Становление. отрывок 5

   
   Становление. Отрывок 5. 

                Наша жизнь и бежит, и струится
                Как вода из худого ведра
                Не успеешь водицы напиться, а оно
                опустело до дна…

Время бежит безвозвратно, как просыпавшийся песок сквозь пальцы, казалось бы, только зачерпнул полную пригоршню горячего песка своей ладонью и начал медленно, тонкой струйкой пересыпать из одной ладони в подставленную другую ладонь еще теплый и щекочущий кожу песок, который начинает стремительно наполнять ее быстро растущей песчаной пирамидкой и ты даже ощущаешь ее вес и когда она вырастает конусообразная, красивая, блестя крупинками стекляшек на солнце и вот казалось бы…, но ты даже не успеваешь восхититься ею, её идеально ровными и отвесными сторонами, потому что как только на ее вершину упадет всего лишь одна маленькая, легкая и неказистая на вид, но уже лишняя песчинка, то вся пирамида замирает на миг, вздрагивает и эта не видимая глазу песчинка перевешивает чашу весов и стягивает за собой другую и следующую и вот уже стремительно начинает осыпаться вся сторона, быстрее и быстрее нарастающей лавиной от вершины к основанию, это песчаная волна перехлестывает через край, как морская волна разбивается о бетонный пирс в мельчайшие брызги, порождая радужное сияние на солнце, так и песок с ладони просыпается и утекает сквозь растопыренные, дрожащие пальцы к твоим ногам и еще секунда и все, больше нет пирамиды на ладони и только одна пыль облаком рассеивается уносясь куда-то последним, легким порывом ветра. Как будто ничего и не было.

     Мне уже восемнадцать лет, за плечами школа, выпускной вечер с получением аттестата в жаркий, летний вечер в актовом, большом зале моей школы. Потом бессонная, длинная, но теплая и звездная ночь, когда мы гуляли до утра за селом по берегу реки с уже бывшими одноклассниками и одноклассницами, по этому случаю нарядно одетыми девчонками в праздничные, летние и яркие платья...

     Первые стремительные, острые и длинные лучи от наваливающегося своей неотвратимой громадиной красного солнца, обогнув земной шар как ножницы разрезают черную завесу ночи над землей и прорезав в ней узкую светлую полосу, которая отделила бархатный занавес непроглядной ночи над селом и в эту ослепляющую нас щель проскользнул новый день, разделив нашу жизнь на до и после. И мы как новорожденные растерянные и слепые котята, которые не знают, что делать, и влекомые лишь инстинктами выживания тыкаются в друг друга, так и мы в большинстве своем не знали, что делать и чем заниматься после школы, поэтому задавали друг другу в десятый раз один и тот же вопрос, а что теперь делать? Я уж точно не знал, что делать. В общем-то извечный русский вопрос, заданный еще Чернышевским, что делать? Так и мы размышляли и спрашивали друг у друга, «- Ну и что дальше? Работать пойдешь или учиться? А, куда?»
 
     Я сначала рванул поступать в Ачинское военное авиационно-техническое училище с двумя братьями близнецами Сидоровыми, Сашкой и Лешкой. Когда я их увидел в первый раз в своей школе первого сентября, перейдя после восьмого класса в девятый, Сидоровы переехали из поселка Радужный в Крутиху, потому что десятилетка была только у нас в райцентре, а в остальных деревнях и поселках Крутихинского района школы были только начальные или восьмилетки. Тогда увидев их, я подумал, как же их мне различать, они похожи друг на друга как два школьных стула, одного размера и цвета. Но прошел месяц, потом другой и они уже не казались такими уж и не различимыми, а по психоэмоциональному поведению, так и вообще, как будто два разных человека.

