз... что-то было иначе.

Когда он коснулся крови на камне, она вспыхнула густым сине-серым свечением, и сам воздух стал тягучим насыщенным светом из глубины. Сушёная полынь затрепетала, свечи загорелись без огня, без звука, разом все четыре, и над бескрайним болотом повисла тишина, настолько плотная, что Каэ почувствовала, как в груди у неё всё сжимается. Тени начали подползать из трясины. Сначала тонкие, дымчатые, как пар. Потом – плотнее, с очертаниями. Детские силуэты. Маленькие, тонкие, бесшумные. Глаза на их лицах не различались, но Каэ видела, как один из них поднимает руку, как бы на прощание. Или в ожидании. И тогда холод пробрался внутрь, к сердцу, и даже Фарен выдохнул глухо:

- Имя. Скажите имя. Быстро.

Но это было только начало.

Колдун опустился на колено у камня, на котором лежал пузырёк. Тень от его силуэта падала неровно, свет от свечей не слушался обычной геометрии. Внутри круга стало странно тепло, но это тепло не было уютным, оно жгло изнутри, как лихорадка. Каэлинтра ощутила, как по спине ползёт пот, медленно, противоестественно. Пальцы сжались на рукояти кинжала. Даже Фарен, обычно не склонный к панике, стоял настороженно, чувствуя, что с каждым вздохом из воздуха уходит что;то живое.

- Слушайте, – тихо произнёс колдун, и хотя голос его был негромким, он отозвался в каждом из них, пробираясь под кожу.

Он провёл пальцем по красной лужице, которая уже растекалась тонкой трещиной по камню, потом поднял руку – на кончиках пальцев алели остатки его собственной крови, и в этом багровом отблеске свет от свечей дрогнул, стал неестественно длинным. Риаркас закрыл глаза, вдохнул и начал:

- Элварин... Мирра... Колен... Дамар... Шевра. Ушедшие – пусть уходят. Оставленные – пусть будут найдены. Непрощённые – да будут прощены.

Слова отпевания звучали туго, как через воду. Они не рассыпались в воздухе, а наоборот, вязли в нём, как в сыром мху. Над болотом пронёсся странный звук: не ветер, не зверь, а тихий, прерывистый вздох. Но никто не ушёл. Каэлинтра невольно сжала рукоятку кинжала на поясе. Один из силуэтов дрогнул – похожий на маленького мальчика с пустым овалом лица. Он стоял у самой границы круга, на расстоянии одного неверного шага; угольно-чёрная масса, сотканная из гнили и влаги, казалась сгустком детской тени, но внутри неё что-то явно шевелилось.

Колдун продолжил:

- Риима... Торлан... Несса... Эваль... Харвен. Связанные – отпущены. Ожидающие – отпеты. Несказанные – названы.

За пределами круга что;то изменилось; один из силуэтов, стоящий у самой кромки, шевельнулся. Не шагнул, именно шевельнулся, как будто до этого был приклеен к болоту, а теперь вырвался, пусть и не полностью. Каэ заметила это краем глаза и сжалась – рука потянулась к плечу колдуна, но он продолжал, не замечая этого:

- Лета... Морвен... Дарис... Эшен... Тилла. Не в земле – в воде. Не забыты – названы. Пусть тьма их не держит.

Свечи вздрогнули. Один из огней чуть не погас. Каэлинтра замерла – дыхание перехватило, Фарен сделал шаг ближе к ней, рефлекторно, плечом касаясь её руки, и только это движение напомнило ей, что она не одна. Но никаких ответов не было, ни одного силуэта не исчезло – они стояли теперь даже ближе, чем раньше. Плотнее. И теперь лиц совсем не было. Только провалы, чёрные овалы вместо глаз, бездна вместо ртов. Абсолютная пустота. Фарен напрягся, но не двинулся с места. Лекарь, бледный как воск, держал амулет в обеих руках, на его висках выступил пот.

- Тиорен... Малин... Еска... Орен... Бив. Да будут услышаны. Да не будут забыты.

- Почему никто не уходит? – хрипло спросил Фарен. – Они… должны были.

