Записные книжки или ироническая поза

2024-2026

__
Я ненавижу, когда девушки обращаются к себе в мужском роде. Это сродни запаха говна во рту: жить с этим можно, но каково окружающим? Всем плевать на твой комфорт, потому что ты плюешь на комфорт людей, пытающихся существовать с тобой.
__
Так много людей, которым иногда хочется зарядить по роже. Самое грустное, что подавляющее их большинство — мужчины.
__
Единственное, что русских делает русскими — это необъяснимый и неискоренимый (и далее по списку).
—
Правые, левые — куда не плюнь, их стало так много в последнее время, что, если честно, попытки понимания неизменно приводят к тому, что идёшь направо, не замечая, что для кого-то это «право» может быть «левым».
—
Из современной русской литературы можно, безусловно, выделить выдающихся писателей. Но за последние лет десять вышло столько возмутительного дерьма, что быть честным и объективным в этом вопросе становится тяжело. Возьмем Евгения Водолазкина — писателя салонного и гардеробного (поскольку любят его лишь древние, как пыль на морских канатах). Выпускает книжку. Последнее, что я у него прочитал — «Чагин», еще в далёком 2023 году. Не было, скажем, ажиотажа. Роман не пытались всучить, как это делают с ежегодниками Пелевина, — роман просто существовал в той форме, какой, возможно, автор его и задумывал. Стоит себе чахло и бессильно на полках магазинов. Ну, купил. «Всё-таки — Водолазкин», — пытался я как-то аргументировать самому себе же эту покупку.
Прочитал. Какая-то чертовщина, причём обидная какая чертовщина! В обрамлении Пруста, с Гоголевской интонацией, отсылая к Одиссею, Телемаку, Бродскому и Гомеру, Пушкину, к уже упомянутому Прусту, — что он мне пытается сказать?! О памяти? О том, как иногда прекрасно забывать? О времени? Почему из книги в книгу, повторяясь в темах (но что является несомненным плюсом — так это форма изложения, уж тут я придраться не могу (хочу, поскольку я слышу Пруста и Гоголя, чего быть, еб*на мать, не должно!)), я должен уважать этого гардеробного шаржиста?!
И читал я «Брисбен». А «Брисбен» — в сущности, иносказательная, черт его за ногу, повторяющаяся Гоголевская (уже очевидная) интонация, история о музыканте с синдромом Туррета. Мотив очевиден, история тянет на трагедию, пока… Я не добираюсь до середины книги и с шумным разочарованием швыряю в стену эту гадкую пародию.
Кончим на Водолазкине.
А что же со Степновой? Ничего. «Хирург» — какая-то неумелая пародия на «Парфюмера» Зюскинда. Ничего стоящего, ничего выдающегося в романе нет (хотя можно похвалить автора только за умелое и грамотное копирование хирургических инструментов из общедоступного источника в сети интернет). Страдающий главный герой, в котором то умирает, то вновь оживает Бог, Аркадий Хрипунов, жизнь которого «обманчивым образом сплетается» (никакого сплетения не получилось) с жизнью Хасан Ибн Сабаха — основателя империи ассасинов. Что это за очередной шарж, сальный, глупый, выпуклый, пузырчатый, претенциозный и сухой — о чем оно было, блять, очкастая ты стерва? О Боге в каждом гении? О гениальности и божественности? О гениальности в безбожестве — что ты мне хотела сказать, Марина Степнова, адская ты стерва, что?
Нет, безусловно, есть хорошая литература. Но Гузель Яхина — простите мне — не литература. Это лишь её жалкая подмена.
Кого ещё? Дмитрия Быкова? Это жирного, неухоженного, лилового, с вечно одутловатым, мясистым лицом, как у вепря, пишущего своими жирными пальцами-сосисками совершенно бездарные вещи, вещи, в сущности, куда худшие, чем у всех вышеперечисленных — как, позволите, их можно называть всех литературой?
Этот вопрос лучше оставить открытым.
__
Самое последнее, что может сделать мужчина — это надеть костюм тройку в клетку.
—
Пить — плохо.
Курить — плохо.
Не пьешь, не куришь — плохо, в людях не поймут.