     Приехав в маленький и задымленный городок Ачинск, мы сдали документы в приемную комиссию и нас тут же разместили в полевой лагерь абитуриентов военного училища, который находился посреди зеленного, выкошенного от зарослей и утоптанного сотнями солдатских сапог поля. Палаточный лагерь был огорожен колючей проволокой, и я помню подумал, что для антуража не хватает табличек с надписью: «Внимание, мины». Шли однообразные дни по установленному распорядку дня. Я изнывал от жары и желания, хоть на минуту погрузиться в прохладную воду какой-нибудь речки, да что уж в речку, я согласен и на любой журчащий и холодный маломальский ручеек... А потом несколько дней шли дожди и поле, на котором стоял наш палаточный лагерь, поплыл. Хлюпающая, скользкая грязь, лужи вокруг палаток и ощущение всей кожей, постоянной и не проходящей зябкости. Еще хотелось горячего и сладкого чая. Возможно, затянувшиеся дожди и не обустроенная жизнь палаточного городка с ежечасными и бестолковыми построениями всего личного состава абитуриентов возле палаток в течение всего дня, а может, больше всего не приемлемое для меня в тот период, — это абсолютно полное ограничение в свободе передвижения. Все это привело к тому, что не прошло и двух недель, как я начал думать о том, а не пора ли мне валить от сюда.

     Как-то вечером после отбоя, когда все вокруг меня спали на скрипящих, низких раскладушках, мне не спалось, я лежал под тонким одеялом и смотрел свозь большую дырку в разорванном зеленном брезенте верхнего левого угла палатки, на хмурое затянутое тучами небо. Я смотрел в дыру палатки как в маленький экран телевизора, где демонстрировали черно-белый документальный фильм «Приплыли». Темная и густая пелена постепенно закрывало солнце и все небо. Моросящий дождь все усиливался и старался своими острыми и холодными стрелами попасть точно в разорванную дыру в палатке как в мишень, будто струйки холодного дождя между собой устроили соревнование на точность попадания и вот уже под деревянным колом, который держал угол потолка палатки, на земле образовалась небольшая лужица. Монотонно доносился звук падающих и разбивающихся на сотни молекул капель дождя, об зеркальную поверхность лужицы, кап-кап-кап.  В дырку было видно, как потемневшее небо постепенно заполнялась густой, чернильной темнотой и ночное небо становилось непроницаемым. Небо все сильнее хмурилось и затягивалось непроглядной мглой. Тяжелые тучи провисли еще ниже под своей тяжестью и от этого чуть ли не касались своими дутыми очертаниями остриев кольев, держащих растянутый потолок палатки. Казалось, что еще совсем чуть-чуть на сантиметр ниже и тучи распорют свои тучные бока об острие кольев и с огромным облегчением, что наконец-то можно сбросить тяжкий груз, прольют всю воду из себя на нас, с удовольствием затопив наш лагерь.  Резко врывающиеся в расстёгнутый и от того постоянно хлопающий дверной проем палатки порывы ветра, приносили волнующие и пьянящие стойкие запахи настоявшихся за день полевых трав. Меняющийся по тональности гул ветра, накладывался на доносящиеся ночные звуки с поля, легкий шелест листвы и травы, крики потревоженных птиц, все это создавало ощущение погружения в музыку симфонии природы и это даже убаюкивало.

     И вдруг, что-то сжалось в моей груди, и я почувствовал какие-то новые ощущения, которых раньше я не испытывал, прислушавшись к себе я догадался, — это тоска. Она безжалостно сжимала мою грудь своими холодными тисками. Мои энергетические чакры бешено раскрутились и выплеснули вибрации моей души на такой частоте, на которой Стенька Разин когда-то решил собрать ватагу казаков для похода на бояр, а моя истосковавшаяся душа продолжала пульсировать и ритмично выбрасывать в радиоэфир азбукой Морзе, стойкое желание обрести для себя долгожданную - Волю.

