Битюг-река

…Вода в Битюге тёмная, как старая кровь. Она течёт медленно, будто устала нести на себе века. Если вглядеться в неё долгим, жутким взглядом — можно увидеть не своё лицо, а чужие: стрельцов с обветренными щеками, однодворцев в лаптях, баб в чёрных платках, бегущих к реке с пожара. И ничего не отражается. Только тьма. В начале века — том самом, который потом назовут двадцатым, — село Мордово ещё не знало своего будущего. Оно стояло на двух берегах: правом — древнем, левом — новом, где в 1897 году железная дорога проползла стальным червём. Станцию назовут «Оборона» много позже, а пока она дышала паром и угольной пылью, и люди думали: вот оно, счастье — паровоз, хлебный элеватор, ярмарка. Торговали скотом так, что в 1893 году Мордово стало третьим в империи. Третьим! А на горе стояла церковь, и в ней иконостас был не из дерева, не из камня — из фарфора. Белого, звонкого, нечеловечески хрупкого. И никто не знал тогда, что фарфор — как совесть: разбить легко, собрать — невозможно.

Пришёл семнадцатый год. Сначала просто гудели: телеграф, митинги, речи. Потом земля зашаталась. Купец Придорогин, тот, что всегда ходил в жилетке и с цепочкой, вдруг сказал при людях, что Петроградский Совет — это... и не договорил. Потому что в воздухе уже висел запах пороха и чего-то сладковатого, гнилого. Революция в Мордово была не как в книгах — без факелов и марсельезы. Она пришла как чёрная вьюга. Смешала всех: казаков, стрелецких внуков, мужиков с налитыми кровью глазами. А в восемнадцатом — телеграмма из Тамбова: «Имение графа Орлова-Давыдова не разграблять». Смешно. Имение уже дышало последним, как подстреленный конь. Кто-то из мужиков, бывший графский пастух, попробовал было встать на защиту, но его скрутили и бросили в погреб. Ибо не время было жалеть графов — время было жалеть себя.
А потом пришли антоновцы. О, это слово — «Антонов» — падало на дома как кирпич. Зимой 1921 года железнодорожники на станции «Мордово» (тогда ещё просто «Мордово») взялись за винтовки. Они не были солдатами. Они были мясниками, кочегарами, смазчиками. Но они залегли за штабелями шпал и отстреливались от антоновских отрядов трое суток. Когда кончились патроны, били ломами, гаечными ключами, зубами. Станция устояла. И через одиннадцать лет, в 1932-м, её переименуют — «Оборона». Чтобы помнили. Чтобы кости, лёгшие в мёрзлую землю у путей, не забыли своего крика. Но страшнее Антонова было то, что пришло после. Или до? Или одновременно? Человеческая душа — плохая летопись: в ней всё перемешано.
В двадцать восьмом родился Мордовский район. А следом — коллективизация.

И тут началось… Кулаков «раскулачивали». Как вырывают зуб — с корнем, с кровью, с мясом. Избы отбирали, скотину резали прямо на улице, детей выкидывали в снег. Потом писали жалобы — корявые, неграмотные, страшные. Н. М. Ергина, учёная женщина, нашла те бумаги в архивах. Вот одна: «Мы не кулаки, у нас корова была одна, и та пала. Лишили нас прав, а за что? Сосед обидел. Сделайте милость». Милости не было. Вместо неё — ссылка в Соловки, смерть по этапу, или жизнь в землянке на краю леса. И в этой тьме, среди воя голодных собак и звона разбитых икон (фарфоровых! хрупких!), всё ещё работал элеватор. Зерно ссыпали, грузили в вагоны — туда, в центр, в неведомое «государство», которое требовало хлеба. А свои ели лебеду, мякину, кожу с сапог. Зачем? — спросит безумный, задыхаясь от ужаса. Потому что земля, отвечу я, земля Мордовская, как и вся русская земля, привыкла к боли. Она не знает иного способа родить хлеб, кроме как из пота и слёз. Но это слишком громко. Скажу проще: так было.

