Завод

  Воскресенье отличалось от остальных дней недели особой утренней тишиной. Долгой, в осенне-зимние дни тусклой (если посмотреть в окно, то светящихся окон почти нет), тянущейся почти до середины дня. Будто люди были так измучены  рабочей неделей, что никак не могли проснуться, оторвать себя от кроватей и начать жить в бодрствовании: завтракать, убирать жильё, делать что-то ещё (это опять же, если смотреть на соседние дома из окна), не могли выходить из помещений на улицу. Просто так, с собаками, в магазин… Нет. Тишина и серый цвет неба.
«Чем нужно заниматься, чтобы жизнь иссякла?» - думал Токарев, страдающий изматывающей тело бессонницей и иссушающей душу тоской. «Душа», во всяком случае, собственная казалась Токареву неким похожим на плющ растением, оплетающим позвоночник, кости, мускулатуру и нуждающимся в частом, обильном поливе питательным раствором. Если её не поливать, она чахнет, деревенеет, скручивает листья, лишая плоть бодрости и подвижности. Плоть, плот («плоть» без мягкого знака), выброшенный на берег обмелевшей реки…
Ничего. Никого. Никакой реакции… Реакция должна возникать на вывоз мусора, чем по прихоти или глупости кабинетных руководителей занимались в восемь утра. Помойка находилась вне поля оконного зрения, но что на ней происходило, звучало во всеуслышанье: рёв машины, гудение поднимающих механизмов, грохот и скрип пустых баков, вперемешку с голосами водителя и дворничихи. 
Токареву казалось, что звуки с помойки слышит он один. С пяти утра неспящий (а спал ли, вообще?), но лежащий. Лежащий в усталости. Такой, что нет желания это унылое лежание скрасить хотя бы чтением. Книга рядом на стуле: протяни руку -возьмёшь, бра над головой: дёрни шнурок - загорится. Но не хочется ни дёргать, ни читать. Когда-то начал, но потом застрял на середине, хотя давший «Эру милосердия» приятель Колесов убеждал, что не оторваться. Да, не отрывается. Но от стула.
Подняться заставляет нужда в уборной. Потом глотнуть воды и постоять у окна – как там? Там никак. Туманная тишина, сквозь которую проглядывают мёртвые окна (лучше, «впадины») соседнего дома.
Токарев жил с мамой. Была и бабушка в деревне, пишущая ему письма о том, как сохранять здоровье: не курить, не увлекаться спиртным, делать по утрам зарядку, обязательно открывать на ночь форточку и больше сладкого. Глюкоза полезна для мозга. Но сахар лучше заменять вареньем. Скучная, однообразная писанина. Кислые, совершенно несладкие деревенские варенья – красная смородина, крыжовник, брусника с яблоками.
Токарев «вставал», когда на кухне появлялась мама. Пока он нехотя мылся, она под бодрое звучание «С добрым утром», варила им кашу и делала в кастрюльке кофе с молоком. После еды мама садилась «путешествовать». То есть, смотреть передачу «Вокруг Света за восемьдесят минут», удивляясь тамошнему яркому существованию, к которому увядающий душой Токарев был равнодушен. Последнее время он был равнодушен ко всему. Даже к тому, что завтра ему идти на завод. Ну и что? 
Чтобы не слышать комментирующий сюжеты противный голос ведущего, Токарев из квартиры уходил. Ушёл, поскольку речь идёт о двух днях его жизни. О сегодня и завтра. Завтра будет 16 маября - день визита. Вот и полгода миновало. А быстро или медленно, сейчас непонятно.
Токарев решил идти (плестись) в парк. Но не по проспекту Кирова, а по набережной: столетний гранит парапета, такие же рябые плиты, по которым, не оставив следов, ступали миллионы анонимов; пахнущая свежестью широкая, в любую погоду блестящая вода, непременные чайки, на той стороне неровная линия парковых деревьев и возвышающийся над ней полукруг Колеса обозрения. А можно так: вода – тягучие дни и недели, чайки – быстротечные секунды и минуты, абсолютно ни на что не влияющие. Или иначе: река – это жизнь, её осмысление, птицы – желания и увлечения. Чтение, рисование, походы в кино, музеи, свидания с Иголкиной.
Река была бежево-мутной. Словно не река, а пахнущий нечистотами канализационный сток. Чайки куда-то делись, оставив на глыбах парапета белые мазки своих кишечных выделений. Парк на том берегу скрывал серый туман, которого не хватило на Колесо обозрения, казавшееся в эти промозглые минуты непонятной конструкцией, никакого отношения к веселью и развлечению не имеющей.