     Утром после завтрака в полевой кухне, в которой мы питались из солдатских котелков, я понес рапорт, написанный на вырванном листочке из школьной тетрадки начальнику лагеря с просьбой о моем исключении из числа абитуриентов. В приемной, уставшая секретарша сказала мне, что я сегодня не первый, кто передумал поступать в училище. Постучав в резную, отполированную деревянную дверь, я вошел в кабинет, молодцевато представился и подал подполковнику свой рапорт. Подполковник прочитал его и удивленно поднял на меня свои густые брежневские брови, оказалось, что он меня приметил на кануне вечером, когда я в свободное время в спортивном уголке на перекладине сделал на спор с пацанами больше двадцати подъёмов переворотом, а потом еще два раза подтянулся на одной руке. Начлагеря начал меня уговаривать, чтобы я забрал свой рапорт, а он в свою очередь гарантирует мне, что я точно сдам все экзамены и поступлю в училище, так как им очень нужны люди в спортивную команду. Мой внутренний хомяк тут же встал на задние лапки и вытянулся, смешно шевеля усами и принюхиваясь на сколько жирны обещанные плюшки, но живущий во мне волчонок показал свой оскал белых зубов, и хомяк испугано замер, а потом поспешно забился в свой уголок. После обеда я уже подписывал свой обходной лист в канцелярии училища.

     По прибытии в Крутиху я доложил военкому, что не стал сдавать экзамены в связи с неправильным выбором профессии, майор Улыбышев худой и длинный, покраснел от злости и рявкнул, что мне нужно было просто завалить первый экзамен и тогда бы к нему, как к военкому не было бы предъяв из краевого военкомата. Я ответил, что предупреждать надо, а мой внутренний волчонок пристально посмотрел ему в самые зрачки его узких глаз и на интуитивном уровне военком притих, взяв себя в руки и тихим голосом, но с угрожающим подтекстом мне пообещал, что отправит меня служить на долгих три года в морфлот, на самый край крайнего севера.
 
     Моя бурная фантазия тут же нарисовала картину, как я понуро бреду замерший, голодный в бескозырке, прячась от морозного ветра в поднятый черный воротник бушлата с торчавшей на груди оледеневшей тельняшкой. На мои хрупкие плечи давит мороз крайнего Севера всей своей тяжестью, в минус шестьдесят градусов по Цельсию, а я, борясь со встречным пронизывающим ветром, стараюсь не свалиться с ног среди острых торосов и больших льдов, чтобы не достаться на радость голодным, белым медведям в виде готового и очень вкусного, свежего мороженного - Эскимо. А, надо мной в бездонном черном небе вспыхивает и плещется, переливаясь яркими цветами северное сияние, а в центре этого великолепия Полярная звезда, освещающая мне мой не легкий и одинокий путь, своим холодным и вечным светом. Я резко встряхнул головой, разбивая красочные и леденящие образы моей бурной фантазии на мелкие кусочки.

     Неотвратимо наступил долгожданный и одновременно тревожный месяц май 1986 года. Весна свалилась неожиданно в один день, погода радовала солнцем и теплом, природа расцветала, наполняя всю окружающую флору вокруг села новой жизнью. Пузатые почки на ветках деревьев были готовы вот-вот разродиться и гордо показать всем, свои зеленные, новорожденные, хрупкие и тонкие листочки, обильно смазанные защитной липкой смолой. Птицы казалось особенно этой весной, заливались, хвастаясь исполнением своих птичьих шлягеров. Переливистые трели были слышны с раннего утра и до позднего вечера, как в сольном, так и в хоровом исполнении. Но меня это не радует, потому что это музыкальное великолепие не для меня. Я еду в большом вагоне поезда, с белой табличкой на борту, на которой указан путь Барнаул – Москва. Я лежу на верхней твердой и узкой полке вагона и под стук железных колес смотрю на набегающие и пробегающие с ускорением мимо окна моего вагона, большие и маленькие города, поселки, ночные станции и в ярких огнях вокзалы.
Жадный и голодный поезд пожирал версту за верстой и лишь мелькающие полосатые столбы вдоль узкой и одинокой железной дороги отсчитывали его рацион калорий. Через мутное и грязное стекло окна было видно, как сменяются пейзажи, мелькают поля, реки, леса. Приоткрыв окно, я буквально пью как воду, свежий и теплый весенний воздух и считаю дни: три, два, один, до приезда в воинскую часть, где мне предстоит служить и жить два долгих года. Утешало одно, что на краевом призывном пункте во время медкомиссии мне предложили выбор, служить в морфлоте куда я шел в команде 140Б или перейти в другую команду и служить также в секретном подразделении, но под Москвой. Я долго не размышлял, вспомнил Крутихинского военкома и улыбнувшись, озвучил свое решение.

