Аквамарин

Говорят, специалисты-геронтологи, внимательно прочитав все романы Агаты Кристи, определили, возможно не без помощи ИИ, что последние три ее романа написаны ей в состоянии прогрессирующей деменции.
Хм… мне исполнилось 70.
Нет, я еще не в маразме, но на дорожку, вымощенную желтым кирпичом, похоже уже встал. Осознав это, я решил не сочинять «большие», относительно сложные и драматические тексты, короче, не «гнать нетленку», а писать простенькие рассказы, полуинтенции, полупародии, которые называю для себя – багатели, позаимствовав это слово из словаря музыкальных терминов [багатали – безделушки, пустяки, легкие музыкальные пьесы, нетрудные для исполнения, чаще всего для фортепьяно]. 
По-хорошему надо было бы вовсе перестать заниматься литературой, как я в свое время перестал заниматься рисованием, когда понял, что хронически невостребован, но на это у меня нет сил. Потому что страсть к сочинительству у меня еще не пропала. Огонь еще не погас. Еще светит и греет. Постараюсь прожить в его лучах еще несколько лет. Получится ли – один Бог ведает. 




АКВАМАРИН

 
ВРЕМЯ ОСТАНОВИЛОСЬ

Гарри не знал, какой дьявол затащил его в Рудные горы.
Он шел по заросшей травой дороге, вокруг него поднимались и опускались пологие холмы, покрытые хвойным и смешанным лесом.
Октябрь. Редкие тут лиственницы уже сбрасывали свои золотые иголки. Клены покраснели. Березы пожелтели. 
Кое-где виднелись обрывистые скалы.
Пахло смолой, прелой хвоей, сырыми валунами, покрытыми лишайниками, и почему-то яблочными косточками.
Гарри шел к давно оставленной людьми деревне. На чешской стороне границы. Когда-то тут жили немцы. После войны их заставили уйти, а деревню разграбили.
Ага… вот и вымощенная булыжником улочка. Единственная. Три четверти камней отсутствовали.
Полуразрушенные дома стояли плотно прижавшись друг к другу, точно нищие, ожидающие подаяния. Нет, скорее как трубы в органе. Нет, как книги на полке. Или как-то иначе, придумайте сами.
Покрывающий крыши и стены плоский местный шифер позеленел от времени, а в некоторых местах был грубо отодран.

– Гутен Таг, – произнес Гарри в пустоту, чтобы услышать звук собственного голоса. Пустота ответила мерным механическим гулом, в котором Гарри послышалось что-то враждебное.
Он зашел в заброшенную часовню, разделившую судьбу деревни – кто-то долго бил ее тяжелыми предметами, а затем обдирал. Время?
Пахло гнилью и мышами.
От деревянного распятия за алтарем остался только кусок руки Спасителя. Судорожно сжатые пальцы. Гвоздь.
Все остальное отодрали победители в дарвиновском отборе.   
Посреди зала, на слое непросохшей грязи, Гарри разглядел свежие следы. Удивился. Оставила их женщина, обутая в небольшие туфли, явно непредназначенные для горных или лесных прогулок. След вел к алтарю и обрывался.
От алтаря тоже мало что осталось. Сломанная ножка стола. Темный от грязи обрывок белой скатерти и восковые шарики неправильной формы, когда-то бывшие свечами. 
Внезапно кто-то прошептал: Ты пришел сюда за красками? Хочешь что-то нарисовать?
Гарри обернулся. Рядом с бывшим органом, от которого осталась только одна труба, стояла женщина с золотистыми волосами в длинном полупрозрачном платье.
Она держала в левой руке палитру, на которой не было цветной краски, только оттенки серого.
– Нет, сам не знаю, почему я здесь, возможно я… заблудился, – сказал Гарри, чувствуя, как реальность начинает отступать перед могучим натиском потустороннего.
– Здесь нельзя заблудиться. Сюда можно прийти. Здесь можно остаться навсегда, – сказала женщина с палитрой.
– Как твое имя? 
– Гризельда.
Терпеливая Гризельда и жестокий маркиз! Конечно, конечно.
Кто она? Эльф? Уши у нее обыкновенные, человеческие.
Помощница Рюбецаля?
Ундина?
Мстительница, ненавидящая весь мужской род за то, что ей пришлось вынести?
– Почему у тебя только серая краска на палитре?
– Только серая? Нет.
Женщина коснулась правой рукой стены, и на ней проступила живая фреска – цветные фигурки рудокопов, работающих в шахте. Гарри услышал звон их кирок.
– Разве рудокопы все еще тут?
– О да, они никуда не уходили. И ты останешься здесь и тоже будешь работать в шахте. Ты принес с собой в этот мир гору ненужных вещей, и ты будешь колоть ее киркой, пока она не превратится в каолин.
В руках у Гарри неожиданно появилась кирка. 
Гарри хмыкнул, отбросил кирку в сторону и хотел уйти.
Но ноги его отяжелели… так, словно кто-то влил в них свинец.
Нашел в себе силы спросить: Кто приговорил меня?
– Ты сам.
– Сам? Боже, когда, где, почему?
– Ты прекрасно знаешь ответы на все эти вопросы. Начинай работу, чем раньше начнешь, тем быстрее закончишь. Мои сестры уже ждут тебя в лимбе.
– Сколько время продлится наказание?
– Столько, сколько понадобится.
Гарри подчинился и поднял кирку…
 