На мосту стоял человек с удочкой, никак не сочетавшейся с длинным пальто и шляпой.  Токареву рыбак показался восковым – скрюченная над перилами фигура, жёлтая кожа на худом, не имеющем выражения лице. Зачем он здесь стоит, и как долго? А зачем Токарев идёт парк? И зачем себя об этом спрашивать?
Сырой гравий неприятно хрустел под ногами, и Токарев, дойдя до бывшей клумбы (теперь чёрная, гигантская земляная язва) со скульптурой бронзового атлета в центре, о своей прогулке в парк пожалел – всюду тоска. Усилившаяся при виде жухлых, некогда пёстрых парковых лужаек, призванных поддерживать иллюзию «загорода», вольной природы.
Когда Токарев оказался у качелей и прочих подвижных забав, подул ветер, отчего качели начали скрипеть. Так будет, когда человечество вымрет – скрип, скрежет железа, шелест сухих листьев, и никого, кто бы от этого страдал.
На обратном пути Токарев позвонил Иголкиной. Желания разговаривать с ней не было, но раздражали лежащие в кармане плаща две копейки, которых касались пальцы.
Стекло в телефонной будке имело трещину в виде молнии, под ногами валялись окурки.
Долго не подходили, и Токарев уже собрался повесить трубку, но откликнулись. Мама Иголкиной. Бодро, громко-приветливо:
-Алло. Я вас слушаю, алло!
-Таню можно?
-Это Игорь?
-Да.
-Здравствуйте, Игорь, сейчас. Танюша! Тебе Игорёк звонит, иди скорее!
Иголкина шила себе новую юбку. И ещё она вчера ездила в гости к Сидоренко слушать пластинку польских «Скальдов». На стерео.
-Да. Да. Да, - сухо отвечал Токарев.
-Когда тебе? – спросила Иголкина, поняв.
-Завтра.
-А мне, слава богу, ещё не скоро. Потом позвони, я буду ждать.
-Ладно…
Ненужный разговор избавил Токарева от монетки, но сразу возник новый повод для нервозности – заморосил дождь. Мелкий, косой, противно касающийся лица и ушей.  Но на трамвай Токарев не сел – пусть! Пусть он промокнет, замёрзнет окончательно (а разве сейчас не «окончательно»?), ещё больше устанет и тогда, может быть, нормально поспит.
Да, так и получилось. Войдя в квартиру, Токарев начал зевать, а после душа почувствовал, что ещё немного, и он, не добравшись до тахты, отключится.
Сон был тяжёлый. Токареву снился глубокий кафельный бассейн, на дне которого он очутился. Воды в бассейне не было, не было лесенок-сходней. Зато были высокие стенки, скользкие от грязи, оставшейся на матовом от слоя слизи голубом кафеле.
Проснулся Токарев в сумерки. Печальный и утомлённый от лежания на боку. В комнате пахло жареным – мама готовила котлеты на неделю. Действие, ставшее для неё ритуалом. Для Токарева мукой. Эта масляная вонь.
На ужин макароны и они. Она, самая маленькая и не такая бурая от «поджаристой» корки, котлета.
Потом Токарев мыл посуду, стараясь с помощью рук отвлечься от чувств. От смешанного с безразличием (такое сочетание) опасения, что сегодня ночью уже не сомкнет глаз наверняка. Во-первых, днём поспал, во-вторых, завтра на завод.
***
Нет, он спал. Ворочался и вздыхал до начала третьего, но спал, ничего при этом не видя – миг, и семь утра по звенящему будильнику!
Медленно чистил зубы, медленно мылся, медленно пил чай с маковой плетёнкой, покрытой толстым слоем «Виолы».
Потом, не слушая напутствий мамы, гладил брюки и гуталинил ботинки, удивляясь тому, что при полной апатии озабочен своим внешним видом. 
Из дому Токарев вышел в половину девятого: холодно, пасмурно, ветрено. На трамвайной остановке оказался без двадцати. В трамвай залез без пяти. Ему к десяти, ещё час.
Народ, набившийся в трамвае, схлынул на остановке «Обувная фабрика», и до места назначения Токарев сидел. И даже у окна, наблюдая за машинами, автобусами и людьми, казавшимися ему несчастными.