      По прибытии в Москву на перроне железнодорожного вокзала нас ждали тентованные армейские грузовые автомобили «ЗИЛ». В которые мы запрыгнули по команде и нас повезли в город Реутов, который находится от Москвы в шестнадцати километрах.

     В воинскую часть дивизии мы приехали под вечер. На улице было тихо и тепло. Со стороны Москвы доносился неумолкающий шум автострады. Дивизия произвела на меня яркое впечатление, этот военный городок был как настоящий город. Казармы располагались в девятиэтажных зданиях, каждое отдельно стоящее здание, — это отдельное воинское подразделение, в котором располагался полк, отдельный батальон или штаб части. Кругом асфальт, деревья, клумбы с цветами, абсолютная чистота, в общем шик и блеск. Я с удивлением смотрел как солдаты моют тротуар и асфальтированную дорогу с мылом. Все это было мне в диковинку. Нас строем сводили в баню, где быстро обстригли наголо, я посмотрел в зеркало, а из него на меня смотрел смеющимися глазами незнакомый и лысый молодой пацан, неужели это я? Потом нам дали десять минут на помывку, после чего выдали форму, сапоги, шеврон и пагоны, которые мы долго и не умело пришивали к своим гимнастеркам. Впервые намотав портянки на ноги и надев неуклюжие и тяжелые кирзовые сапоги, мы быстро простроились в строй, в четыре шеренги.

     Служить в Реутово мне нравилось, в том числе и тем, что военный городок был аккуратный, много зелени, множество клумб с цветами, кругом хирургическая чистота. Через военный городок не спеша проходили гражданские и мы, замерев рассматривали соблазнительные тела девчонок в летних, легких платьицах, их легкие походки, глаза, быстрые взгляды и улыбки, были как лечебный бальзам для наших солдатских душ.
   
     Казармы были большие, светлые и уютные. В коридорах на этажах были расстелены разноцветные тканные, ковровые дорожки. Солдатская столовая своим интерьером ничем не отличалась от какого-нибудь городского ресторана. На стенах были развешаны картины. Столовые приборы блестели своей чистотой. Жирное меню хвасталось своим разнообразием. Запахи пленили и напоминали о доме. Я помаленьку втягивался в армейскую жизнь, какие-то моменты мне даже стали нравится, как гласит солдатская мудрость, если что-то безобразно, но если оно однообразно, то уже не так и безобразно.
Первый месяц службы пролетел как будто корова языком слизала. Нам объявили, что по окончании второго месяца службы мы будем принимать воинскую присягу и станем солдатами с маленькими правами и большими обязанностями. Тот самый воинский долг, который нужно отдать Родине. На это торжество, желающие могут пригласить своих родственников.  Но это потом, а пока череда солдатских будней, день идет за днем.