Тени сгущались. Некоторые стояли в воде, другие – на воде, неподвижные, с вывернутыми суставами, с телами, казавшимися переломанными и снова собранными не в том порядке. Один силуэт был выше всех. Он не двигался, но и не исчезал. Колдун затих. Каэлинтра сделала полшага к кругу, не выходя за грань соли. Её голос был хриплым.

- Не уходит никто?

- Пока нет, – отозвался Риаркас. – Они... ждут. Не имён. Не слов.

- А чего?

- Истинного поминовения. Искреннего. С болью.

Один из силуэтов подался вперёд. Голова наклонилась. И где-то в глубине прозвучал голос – одновременно детский, женский, мужской, изломанный:

- Мама, ты придёшь за мной?..

Колдун побледнел, но остался на своём месте.

- Они злятся, – прошептал он. – Потому что помнят, что были... оставлены.

Болотная вода уже давно добралась до сапог. Грязь липла к тканям как мёртвые руки – тяжело, цепко, холодно. Пары; едва уловимого тумана вились над поверхностью дыханием из ниоткуда. И даже птицы, до этого робко обозначавшие себя где-то в зарослях, замолкли окончательно. Каэлинтра сжала в руке конопляную верёвку, связывающую её с колдуном. Связка была тугая, натянутая между ними точно и намеренно, и не только для безопасности – а чтобы не отпустить напарника, даже случайно. Он чувствовал её каждое движение, каждую дрожь, каждый шаг. Колдун стоял рядом, немного впереди, словно вёл её сквозь саму подкладку мира, где живые и мёртвые дышали одним воздухом. Когда он снова заговорил, его голос звучал как хриплая тень над водой:

- Аин... Кюлли... Эйнар... Сиилья... Томас… Вас зовут по именам. Вас помнят. Ваши имена живут. Иди с миром, дитя.

Каэ вздохнула медленно, глубоко, а потом шагнула чуть ближе к кругу, почти касаясь границы, не выходя, но словно подтверждая: она здесь, и прошептала, ровно, чётко, с еле заметной дрожью:

- Мы искали. Мы звали. Мы не бросили.

Тени дрогнули, но не исчезли. Фарен, стоявший на краю с другой стороны, снова нащупал амулет. Лекарь вообще не поднимал взгляда от мешочка с травами, на его губах застыла молитва, но слов никто не слышал. Колдун продолжал. Он будто с каждым именем рвал ткань невидимого, и за каждым разрывом выглядывало что-то другое. Не дети. Память о них. Их страх. Их боль.

- Рийст… Эва… Херри… Маарен… Вело… Память остаётся. Память остаётся. Ваше имя свято. Теперь идите, идите в свет.

И снова ничего не произошло. Только раздался резкий всплеск в стороне, как будто кто-то упал в воду… или вышел из неё. Далеко в трясине задергались кусты, сами по себе. Воздух становился вязким, и Каэлинтра почувствовала, как у неё сжалось что-то под рёбрами. Она обернулась к колдуну и едва слышно, но твёрдо сказала:

- До конца. Всё.

Он кивнул. Его серые глаза сейчас были почти чёрными – не от магии, нет; от глубины и сосредоточенности. Он слишком многое брал на себя сейчас, но продолжал:

- Тони... Маари... Янус... Кэтлин… Сийм. Вы не забыты. Мы пришли. Мы зовём вас. Мы просим: уходите с миром.

Порыв ветра, первый за всё время, пронёсся так резко, что пламя на одной из свечей дрогнуло, пригнулось, но не погасло. Тьма сгустилась по краям круга, силуэты стали плотнее. Некоторые казались уже не детскими: плечи были шире, движения – рваные, взрослые, но лица... Всё те же – пустые, плоские, вывернутые. Каэлинтра стояла, не отступая. Чуть дрожала – то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения – но стояла. Она была с колдуном, в связке, в каждом слове.

- Они ждут, – тихо произнёс Риаркас. – Но не уходят. Пока – нет.

- Мы дочитаем, – отрезала Каэ, взглядом сверяясь с очередной полоской пергамента. – До последнего.

- До самого последнего имени, – согласился он. – Иначе они останутся тут навсегда.