В туристическом буклете, который лежал у Гарри во внутреннем кармане куртки, о заброшенной немецкой деревне в Рудных горах было написано так – «это место с особой атмосферой, где время остановилось».



У ЗОЛОТОГО ФАЗАНА

Рудные горы часто покрыты сырым туманом, пахнущим мухоморами. 
Гарри стоял на окраине безымянного, оставленного людьми еще до объединения Германии поселка, в котором жили шахтеры, добывающие урановую руду.
Ёжился от холода и обонял запах мухоморов.
Ему казалось, что он попал внутрь картины лейпцигской школы последних лет ГДР. Тогда многим представлялось, что вещи начали терять свою вещественность, растения – органичность, а люди – человечность. Что все вокруг стало асбестовым, хрупким и ядовитым. 
Принудительно сюрреальным.
Дома вокруг него не были разрушены – но они как бы опустились, опали. Стекла в окнах и двери отсутствовали. Дома смотрели на Гарри своими пустыми глазницами. С безразличием мертвецов.
Бывший урановый поселок источал особую ауру… 
Гарри испугался того, что начнет галлюцинировать и потеряется в незнакомой местности. Еще, того гляди, в шахту или в яму какую-нибудь упадет.
Не дай бог упасть в радиоактивный могильник! Их тут много.    

Пошел вперед по узкой скользкой улице. Звук его шагов не отражался от стен домов, а исчезал в вате тумана. Гарри подумал: Так исчезает наша жизнь – в тумане небытия. Трюизм, конечно, но от этого не легче. Не легче? А ты что хотел? Чтобы это абсурдное представление продолжалось и продолжалось? Скажи спасибо, что природа помогает закончить спектакль. Иначе…

На стене бывшей почты висел пожелтевший, исклеванный и загаженный птицами плакат с готической надписью. Гарри попытался разобрать слова, но буквы на плакате шевелились как черные черви.
Зажмурился и встряхнул головой.
Когда он открыл глаза, плакат изменился. Буквы-черви исчезли. Зато появилась картинка с надписью. На картинке был изображен бегущий по пляжу за убегающей от него раздетой до пояса девочкой, босой доминиканский монах. Надпись гласила: «Сон Фридолина».
– Какая чепуха, только этого не хватало, – подумал Гарри. Испугался самого себя и с сомнением посмотрел на свои ботинки с тупыми носами. Вытер губы. Мать часто говорила ему в детстве: Главное, не забывай вытирать губы в уголках рта.   

Сзади него раздался хриплый голос.
– Эй, господин хороший, вы что тут… штольню ищете?
Гарри вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял старик в старомодном тирольском костюме, сорочка его была застегнута на все пуговицы. Из высокого воротника торчал седой кадык. На голове – шляпа с пером. 