     Где-то недели через две, в пятницу, я в очередной раз попал в суточный наряд дневальным по роте. Задача дневального наблюдать за оружейной комнатой, контролировать распорядок дня в казарме, следить за чистотой в подразделении и через каждые четыре часа на два часа заступать на пост у входной двери в роту, у тумбочки. Сутки на дежурстве были бессонные, но пролетели быстро. На следующий день в субботу наш наряд должен был смениться и идти отдыхать, но что-то пошло не так и нас молодых дневальных оставили еще на сутки. Дежурный по роте сержант конечно же сменился и пошел спать. Вторые сутки для нас были тяжкими, но все когда-то заканчивается, так закончилось и второе подряд суточное дежурство. Радовало то, что это была суббота, выходной день и офицеров в казарме кроме дежурного офицера в подразделении не было, поэтому сутки в общем-то были спокойные. Но два дня без сна и мой сослуживец заснул на тумбочки и нас автоматически в виде наказания, оставили в наряд еще и на следующие сутки, которые были уже третьими в нескончаемо длинном дежурстве. Третьи сутки были очень тяжелые и шли медленно. Я догадывался, что каторга утром закончиться еще до приезда офицеров в роту. И вот наступил понедельник, мы драили пол под ротой в надежде, что скоро нас сменит новый заступающий наряд, а мы наконец-то пойдем отдыхать. Я стою с засученными по локоть рукавами гимнастерки, под ногами ведро с водой, а в руках у меня мокрая и грязная тряпка. Ко мне подошел дежурный по роте сержант и сказал: «- … перемывай пол или я тебя оставлю дневальным на четвертые сутки». Я уставший и без полноценного сна уже трое суток, даже сначала и не понял, о чем идет речь и что он мне говорит, но мой внутренний волк молниеносно отреагировал на его слова ударом своей лапы по печени говорившего, отправив обмякшего сержанта на пол. Все кто был вокруг, замерли, до меня донеслись чьи-то испуганные и сложные эмоциональные переживания, умещенные в одно слово... Вся рота повисла на паузе в ожидании развития дальнейших событий. Когда сержант со стоном поднялся, держась одной рукой за свой правый бок, он на гнущихся ногах поковылял в канцелярию, в которой находился дежурный офицер по роте. Через минуту из канцелярии выскочил свирепый капитан Рыжков, рявкнул мне, «-…как фамилия солдат?». Еще через неделю я принял присягу, а через пару дней служба в понравившемся мне городе Реутов закончилась. Всех нарушителей дисциплины, спешно увозили на автобусах из г. Реутов в другие воинские части. Мой путь был в подмосковные леса, куда-то между ст. Ашукино и ст. Софрино. 
    
     Поздно вечером мы въехали в воинскую часть. Когда я выпрыгну из кунга автомобиля на землю, я как книголюб и прочитавший в множестве их понял, что сама жизнь — это лучший драматург. Осмотревшись, я увидел массивные железные ворота, через которые мы въехали на КПП части, выкрашенные в болотный цвет с нарисованными на них большими красными звездами. Территория воинской части была окружена высоким не менее трех метров в высоту сплошным бетонным забором, который тянулся в даль, определяя физические границы моей жизни на ближайших два года. По верх бетонных плит была натянута колючая проволока. «-… Опа». Невольно вырвалось у меня. «- … А, это точно воинская часть?».
      
    Воинская часть в г. Реутов и это воинская часть, они как диаметрально противоположные две крайности. Здесь вокруг, куда не глянь, грязь и бардак. И все это находится глубоко в лесу, среди болот. Через автопарк в расположение части мы брели в три шеренги по раскисшей глиняной дороге, чавкая сапогами. Грязная глина прилипала большими и тяжелыми комьями к сапогам, стараясь стянуть их с ног и всосать в свои глубины безвозвратно. Наконец-то показались низкие, одноэтажные казармы из старого, темно-красного кирпича. Мне пришла в голову мысль о том, что здесь наверняка в 1812 году располагался партизанский отряд Дениса Давыдова и именно из этих казарм, они делали свои набеги на наполеоновскую армию. К нам на встречу вышли из казарм любопытные и полураздетые старослужащие. Какой-то белобрысый боец, накручивая ремень себе на руку со смехом крикнул нам «… – вешайтесь салаги». Все аборигены захохотали. Когда нас завели в плохо освещенную, под гул и треск старых электрических ламп в казарму с низкими потолками, в глаза бросились маленькие окна в деревянных рамах. Под ногами скрипели давно не крашенные половые доски. Мне невольно вспомнился бородатый анекдот, когда два крокодила один слепой, но умеющий плавать, а другой одноглазый и плавать не умеющий, но знающий дорогу, решили поплыть к своим крокодилицам. Одноглазый сказал, я сяду на тебя, а ты поплывешь и когда я скажу, все ****.. приплыли, ты поздороваешься и скажешь: «- здравствуйте девочки». Так они и сделали, но проплывая через заросли густых кустов и камышей, одноглазый напоролся единственным глазом на ветку и сказал: «- ****.. приплыли» и второй крокодил тут же весело добавил: «- здравствуйте девочки».  Пройдя в глубь казармы, я невольно произнес: «- ****.. приплыли».
Нас построили в расположении казармы в длинном и узком коридоре, долго сверяли по списку и наконец последовала команда, разойдись. Сняв шинели и выстроившись у каптерки, нам выдали постельное белье и полотенца. Застелив койки, поступила команда отбой, и мы голодные легли спать.