Ходишь в зал, приводишь себя в порядок — плохо, ещё подумают, что наркоман бывший или алкоголик.
Не ходишь в зал — то же плохо! Как ты можешь запускать себя? Мы не молодеем, и уже к двадцати пяти годам на лице красуются первые морщины.
Читаешь много книг — плохо.
Мало читаешь — еще хуже.
Не читаешь — лучше не говорить.
Много работаешь — советуют найти психоаналитика.
Мало работаешь — советуют работать больше.
Не работаешь — советуют взять себя в руки и найти наконец работу.
Спишь со всеми — плохо, ты заполняешь пустоту внутреннюю случайными и ненадежными людьми.
Спишь с определенным человеком — плохо, почему ты связываешь себя не долгосрочными отношениями с малознакомым человеком.
Ни с кем не спишь — обратись к сексологу.
Встречаешься долго — почему не женишься?
Женишься — где дети?!
Ни с кем не встречаешься — плохо, может быть, проблема в тебе.
Учишься — почему не работаешь?
Учишься и работаешь — плохо! Нельзя совмещать работу и учебу!
Работаешь, но не учишься — плохо! Образование должен получить каждый!
Не работаешь и не учишься — плохо! Кем ты станешь в ближайшие лет пять!
И так далее…
Конца этому нет, товарищи, и, как бы грустно то ни было, не предвидится.
—
Сплетни — новый жанр в литературе. Но слухи по-прежнему остаются копошением в грязном белье. Сплетни, знаете, возвышают. Есть неоспоримые доказательства. А слухи — как ветер: сегодня он дует в спину, а завтра ты чувствуешь, как опухает веко, и на морде лиловым мигает фингал.
—
Впрочем, зачем умирать в больнице? Кутить на последние деньги, любить женщин, бить глаголом морды быдла, просыпаться с тяжеловесом похмелья, умирать от тоски по счастью, чтобы в конце, харкаясь кровью, попросить шампанского, осушить его разом и умереть — бессовестно и честно.
—
Самое страшное, что может позволить себе человек в отношении другого человека — это невежество; но погибель для каждого, кто говорит о невежестве ближнего!
—
Каждому воздастся по вере его. Уж я надеюсь, что такого оно и будет!
—
Иди нахуй — как назойливую муху смахнуть. Но идите, пожалуйста, нахуй — оппонента обезоруживает как минимум волшебным «пожалуйста». 
—
Довези меня, Бог,
До Парижа!
А если мне, Бог,
Не видать Парижа,
Довези меня, Бог,
До Пресненских прудов!*
*в похмелье
—
Для того, чтобы стать плохим писателем, достаточно вырасти в обстановке крайней нужды, половину жизни угробить на образование в далекой туманной глуши необъятной родины, быстро и наскоро жениться на незаурядной девице, затем развестись, потому и уйти в загул, занять и не отдать крупную сумму, проснуться в поезде, направляющемся во Владивосток, остаться у моря, чтобы написать пару-тройку проходных книжонок, составить завещание и после — повеситься от тоски по ненастоящему счастью.
Для того, чтобы стать хорошим писателем, нужно прожить яркую, интересную и захватывающую жизнь, менять женщин, ввязываться в долговые обязательства, из которых поможет выбраться только любящая женщина, уходить в страшные запои, ругаться с друзьями, ненавидеть мать (оговорка по Фрейду — отца), — чтобы потом написать об этом в разных формах и жанрах сотню книг, и спокойно умереть.
Только гением признают первого, а второго — графоманом.
—
В любимой женщине есть некоторое качество, которое очаровывает, — это бьющая в лоб честность и неприкрытый талант втемяшивать мозги в седло.
—
Мужчина тогда считается мужчиной, когда первую зарплату он спускает на алкоголь и хороших женщин.
—
Будь моя воля — господи! — я никогда бы не работал, но деньги, сучий потрох, заставляют меня порой делать непоправимые для душевного состояния вещи: работать…
—
Чтобы считаться писателем, достаточно написать три плохих и скверных романа, четыре десятка коротких рассказов, два десятка идейно полных повестей, бросить все это в стол (а лучше, конечно, в топку) — так создается великий роман.
—
Если критик — неудавшийся писатель, то как вы объясните Белинского?