И в воздухе снова раздалось:

- Почему вы ушли?.. Почему не вернулись?..

Каэлинтра стиснула зубы. Но ответила.

- Мы вернулись. Мы здесь.

- Вы не одни, – добавил колдун.

- Вы не одни, – повторила Каэ, и в связке с ним сделала шаг вперёд.

Ритуал продолжался. Но теперь они шли сквозь собственную вину, сквозь страх, сквозь ночь, сквозь чьи-то крики, застывшие в глотках, и имена, ставшие памятью. До конца.

Ветра снова не было, но казалось, что дышит сама трясина. Вязкая, тёплая, густая, как гниль под кожей. Деревья и чахлые кусты на границе болота уже не шевелились, они замерли. Смотрели.

Тридцать пять имён. Тридцать пять душ, чьи лица, казалось, проступали на стволах, в пятнах воды, в просветах между лозами. И всё равно – никто не ушёл. Ни одна тень не растворилась. Ни один силуэт не исчез. Напротив, они приближались. Краем глаза Каэлинтра заметила, как свеча на западной стороне круга мигнула и всё-таки резко погасла. Колдун напрягся, его голос хрипел, но он не отступал:

- Илмар… Рэт… Вейко… Лисса... Отт… Хели. Ваши имена записаны. Ваша память защищена. Вы названы по имени. Идите с миром. Идите…

Последние слова он почти выдавил сквозь зубы, потому что тьма приближалась, сгущалась по краям. Это была не метафора, не образ. Тьма двигалась.

Каэлинтра сжала руку Риаркаса, кожа на его пальцах была влажной. Кровь проступала из свежего надреза и капала в траву, но теперь она не впитывалась. Трава не хотела пить. Один из силуэтов – высокий, похожий на взрослый – наклонил голову и произнёс слова, которых не должно было быть.

- Мы звали. А вы… молчали.

Фарен дёрнулся, схватился за рукоять меча, но Каэлинтра коротко отрезала:

- Не вздумай.

Он замер. Колдун продолжил. Голос стал ниже, глуше, словно он говорил из-под воды.

- Тармо… Ава… Петэр… Ханнус… Илве… Эйва. Ваши имена были услышаны. Ваши страдания не были напрасными. Идите. Мы просим вас: идите

И снова повисла тишина. Ушам было больно. Каэлинтра почувствовала, как внутри черепа что-то зазвенело, тонко, как бьющееся стекло.

- Вас не было, – сказало что-то справа. – Вы ушли.

А потом в осоке раздался детский голос, очень чёткий, ясный:

- Ты обещала.

Последнее имя прозвучало в мёртвом воздухе, и голос колдуна оборвался. На миг показалось, что болото задержало дыхание, затаилось, прислушалось – и… Ничего.

Осталась только та же тишина, жуткая, давящая, вязкая, плотная. Риаркас опустил руку, из которой всё ещё капала кровь. Фарен переводил взгляд с него на Каэлинтру – её лицо побелело, губы были сжаты. Лекарь так не шевелился вовсе, только взглядом цепко следил за границей круга, где остались силуэты. Они всё ещё стояли там, прямо за кругом из полыни и соли, ни один не ушёл. Не исчез. Не простил.

Каэлинтра сделала вдох и тут же пожалела об этом; воздух оказался каким-то... неправильным, и в лёгкие вместе с ним вошло что-то чужое, вязкое, тяжёлое. Её качнуло.

- Что... – выдохнула она, но голос сорвался.

Колдун подхватил её за локоть, не крепко, но достаточно для того, чтобы не дать ей рухнуть на колени. Его ладонь была горячей, слишком горячей, как и руны у него на шее – они снова светились, и теперь это было ясно видно: тусклый, но яркий свет тлеющей магии. Он смотрел в пространство перед собой, туда, где тени всё ещё не рассеялись.

- Всё было правильно, – хрипло сказал он. – Все имена. Все слова. Всё, как было нужно.

- Но не ушли же, – выдавила Каэлинтра, прижав ладонь к животу – что-то там сжалось в болезненном спазме. – Они… всё ещё здесь.