    Утром в 6.00 по команде подъём, пошел отчет солдатских 730 дней, из них вычтем два месяца в Реутово и мне осталось служить 670 дней.
Подъем и зарядка в виде кросса протяженностью в шесть километров до станции Софрино и обратно, потом умывание и прием пищи в деревянном, старом и облезлом здании, над входной дверью которого висела наглая и крикливая вывеска, столовая. Первый завтрак в новой части меня озадачил. Когда мы расселись за длинные, деревянные столы, из расчета один стол на десять солдат, во главе стола, как и положено восседал старший стола – сержант «дед».  Дежурный офицер скомандовал, приступить к приему пищи и старший стола взял себе не стесняясь полную горсть сахара рафинада и несколько кусочков масла из тарелки и все это выложил себе на толстый кусок белого хлеба, а затем также сделали другие старослужащие. Нам молодым, ничего не осталось, кроме нескольких кусочков черного хлеба. Сержант по клички «Марс» довольный и сыто улыбаясь с полным ртом смотрел на нас. Я выводы сделал быстро и еще я подумал, что для кого-то ты может и бог войны - Марс, но для меня ты, читать наоборот – Срам. Мой внутренний волк смотрел на него внимательно и пристально, запоминая. Из столовой мы вышли голодные. Пацаны моего призыва робко переговаривались между собой. Я был зол и подумал, что если в этой воинской части изменилась парадигма и все считают, что так и должно быть, то я не все, я не человек команды, я сам по себе и я сделаю так, как я считаю правильно. Я внимательно наблюдал за теми, с кем мне предстоит теперь служить, с кем-то два месяца, а с кем-то от полугода до двух лет. Довольные жизнью и сытые «деды» ржали. Другие старослужащие были самоуверенные и наглые. Весенний, молодой призыв неуверенно переминался возле крыльца столовой в ожидании построения. Мой внутренний волк клацнул клыками.
   
     В обед, когда наша рота пришла в столовую и заняла свои места возле обеденных столов. Прозвучала команда сесть и приступить к приему пищи, я дождался, когда старший стола взял себе сахар и белый хлеб с маслом, а так как я сидел вторым после него, то следующая очередь брать продукты по уставу была моя и я по этому праву взял свое, но только вперед всех «дедов» и других старослужащих. «Деды» аж присвистнули от такой наглости. В остальном все повторилось, как и утром. Весь мой призыв выходил из столовой голодный, кроме меня. Ко мне подошел какой-то ефрейтор из моей роты, которого я видел в первые и сказал мне, что если я еще раз так сделаю и оставлю «дедушек» без сахара и масла, то меня покалечат и отправят в санчасть лечиться. Так как мы уже строились на плацу, я не успел ему ничего ответить. 
             