У кабинета Токарев был без десяти десять. Рядом сидел усатый седой старик, но оказалось, что просто сидел, ожидая вызова на рентген, возле дверей которого дивана не имелось. 
Волнения не было, было желание, чтобы поликлиника как можно скорее закончилась, и Токарев снова оказался бы на улице.
В десять он постучал и услышал мужское:
-Войдите.
Вместо доктора Лазаревой за столом сидел незнакомый Токареву   чернявый дядька с большим, блестящим от люстры лбом. 
-Присаживайтесь (кивнул на стул перед столом), я сейчас.
Дописав и отодвинув чью-то карточку, посмотрел на Токарева.
-Токарев? Игорь Андреевич?
-Да.
-Последний раз когда нас посещали?
-Полгода назад. Как и положено.
-Что-то вид у вас… Впрочем, неважно. Алкоголь накануне не употребляли?
-Нет.
-Хорошо. Двухчасовой перерыв в курении?
-Не курю.
-Замечательно!
-Близость? Хотя, какая близость.
-Нет.
-Прошу в процедурную. И сразу до пояса раздевайтесь. За ширмой.
-Я знаю.
-Тогда обойдёмся без формальной болтовни.
В смежной с кабинетом процедурной сидела сестра. Имя её Токарев знал – Надя. Когда Токарев обнажился, она помогла ему лечь на живот и подложила под грудь холодную жёсткую подушку в брезентовой наволочке. Она же, пока доктор натягивал перчатки, включала многоламповый хирургический светильник. Затем встала у шкафчика с инструментами. Токарев закрыл глаза.
-Так, что у тут у нас…
Докторские резиновые пальцы коснулись затылка Токарева.
-Что же это вы, Игорь Алексееви… Андреевич, за отверстием должным образом не следите?  Плохо. Так ведь и зарасти может. Придётся чистить. Надя, дайте мне тампон, новокаин, перекись и отоскоп.
Зазвенело, металлически стукнуло, и через минуту под сосредоточенное сопение доктора в затылок Токареву (у самого основания черепа) влезла мягкая плотность. Затем стало жечь… Затем Токарев перестал что-либо чувствовать.
-Так… Хорошо. Теперь можно. Надя, камфорное масло и ключ.
- Трёхсантиметровый?
-Нет, здесь утолщения на коже.  Дайте три с половиной. Спасибо.
-Теперь, Игорь Алексеевич, вдохните и задержите дыхание.
Чувствуя, как плоско надувается прижатая весом грудь, Токарев вздохнул и замер. Чтобы безболезненно ощутить (и представить), как под небольшим наклоном в мозг проникает ключ и, попав точно на механизм завода, делает несколько осторожных вращений по часовой стрелке…
-Замечательно!
Снова металлически звякнуло.
-Держите, Надя. А вы, Токарев, можете вставать и одеваться.
«Отличный мужик! – думал Токарев, натягивая майку и слыша, как доктор моет руки. – Мастер! И Надя очень приятная. Мне она нравится. Но Таня больше. Я Таню люблю. И мы, наверно, поженимся. Отличный это новый доктор!»
-Как самочувствие? - весело спросил дядька, когда Токарев снова сел перед ним в кабинете.
Токарев широко улыбнулся и вместо ответа сделал рукой (большим пальцем) «Во!»
-Так и должно быть. А вы не забывайте о гигиене скважины и упражнениях для шеи. Раз в три дня вазелин, ежемесячная стрижка волос, регулярная гимнастика шейных мышц. Сегодня спите на боку. И ни в коем случае не чешите отверстие, оно может зудеть.  Всего хорошего. Ровно через шесть месяцев жду вас снова. 
-Спасибо вам, доктор! Огромное спасибо! До свидания!
Выйдя из поликлиники, Токарев снял надетый в гардеробе плащ – сияло солнце, бросая свои лучи на густую листву тополей и на ещё не высохшие после поливки лужи. Золотого солнечного света с избытком хватало на небо, оно стало голубым, и нежная голубизна из-за редких, не имеющих веса перламутровых облаков казалась бездонной. Под облаками белоснежными лоскутами беззаботно порхали голуби.
Теплый, пахнущий флоксами (или гиацинтами, Токарев в цветах не разбирался) ветер шевелил разноцветные газоны и наполнял грудь счастьем. 
-Эх! И жизнь хороша, и жить хорошо. До чего ж замечательно жить! -  воскликнул Токарев и поднял руку почесать затылок. Но вовремя одумался.

04.04.