Лицо незнакомца напоминало грубо обработанный кусок высушенного торфа, но его маленькие водянистые глаза – сверкали как стеклянные шарики. Длинная седая борода доходила до живота и была похожа на водопад зимой.
В изробленных руках он держал старый шахтерский фонарь, внутри которого горел желтоватый огонек. Карбид?
– Нет, я просто гуляю, – ответил Гарри, стараясь, чтобы его голос не дрожал.
– Здесь не гуляют, молодой человек. Здесь отбывают повинность. Время тут остановилось, часы на старой ратуше сломаны. Видите шпиль и башню? – старик указал костлявым пальцем вверх, – там уже двести лет без пяти минут полночь.
Гарри посмотрел наверх. Силуэт башни едва угадывался. Шпиль медленно, едва заметно, покачивался, словно водоросль на дне глубокого, мутного озера.
– Кто вы? – спросил Гарри.
– Я тот, кто указывает путь и записывает имена новоприбывших, – старик улыбнулся, обнажив редкие почерневшие зубы. – Пойдемте в трактир. Холод этих гор пробирает до костей. Сотни, сотни лет нет мне покоя. Зачем, скажите мне, таких как вы присылают сюда? Неужели на Земле или где подальше нет места, более приспособленного для приема? Долины Маринер можно было бы для этого приспособить. Или Герцшпрунг. Но нет, никто не хочет, по обыкновению, и пальцем пошевелить. Гораздо легче загонять таких как вы в наши несчастные горы. 
Произнеся это, старик пристально посмотрел на Гарри, неприятно захихикал и пустился в пляс. 
Они вошли в здание, которое похоже действительно было когда-то трактиром и называлось, судя по вывеске, «У золотого фазана».
Внутри царил полумрак. Пахло кислым пивом и керосином.
За дубовыми столами сидели люди. Они не двигались. Перед каждым стояла оловянная кружка, подернутая сизой пленкой плесени.
Мужчины в куртках из грубого сукна, женщины в чепцах – все они смотрели перед собой. На их лицах застыла гримаса тупой покорности судьбе.
Гарри не сразу понял, что это не люди, а манекены, вырезанные из дерева или слепленные из воска с пугающим мастерством.
Казалось, – тронь их, и они вскочат и достанут ножи.

– Ваше место здесь, – старик указал на свободный стул в углу, рядом с окном, за которым белел все тот же неподвижный туман. – Садитесь. Скоро принесут жаркое из зайца. А я схожу за книгой учета прибывающих. Как же она тяжела. Как вагонетка, полная свинцовой руды.

– Я не голоден, – сказал Гарри. – Хочу поскорее уехать. Я оставил машину на дороге, в трех километрах отсюда...
– Машина? – Старик опять захихикал. Это хихиканье напоминало треск ломающихся веток во время осенней бури. – Какая нелепая иллюзия. Для вас нет больше никаких машин, Гарри. Нет никаких дорог. И нет «поскорее». Есть только «сейчас» и «всегда». И главное – нет места, куда вы могли бы отправиться. Есть только горы, туман и мы, ваши новые спутники. – Тут старик показал рукой на сидящих за столами манекенов. – Да, а ваша прошлая реальность – это лишь тонкая штукатурка на стене вечного ужаса. Как видите, и я могу говорить трюизмами.
Старик нелепо зажестикулировал, смешно запрыгал и захохотал.
Гарри неловко попятился к двери. Манекены одновременно, со скрипом, повернули головы в его сторону. Их хрустальные глаза теперь смотрели на него. 
В зрачках каждого из них Гарри разглядел свое отражение – испуганное лицо и  нелепую фигуру. Почему-то ему вдруг вспомнился сон, мучающий его уже много лет. Он – мальчик. Бежит по бесконечному лабиринту пустых комнат огромного дома. То и дело сталкивается с безобразными обнаженными демонами, которые пытаются обнять его и прижать к себе. И не может найти выход.   
Он рванул на себя тяжелую дверь трактира и выскочил наружу, в сырой туман, пахнущий мухоморами.
И побежал.
Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни. Туман как вата забивался в рот, мешал дышать. Ему представлялось, что само пространство ловит его своими длинными прозрачными руками, пытается сжать и превратить его в одну из таких же неподвижных, деревянных или восковых кукол.