Каэ стиснула зубы и на этот раз пошатнулась сильнее. Фарен шагнул к ней, но колдун не отпустил, его рука только сильнее вцепилась в её предплечье. Она ощущала, как у неё немеют пальцы, будто что-то внутри сжимается, ломается. Девушка резко отвернулась – от круга, от тьмы, от шёпотков. Плечи дрожали, во рту пересохло, пальцы сводило, как после долгой охоты на морозе.

А в глубине болота что-то задвигалось. Вязкая рябь пошла по воде – не от ветра, которого не было, не от зверя, не от рыбы. Что-то шло… прямо к ним. Со стороны старого кривого куста, где неделю назад утонул их охотник, мальчишка с глазами цвета летнего неба. Каэлинтра стояла неподвижно, будучи не в силах сдвинуться с места.

- Ты обещала.

Эти слова больше не звучали в воздухе. Они звучали внутри неё, под кожей.
И в этот момент она поняла, что даже если сейчас выбежать из круга – бежать будет некуда. Болото не отпустит. Её качнуло в третий раз. На этот раз резче – колдун подхватил её прежде, чем она успела осесть на колени. Поддержал, легко, но крепко, почти обняв за спину.

- Всё. Стойте. Не двигайтесь, – сказал он резко, будто боялся, что если она упадёт, что-то разорвётся в ритуале.

Фарен уже был рядом, лекарь держал наготове флягу с чем-то пахнущим спиртом и травами, а Каэлинтра, закрыв глаза, услышала в себе только одно: он ждёт. Он всё ещё там. И если они его не назовут, тени никогда не уйдут. Деревья на краю болота не шелохнулись, но воздух вокруг дрогнул. Как перед бурей. Как перед смертью. Каэ зажмурилась, стиснув зубы до боли, от резкой, рвущей слабости, от давления, и ей показалось, что сама земля под ногами захотела проглотить её. Колдун всё ещё держал её под локоть и не отпускал. Не сейчас.

- Он не ушёл, – сказал он тихо, в сторону, но все в круге это услышали. – Один остался. Он... не в списке?

Фарен стоял напротив, сжатыми в кулаки руками. Даже лекарь не шелохнулся. Каэ попыталась открыть рот. Сказать. Назвать имя. Но что-то в горле сжалось – так, как сжимается петля перед казнью. Её дыхание сбилось, а перед глазами заплясали чёрные точки.

Он здесь.

Вязкая рябь на воде усилилась.

Он ждёт.

- Скажите его имя, – вновь прозвучал голос Риаркаса, тихий, но напряжённый, как тетива.

Каэ затрясла головой. Не могла. Просто… не могла. Сердце забилось под рёбрами, желая выскочить из груди. Колдун склонился ближе, почти шепча:

- Без имени я не вплету его в формулу. Он останется. Они все останутся. Вы понимаете, госпожа?

Её губы дрогнули. Слова были где-то рядом – под языком, в груди, в памяти. Но не выходили.

- Вы же знаете его имя? – почти умолял Риаркас, и это был не голос мага. Это был голос живого человека, который знал, что сейчас всё пойдёт к чёрту.

Каэ вскинула на него взгляд. И он всё понял. Она тут единственная, кто знает. И она молчит. Потому что не может сказать.

Силуэты на границе круга колыхнулись. Один шагнул ближе. Тот, что остался. Тот, кого не отпустили. Парень, утонувший в этих болотах всего неделю назад. Младший охотник, их ученик, их мальчишка. Шёпот прорезал тишину:

- Я ждал. Я звал. Почему ты не пришла?

Каэлинтра задышала чаще, уже судорожно, и слёзы выступили на глазах. Она прикусила губу до крови, зажмурилась, тряхнула головой и хрипло выдохнула:

- Я… я не бросала. Мы искали. Искали до темноты… Я…

Колдун, уловив наконец то, что ему было нужно, не стал ждать. Он закрыл глаза, приложил окровавленные пальцы к земле, и начал новую формулу. На древнем, рваном, леденящем душу языке. И когда подошёл к тому самому имени – чужому для него, но единственному, что могло отпустить, – он произнёс просто:

- …И ты, забытый, последний. Ушедший не по зову, а по долгу. Прими мир. Прими свет. Уйди.