—
Писать сейчас роман необходимо — более прямого диалога с обидчиками и уродами представить себе невозможно.
—
Соседка по лестничной площадке спрашивает:
— От вас такой шум иногда поднимается, что я просто спать не могу!
Закрываю дверь. Выгляжу неопрятно: футболка с дыркой и застиранные шорты, в руках — мусорный пакет.
— Чего, старая? — спрашиваю я, выдыхая похмельные миазмы.
Старуха тут же ахнула.
—
Наблюдаю драку. Мощно.
—
Весь день ленился. Ничего путного не сделал, за то чувствую некоторое облегчение.
—
Соседи сверху занимаются сексом. Стабильные пять минут, быстрый и отрывистый мужской стон; а за ним — храп… 
—
Машину занесло. Февраль, знаете ли, в этом году выдался чудовищным. Ненавистна эта слякоть. Водитель пытается выпутаться. Свернув вправо, выкрутив влево, зигзагом, петляя, проехал метров десять, после чего наконец поехал нормально.
— Вот алкаш, — говорит бабка. — А пятница-то только началась!
Февраль. Чернил бы да мордой в слякоть. А водителя, подумал, обругали зря.
—
В опоздании есть определённые правила, своя философия, если позволите.
5-10 минут — лёгкая, просительная форма опоздания. В сущности, человек, опоздавший, отличается завидной ответственностью, исполнительностью, честностью. Очень скучны, непритязательны и серы.
10-15 минут — человек, едва отличающийся от типа первого одной лишь характеристикой: не так скучны, но и разыграть «на двоих» откажутся, ссылаясь на дела (необязательный тип, я бы сказал, противная душонка).
20 минут — человек, для которого качество выполняемой работы и результат, как правило, находятся не в равных отношениях (как правило, результат преобладает над качеством).
30 минут — человек, для которого опоздание — целое искусство. Вкусный, классический завтрак с маслом, паштетом, горячим кофе со сливками, играет музыка Шопена. Человек собирается неспешно, его туалет тщательно продуман. Вызывая такси, он знает, что опоздает, а потому неспешно спускается. Перед входом в помещение, где и проводится мероприятие, на которое он опаздывает, курит, легко и неспешно. А, входя, производит неизменное впечатление интеллигента.
—
Старые хрычи, заполонившие кафедры, отличаются завидной тупостью, ибо гений определяется высшей степенью осведомленности о всех сферах — искусство, наука, культура, политика, этика, эстетика, философия, кухня и проч.
Спроси у профессора кафедры урологии о шестом доказательстве бытия божьего Канта, он, не в силах и вспомнить программу второго курса, пожмет плечами, ссылаясь на возраст. Нет! это хамство, а хамство — есть самая грубая, некачественная и, в сущности, тошнотворная форма невежества!
—
Алкоголь по похмелью имеет невероятное, волшебное свойство: окрашивает мир в светлые тона, а в душе появляется чувство некоторого снисхождения и нежности.
—
Позволю себе, наконец, это вынужденное излияние желчи.
Я питаю почти физическую неприязнь к телеграм-каналам юных эскулапов.
Но истинное содрогание во мне вызывает эта навязчивая, лакированная романтизация медицинских будней, бьющая в глаза своей нестерпимой пошлостью. Помните ли вы вольтеровского «Кандида»?
Главный герой, пройдя сквозь анфиладу бедствий, в конце концов осознает: бодрые наставления его учителя — вся эта патока оптимизма — есть не что иное, как претенциозная чушь.
Дорогие студенты! Нет ничего более мещанского и эстетически ничтожного, чем подобное самолюбование «в белых халатах». Не тратьте бумагу — или что там заменяет вам её в ваших приборах; не задевайте чувства тех, у кого еще сохранился вкус. Эти бессмысленные строки, этот суконный язык — боже, за что нам сия кара?
Но самое унылое: вас легионы.
Целые массы таких же восторженных профанов, обитающих под зеркальным колпаком собственного невежества!
—
Идея для тоста на новый год: «Пусть в новом году будет много двух вещей: шампанского и поводов, чтобы это шампанское пить!»