Гарри бежал долго. Запыхался. Остановился, сам не зная, где.
Впереди чернел вход в заброшенную штольню.
От нее веяло могильным холодом.
Бежать больше некуда.
Гарри оглянулся.
Домов не видно.
Видно только стену серого тумана, из которой торчали верхушки мертвых елей.
И вот… Гарри услышал, как где-то далеко, на башне невидимой ратуши, огромный железный молот ударил по колоколу со страшным, сокрушительным звоном.
Полночь наконец наступила.


АКВАМАРИН

Зеленоватое мерцание стен плохо освещало путь – но Гарри вело мужество отчаяния, и он смело шел вперед под каменными сводами.
Воздух здесь был неподвижным, тяжелым и имел странный привкус. Серебро? Медь? Олово? Свинец?
Куда и зачем он шел, Гарри не знал, но повиновался непонятной ему самому потребности идти в глубину штольни. Потребности или приказу…
Если бы штольня раздвоилась, он бы не знал, куда идти дальше, направо или налево.

Он шел мимо ржавых вагонеток, которые все еще стояли на рельсах. Вагонетки походили на скелеты вымерших доисторических бобров.
Стены, покрытые известковыми наростами и черной плесенью, казались живыми. Они пульсировали, подергивались. Чем глубже он спускался, тем отчетливее понимал – здесь не только добывали урановую руду. Здесь встречались с чем-то… потусторонним. И к встрече этой не были допущены обычные шахтеры.   

Скоро проход начал расширяться.
Гарри вошел в циклопический зал.
Зал был пуст. Тишину нарушала только капель. И еще какой-то тихий, но зловещий гул. 
Посередине зала находился широкий колодец. Но маятника не было.
Гарри подошел к краю колодца, заглянул вниз и обомлел.
Прямо под ним, в абсолютной пустоте, парил огромный кристалл. Размером с автомобиль. Это был неправильной формы октаэдр из голубовато-зеленого камня, похожего на аквамарин. 
Вокруг кристалла, как планеты вокруг звезды, медленно парили тысячи предметов.
Это были обычные вещи, которыми люди пользовались в быту и на работе. Карманные часы с остановившимися стрелками, фарфоровые кукольные головы, вилки и ложки, пожелтевшие письма, перевязанные истлевшими лентами, засаленные игральные карты, монеты, обручальные кольца, немецкие каски времен Первой мировой, старинные ключи и замки, пустые бутылки из-под шнапса, кайла и отбойные молотки, использованные презервативы, шприцы, детские гробики, старые сапоги, вставные челюсти и шариковые ручки... 

Тайна штольни постепенно раскрывалась.
Комбинат «Висмут».
Тысячи рабочих со всей Германии.
Убийственная работа в урановых шахтах. Без масок, без защитных костюмов.
После работы – пьянство и девки, которых сюда заманивали, а потом годами не отпускали.
Драки.
И очень часто – ранняя мучительная смерть.
Уран Рудных гор похоже не был металлом. Он был концентратом самого времени, тяжелым, ядовитым осадком эпохи. Добывая уран, люди, не понимая этого, вскрывали и опустошали резервуар, где скапливались пережитые ими секунды, чувства, радость и боль, забытые воспоминания и несбывшиеся надежды.
Городок наверху не просто опустел – его время и души его обитателей – все это было выкачано, вывезено в вагонах и превращено в энергию. В энергию, способную превратить всю поверхность земного шара – в безжизненную пустыню.
А то, что осталось – мертвые дома и манекены в трактире – было лишь шелухой, соломой. Гарри не хотел становиться соломой.

Завороженно смотрел на вращающийся хоровод вещей. Вдруг один предмет отделился от общего потока и медленно подплыл к нему.
Это был ключ. Ключ от его квартиры, который он потерял три года назад в заснеженном парке.
Гарри протянул руку. 
В ту секунду, когда его пальцы ощупывали знакомую бородку, а перед его глазами бежали воспоминания, кристалл вспыхнул ослепительным светом. Колодец глубоко вздохнул и со свистом втянул в себя остатки мира Гарри.
А затем и его тело.
Впервые в жизни Гарри почувствовал себя свободным.
Расправил желтые перепончатые крылья и улетел восвояси, не разбирая дороги.