Тишина накрыла их всех. Жуткая, звенящая.

А потом… исчез первый силуэт. Затем второй. Один за другим уходили те дети, имена которых были названы. И последним был тот, кто неделю назад ждал в трясине, с обрывками надежды в мёртвых глазах – он ушёл, обернувшись в последний раз и посмотрев на неё. И только тогда Каэлинтра, глухо всхлипнув, медленно осела на колени. Только тогда. Когда все были отпущены.

***

Солнце вышло внезапно – неуместно яркое, ослепительное. Серое неприветливое небо расступилось, и над очищенным кругом пролился мягкий, почти нереальный свет. Болото больше не шептало. Ни одного звука. Ни дыхания ветра. Даже птицы молчали.

Каэлинтра стояла на коленях, не в силах пошевелиться. Руки её были испачканы в глинистой грязи и пепле от сгоревших трав, а на щеке засох след от капли, соль, оставшаяся от одной-единственной слезы. Все остальные застыли по кругу: Риаркас с бледным лицом и хриплым дыханием, Фарен с кулаками, сжатыми до побелевших костяшек, лекарь с непроницаемым лицом, в котором угадывалось лишь одно – бессилие перед чужой болью. А она всё ещё смотрела туда, в самое сердце круга, где тлела свеча, выгоревшая почти до основания, и капал из пузырька последний мазок бурой крови, оставшейся от ритуала. Но дело было не в ритуале. Всё было сделано правильно. Слова – сказаны. Формулы – соблюдены. Свечи, соль, верёвки, кровь, имена…

Все, кроме одного.

Имя, что стоит у неё в горле, застряло, как нож между рёбер. Оно пульсировало внутри, звало, требовало быть произнесённым. Но Каэ молчала, потому что знала, что как только она его назовёт, всё это станет правдой. Он мёртв. Он не вернётся. Его не спасли. Он утонул здесь, в этом проклятом болоте, под её командованием.

Там, где стоял силуэт больше никого не было. Только жирные ошмётки пепла и жухлой травы, едва шелохнувшейся на просвете. Только рябь, исчезнувшая в трясине.

Каэлинтра тихо выдохнула, вытянула руку и положила ладонь на подтаявшую почву. Мокрая земля приняла вес её тела, как будто ждала.

- Мы найдём тебя, – прошептала она, голос срывался, неустойчивый, как пламя свечи. – Клянусь. Ты будешь похоронен. Ты получишь имя, камень и свет. Ты не будешь тенью среди других, ты не забыт. Ты наш.

Позади что-то шевельнулось; шаг, шорох одежды, затаённое движение, но она не обернулась, а только лишь прикрыла глаза, позволяя себе секунду – одну-единственную – полной тишины и неподвижности.

Всё. Круг замкнулся. И теперь осталось лишь дожить до заката, дождаться, пока болото окончательно отпустит. И найти тело. Если оно вообще ещё есть.

Риаркас стоял чуть поодаль, вне круга, где только что завершился ритуал. Свечи догорели, пламя погасло в неподвижном воздухе, слишком неподвижном, слишком тихом, словно сама природа на миг затаила дыхание, опасаясь потревожить что-то остаточное, не до конца ушедшее. Он смотрел на Каэлинтру, и что-то внутри… сдвинулось. Не щёлкнуло, не прорвалось… Царапнуло. Остро. Тонко. Почти незаметно.

Она не плакала. Стояла на коленях, хранила ту же выправку, что и всегда, волосы, обычно расчёсанные, сегодня сбились. Она не сделала ни одного жеста жалости к себе, не произнесла ни звука. И всё равно – ей было очевидно плохо. Колдун это видел, чувствовал, и это странным образом выводило из равновесия.