—
Деды-дымоделы
скелеты
труб
фабричных
бабки-попугайки
тень
сосновый сруб
Все проплакал
профукал
исхныкал
затыкал
а проще
просрал
Бедный и белый
пока
подожди кричать
пока
бедный и беглый
тоска
погоди выпивать
тоска
лебедь-щука-рак
в болоте трое тонут
на это смотрит хряк
от смех лоп-лопнет
это обреченных дни
на сто лет одиночества
запомни: их было три
гласит пророчество
лебедь-рак-щука
в болоте трое утонули
а на то смотрел огромный хряк
тот смеялся
пукнул
и от смеха лопнули
кишки
Деды-дымоделы
скелеты
фабричных труб
бабки-попугайки
тень
сосновый сруб
Все проплакал
профукал
исхныкал
затыкал
а проще
просрал
Бедный и белый
пока
подожди кричать
пока
бедный и беглый
тоска
погоди выпивать
тоска
—
лебедь-щука-рак
в болоте трое тонут
на это смотрит хряк
от смех лоп-лопнет
это обреченных дни
на сто лет одиночества
запомни: их было три
гласит пророчество
лебедь-рак-щука
в болоте трое утонули
а на то смотрел огромный хряк
тот смеялся
пукнул
и от смеха лопнули
кишки
—
Хамство — когда в присутствии тебя говорят о тебе же в третьем лице. Натянуть бы язык на вилы да послать вас всех к черту!
—
Неприятное свойство жизни: скоротечность времени.

Мужчины не любят детей от женщин, которых никогда не любили.
—
Вспоминаю: восемнадцатое лето. Сочи, в первую неделю — страшные дожди, с гор сошла вода, грязная, большая вода, штормовое предупреждение, тихий, совершенно одинокий день, проведеный в постеле.
Ночь была бессонной, потому вдруг — грусть. Утро, жаркое и душное, но такое легкое, что поспешил к морю. Оно спокойное, бескрайнее; и самое удивительное — чистое, бескрайнее, синее, душное, тёплое море, а на пляже ни души; так и бросаешься, в чем есть, в это море, пока его волны слегка подхватывают тебя, толкая то вперёд, то назад, то вправо, то влево.
И ещё солнце, его так много, что кажется — ведь это истина, — что больше такого никогда не будет.
—
Погода солнечная. Сегодня приснилось, что я глотаю осколки разбитой посуды — чайный сервиз, который старухи хранят еще в допотопных сервантах.
—
Мое имя должны были написать черной краской на стене бывшего дома, в шесть этажей, на молочной улице, — дома, где жила ведьма и её немец; правда, теперь здесь муравейник, и этажей здесь в два раза больше, и на стенах таких домов обычно не пишут имена; здесь оставляют номера или сиротливые оскорбления, но никак — не имена.
Если где и могло быть мое имя — так это на деревянных дощечках, из которых папа делал высокие забор нашей дачи, что в деревни, название которой напоминает что-то речное, каменное или лесное; да, именно там, мелом, который ловко в один присест съедал мальчик, неуверенной рукой, выводя букву, например, Щ, похожую на кривые зубы, или, предполагаю, А, больше на звезду, если над ней образуется какая-нибудь точка, то обязательно — звезда.
—
Господи, как же меня рвало. Я думал, что умру. Представлял себя комком слили и грязи.
—
Самолёт задержали. Вообще, началось с того, что утром, тяготясь похмельем, мир казался враждебным. Разговоры велись о смерти. В аэропорту томились, наконец запустили. За сорок минут долетели до Москвы, однако пришлось вернуться в проклятое урочище, в Саратов. Пробыв в аэропорту часов шесть, было принято решение вернуться домой.
Жаль одного — денег.
Но не жаль другого — времени, проведенного с ней.
—
Пить бросаю.
В прошлую субботу, утром, шампанское, одна бутылка, позже, в обед, две бутылки шампанского, после — графин водки, после — шампанское, за ним — текила, за текилой — джин, и после — избавление от выпитого народным способом, два пальца в рот. Трясло, мутило, бился головой, тряслись руки, кружилась голова, трясло, рвало, рвало, рвало, рвало, рвало, рвало, рвало, рвало, — пока не оказался в ванной, где на час задремал, а после, поднявшись, вернулся в постель.