А потом — война. Она не пришла внезапно. Она долго скреблась под дверью, шептала по радио, пахло гарью с запада. И вот 22 июня 1941 года — и мир опрокинулся. Из Мордовского района ушли на фронт двенадцать тысяч триста сорок человек. Запомните эту цифру: 12 340. Почти каждый третий. Уходили по мосту через Битюг. Река в тот день стояла свинцовая, тяжёлая, как остывшая лава. Провожали бабы. Их вой — это отдельная музыка, без нот, без такта, от которой разрывается сердце. Семь тысяч не вернулись. Они легли под Ржевом, под Сталинградом, на Курской дуге, в белорусских болотах. Пятеро стали Героями Советского Союза. Их имена — как удары колокола: Вяльцев, Мартынов, Полин, Климов, Мясницын. Но за каждым именем — небо, пробитое пулями, последний взгляд на берёзу, мать, которая так и не дождалась.
А в тылу, в селе Мордово, жили дети. Эвакуированные из Москвы. Их привезли в интернат, маленьких, испуганных, с нашитыми на пальто метками. Местные женщины выхаживали их, поили парным молоком, которое некому было отдавать — своих коров увели на мясо для фронта. Собирали деньги. Две с половиной тысячи рублей — не много, но в те годы это было целое состояние. И каждый рубль — слеза, каждый — кровь. Я помню (нет, я не помню, я родился позже, но я слышал, как пахнет память) — в сорок третьем в Мордово привезли раненых. Их клали прямо в школе, на парты, и парты стонали от боли. Девочки-семиклассницы перевязывали бинты, и бинты были серыми от грязи, и кровь проступала сквозь них красными маками. Никто не кричал. Только стонали, тихо, по-русски. А в сентябре 2011 года — уже в другой жизни, на которую я сейчас смотрю как на сон, — открыли мемориал. Гранитные плиты. Имена. Много имён. И кажется, что плиты дышат, и если приложить ухо — услышишь шёпот: «Мы вернулись... мы вернулись в землю, за которую умерли».

Победа пришла в мае 1945-го. Сначала — тишина. Такая, что звон в ушах. Потом — крик. Нечеловеческий, надрывный крик, в котором перемешались радость и горе, визг и молитва. Бабы выбегали на улицу, крестились на закат, падали в пыль. Река Битюг в тот день показалась им светлой. Но война не кончается. Она остаётся внутри, как заноза. Мужчины возвращались — не все, искалеченные, без рук, без ног, без глаз. Возвращалась, например, Мария Александровна Беленикина — женщина, которая прошла пехоту, спала в воронках, стреляла в живых людей. Она пришла в своё село, и корова узнала её — замычала.
А что дальше? Дальше — работа. Послевоенная земля Мордовская требовала хлеба. Не метафизического, не символического — самого настоящего, ржаного, тяжёлого. Элеватор, уцелевший чудом (немцы не дошли), снова загудел. Новопокровский маслосырзавод начал варить сыр, и запах этот — сладковатый, масляный — поплыл над районом, как знак жизни. В 1959 году присоединили земли упразднённого Покрово-Марфинского района. Карта перекроилась, как старая рубаха. Люди вздохнули: теперь мы — одно.
А в 1968 году село Мордово назвали рабочим посёлком. Это звучало гордо: «рабочий». Не крестьянский, не бобыльский — рабочий. Пафос. Но за пафосом стояло обычное: строили школу, больницу, Дом культуры. В ДК по вечерам крутили фильмы — про Чапаева, про молодогвардейцев. Дети, рождённые в сорок седьмом и пятьдесят третьем, уже не знали голода. Они ели белый хлеб. И это было чудо. Однако старая церковь с фарфоровым иконостасом стояла заколоченной. В тридцатые в ней устроили склад — хранили яд для протравки зерна. И когда в девяностые её открыли, оказалось, что фарфор... уцелел. Представьте: яды, войны, бомбёжки, безбожие — а хрупкие лики святых, белые, голубые, золотые, смотрели на мир всё с той же неземной тишиной. Как будто время не смело к ним прикоснуться.

Теперь я стою на берегу Битюга. Вода всё так же темна. Но если присмотреться — в ней мерцают искры. Это не звёзды. Это отражения окон новых домов, света в клубе, фар автобусов, что ходят до Тамбова. Мордовский район живёт. Он кормит страну мясом, молоком, сыром. Он помнит своих героев — в каждом обелиске, в каждой школе, в каждой материнской молитве. И в 2023 году он стал муниципальным округом — звучит сухо, казённо, но за этим стоит простая правда: земля не умирает. Она терпит, страдает, родит и хоронит, и снова родит. И фарфоровый иконостас в Михайло-Архангельской церкви — он цел. Приезжайте, посмотрите. Только идите тихо. Ибо там, где плакали и умирали тысячами, нельзя шуметь. А река течёт. Ей всё равно. Ей — нет, она помнит.