Он не знал, что именно было не так. Всё сделано верно. Все имена названы. Формула соблюдена. Кровь – свята, свечи – чисты, земля – очищена. Призраки ушли, трясина молчит, а небо над болотом, пусть и мутное, но чистое. А Каэлинтре – плохо. И ему, чёрт побери, тоже. Не потому, что жалко – Риаркас не позволял себе жалости, ни к себе, ни к другим. Вряд ли это было простое сострадание, за свою жизнь он побывал на десятках ритуалов и видел куда более страшные сцены. Но тут что-то не сходилось. Как будто внутри него кто-то шепнул:

"Ты должен был остановить её. Подойти. Ты знал, что она не выдержит."

Он знал, да. Видел, как у неё задрожали пальцы на последнем шаге, как сжались губы, как она едва не выдохнула то имя – но не смогла. А он молчал. Как всегда. Как полагается.

Но теперь тянуло под рёбрами, остро, неправильно.

Каэлинтра медленно поднялась, её движения были немного деревянными, почти неестественными, она будто принудила себя встать. После – обернулась на круг, и только тогда он увидел в её глазах то, что не должен был видеть никто. Настоящее «мне плохо» и эту дрожь, где-то в глубине. Он отвёл взгляд.

- Надо выбираться, – глухо сказал Фарен, – пока не начало смеркаться.

Каэ кивнула, не отвечая. Лекарь молчал, Риаркас – тоже. И пока они снова проверяли надёжность верёвок, чтобы пересечь болото по кругу, колдун украдкой бросил взгляд на её руки, покрытые ссадинами, с грязью на пальцах. Она даже не пыталась отряхнуться.

"Почему ты не ушла? Почему осталась? Почему тебе больно, если ты сама выбрала это всё?"

Он не знал, но, что гораздо хуже – он хотел узнать. А это уже было нарушением порядка. Неверный шаг. Опасный крен. Начало чего-то, чего не должно быть.

Колдун мотнул головой, разрывая нитку мысли, и снова посмотрел на неё. Каэлинтра шла первой, связка натянута, шаг – привычно уверенный, ровный, только спина всё ещё чуть сутулая, да плечи слегка подняты, как будто тень всё ещё не ушла. Как будто кто-то, кто так и не простил, всё ещё шёл следом…

Они шли молча, медленно, одинаково выверенными шагами. Возвращение шло по тому же маршруту, они оставляли всё те же следы на чёрной жиже, но теперь всё ощущалось иначе. Воздух стал плотнее, и каждый вдох отдавался в груди тяжестью. Тишина глушила шаги – даже хлюпанье под сапогам исчезло, растворилось в вязкой тишине болот.

Ротла за этот час не изменилась ни на йоту; ни одного скрипа, ни единого движения. Как стояли дома, покрытые сероватым налётом времени, так и стояли. Ставни закрыты, двери прикрыты, крыши целы. Ни разрухи, ни следов боя. Только пустота. И ощущение, что за каждым окном кто-то смотрит, что в этих домах ещё звучат отголоски голосов, смех детей, посуда на столе. Они ушли всего на день, всего на час, и обязательно вернутся. Вот-вот…

Фарен шагал следом за Каэлинтрой, время от времени бросая взгляды то на неё, то на Риаркаса, который шёл чуть сзади, погружённый в свои, как всегда, мрачные думы. Колдун не сказал ни слова с тех пор, как круг был расформирован, свечи погасли и всё затихло, он лишь шёл, молча, хмуро, вслушивался во что-то, чего другие не слышали или не хотели слышать. Лекарь брёл последним и всё порывался достать что-то из своего мешка – травы, настой, бинт, – но, встретившись взглядом с Фареном, всякий раз отступал.

Фарен хотел – правда хотел – что-то сказать. Может быть, что всё обошлось. Что Каэлинтра – молодец. Что ритуал сработал, пусть и с задержкой. Что они выжили. Что духи ушли. Что... всё хорошо. Но он не был дураком, он видел, как дрожали у неё руки, когда она так и не назвала последнее имя. Видел, как Риаркас дернулся было и замер. Видел, как Каэлинтра стояла на коленях, а потом поднялась, словно ей пришлось поднимать не только своё тело, но и что-то более тяжёлое. И теперь, глядя на её спину, на то, как чуть дрожит на ветру распущенная прядь у виска, он понял, что лучше будет промолчать.