     Рота строевым шагом чеканя подошвами о плац, направилась к казарме. Я шел в строю и размышлял, ну почему так получается всегда со мной. Почему другие как-то живут спокойно, а со мной постоянно, что-то происходит. В Реутово чуть в дисбат не уехал, хорошо, что ситуация случилась до принятия присяги. И в этой части я служу только второй день, а уже конфликт с «дедами». Дошагав до казармы, мы были распущены на послеобеденный, тридцатиминутный отдых. К этому времени я подвел для себя короткий и не утешительный итог, у меня получилось в остатке, что я прослужил два месяца, а впереди еще двадцать два месяца службы и мне даже интересно, что они мне еще принесут? Я подумал – подумал и решил, больше никуда не лезть и с сегодняшнего дня, жить ниже травы и тише воды, так как очень хочется вернуться до… Но не успел я полностью озвучить принятое свое решение, как мой внутренний, подросший волчонок стал пристально вглядываться в толпу одинаковый фигур, выискивая того самого ефрейтора. Сто человек одетых в однообразную форму, одного цвета, одного фасона, все лысые и одного возраста. Мой волк сканировал пристальным взглядом всех. Цель быстро обнаружилась, ефрейтор стоял в окружении своего призыва в курилки, они спокойно курили, и он что-то им рассказывал, все смеялись, возможно речь шла обо мне. Я пошел к ним, подойдя к ефрейтору в плотную, я за рукав гимнастерки развернул его к себе, в его глазах промелькнули сначала растерянность, потом удивление и страх. Наклонившись к его уху, я тихо пообещал ему, что если он ко мне еще хоть раз подойдет, то я ему своим пальчиком, глазик выдавлю. Он от меня отпрянул и быстро куда-то ушел. Стоявшие рядом с ним бойцы растеряно переглядывались. Ко мне подошел паренек, в его лице я не заметил ничего угрожающего для меня. По его виду, по расстёгнутому крючку и пуговице на воротнике гимнастерки и свободно весящему солдатскому ремню на животе, я решил, что он отслужил как минимум год. Он сказал мне, что я зря лезу на рожон и скорее всего за мной сейчас придут и уведут на ЛРВ. Я спросил, а что такое ЛРВ? Он мне расшифровал, — это лесопильная рама войсковая, там бревна распиливают на доски и другой пиломатериал для нужд части. Там же постоянно гасятся старослужащие, ну и порой развлекаются тем, что молодых солдат привязывают к бревну, бревно подается в раму, где закреплены пилы, бревно по рельсам движется к пилам распиливаясь на доски, а привязанный к бревну человек пугается и становятся образцовым солдатом.

    Через несколько минут ко мне подошли два бойца и сказали, что меня «дедушки» ждут на ЛРВ. Я подумал, что тот парень как в воду смотрел и не раздумывая пошел к ЛРВ. Подойдя к сплошному двухметровому, дощатому забору я заметил калитку. Я потянул ее за скобу, и она тяжелая со скрипом открылась. Задержавшись в проеме калитки я рассматривал представившуюся мне картину, двух «дедов» сидящих на больших бревнах в расстёгнутых гимнастерках, их ремни лежали у них на коленях, третий боец стоял поодаль от них в дверях сарая в майке и штанах, босиком, а четвертый раздетый по пояс ходил по поляне и разминался, я подумал, что он наверное самый лютый боец, если ему предоставили главную роль. Из них он был самый здоровый, мускулистый и на его лице не было ни то, что печати интеллекта, а даже следа от этой печати, она никогда не касалась и не пачкала собой его чела. Я еще некоторое время стоял в проеме и смотрел на них, а они на меня. Потом уже, где-то через месяц я узнал, что они удивились тому, что я пришел сам и пришел один. А, пока они разглядывали меня, а я их. Тот, что был в центре на поляне стал со зверским лицом демонстрировать свой бой с предполагаемым противником, видимо с целью окончательно меня напугать и показать неотвратимость моего избиения. Но эффект был обратный, я облегчённо улыбнулся, так как понял, что он ничего не умеет, он просто неуклюжий качек. И если они сразу на меня толпой не кинутся, у меня есть шанс. Как говорится ввяжемся в драку, а там посмотрим. Когда не знаешь, что делать, делай шаг в перед. Мы с моим волком переглянулись, я криво ухмыльнулся, а он зло клацнул зубами. Я сделал шаг вперед и за мной со стуком захлопнулась большая и тяжелая калитка.
    
     Продолжение следует.