Лошади встретили их смирно, одна из них тихонько фыркнула, чувствуя, что нельзя нарушать молчание. Каэлинтра приблизилась к своей, проверила сбрую, не торопясь, руки двигались точно, без ошибок, но в её движениях чувствовалась внутренняя усталость, та самая, с темнотой под рёбрами, у самого сердца. Она не говорила ни слова, не отдавала приказов, не оглядывалась.

Риаркас молча подошёл к своей лошади, прикоснулся к гриве. Казалось бы, всё, они уезжают. Но каждый из них чувствовал: не всё. Что-то осталось там. Подо мхом, под слоем тумана. Или в них самих.

Фарен снова порывисто вдохнул, не выдержал:

- Командир…

Каэлинтра медленно обернулась, с тем выражением лица, от которого у него в горле пересохло. Она не злилась. Она была опустошена.

- Не надо, – сказала она негромко. – Просто поехали.

Фарен кивнул и больше не пытался говорить. Только когда они тронулись с места, он, не глядя, тихо пробормотал:

- Но ты молодец, Каэ…

Она, конечно, не ответила. И всё равно он надеялся, что она услышала.

***

Дорога обратно тянулась бесконечной серо-белой лентой. Лошади ступали осторожно, снег на тропе подтаял, и под ним чувствовалась зыбкая вязкость болотной земли. Никто не говорил. Только редкий скрип упряжи и тихое фырканье животных нарушали это вязкое, изматывающее молчание.

Каэлинтра ехала первой. Плечи упрямо расправлены, взгляд направлен вперёд, она словно убеждала себя в том, что чем дальше они будут от болота, тем меньше станет тяжесть. Но легче ей не становилось, и где-то в глубине мыслей всё ещё звучали голоса, шорох, дыхание, след... Она старалась не слушать, но их эхо то и дело возвращалось, особенно когда ветер касался уха, как чей-то шепот: «Мама…»

Риаркас ехал чуть позади. Он изредка поднимал взгляд, проверяя, не рухнет ли она прямо в седле. Сам он был бледен, и руки на поводьях дрожали едва заметно, его вымотали не только руны, но и сам ритуал. Он знал, что не должен был чувствовать ничего кроме усталости, но что-то другое застряло под кожей, странное, болезненное ощущение, что вина была не только её, и они все вместе сделали слишком мало, слишком поздно.

Фарен, обычно говорливый, теперь тоже молчал. Только один раз, когда за поворотом мелькнул знакомый изгиб дороги к Рэвельну, он негромко выдохнул:

- Пережили, значит.

На что Каэ лишь коротко кивнула, не оборачиваясь.

К вечеру, когда серое небо начало гаснуть, а снег стал розоветь от света факелов у городских ворот, Каэлинтра наконец позволила себе выдохнуть. Руки болели, ноги гудели, а мыслей в голове почти не осталось – только пустота, тяжёлая и вязкая, как трясина, из которой они выбрались. В Рэвельне их встретили без лишних слов. Лекарь увёл Фарена, проверять ожоги и усталость. Колдун сдал отчёт дежурному и хотел уже исчезнуть в коридорах, но Каэ окликнула его:

- Ар-Хаэль.

Он остановился, не оборачиваясь.

- Да, командир?

- Завтра к вечеру жду сводку по болоту.

- Будет.

Она чуть прищурилась, глядя на его спину. Хотела сказать что-то ещё, поблагодарить, спросить, убедиться в том, что он жив и держится, но язык не поворачивался. В итоге она просто кивнула сама себе и ушла.

В комнате было холодно. Элина села у окна, глядя, как за стеклом падает снег, и только теперь поняла: не дети из болота преследуют её, а чувство, что всё это – следствие их общей вины. Не проклятье, не магия, не древние ритуалы, а просто вина. За равнодушие, за поздние решения, за чужие крики, не услышанные вовремя.

Она опустила взгляд на ладони – царапины от верёвок, следы соли, засохшие пятна крови. Всё, что осталось после очищения.
"Может, это болото никогда и не было злым. Оно просто помнило…"

А вина – это тоже память. Та, от которой не избавишься ни солью, ни молитвой, ни кровью.