Нить-судьбинушка

Скрюченными от артрита и прожитых лет пальцами одной руки тянула бабка Мотя из кудели прядь. Привычным, отточенным движением другой крутила ручное веретено. Оно оживало — послушно вращалось, подхватывая шерстяную пряжу и скручивая в ровную, упругую нить.  Она глядела на вращающееся веретено, и мысли её начинали кружиться в замысловатом танце, тянуться вдаль, туда, в далёкое прошлое.

Каждое движение рук, каждый оборот веретена пробуждали воспоминания: одно цеплялось за другое, сплеталось с третьим, разворачивалось, раскручивалось, словно распутывая картины прожитых лет…

…Просыпалась она рано.  Едва первый луч солнца коснётся горизонта, окрасив нежно-абрикосовым цветом тонкую, едва видимую полоску рассвета, а она уже открыла глаза: вставать пора. Привычка выработалась годами, да не отпускает.
Вот и нынче, надев поверх ситцевой сорочки, в которой спала, фланелевое платье, бывшее когда-то фиолетовым, с яркими цветочками, а теперь выцветшее от времени, многократных стирок и кубанского солнца. Натянула на ноги хлопчатобумажные чулки, закрепив вверху резинками, чтобы не сползали, и затем шерстяные носки.

Жиденькие седые волосы, заплетенные в тощую, как она сама, косичку, скрученную сзади в кружок и завязанную ленточкой, покрыла беленьким ситцевым платочком, завязав на узел под подбородком сморщенного, как сушёная груша, лица с когда-то голубыми, теперь почти бесцветными, безрадостными, как и её нынешняя жизнь, глазами.

В холодное время года поверх косынки надевала тёплый шерстяной тканный платок. Коричневый, с белыми полосами и бахромой по краям. Сколько лет платку, и сама уже не помнила. Непритязательная к одежде, экономя каждую копеечку, не покупала ничего лишнего, штопала, латала… Но на дворе ранняя осень, платок ещё ни к чему.

Бабка Мотя, занятая своими мыслями, встрепенулась: живность накормить же надо. Трижды перекрестившись на образа, что стояли в красном углу, поблагодарила Бога за ещё одно утро, которое тот ей подарил, подвязалась фартуком, в кармане которого хранила ключи от дома, летней кухни и сараев. Накинув тёплый жилет на ватной подкладке, сунула ноги в галоши и, шаркая, отправилась на улицу.

Невысокая, сгорбленная временем и тяжёлой работой в колхозе, от чего становится еще ниже, живёт одна с тех самых пор, как похоронила мужа своего Фёдора. Девять лет назад это было. Дед Фёдор хоть и старше жены на восемь годков, но до последнего, пока не слёг, управлялся по хозяйству.  А теперь всё самой приходится…

Характер у бабки Моти строптивый: всё по её должно было быть, из-за чего часто ссорилась с мужем, а иногда и получала от него за вредность. С соседями почти не общалась. Если они и пытались с ней поговорить, она поджимала губы, кривилась и, произнеся несколько ничего не значащих фраз, уходила восвояси. А уж если обидится на кого из соседей, то надолго, или навсегда. Вон как с Нюськой больше двадцати лет не общается. Поругались. А из-за чего уж и не помнит, но ненавидит она соседку, и всё тут.

Разговаривала в основном с псом да курами, а большей частью сама с собой, обсуждая соседей да детей, которые жили отдельно.

Пёс Буян закрутился на одном месте, едва увидев хозяйку.

— Гав, — коротко бросил он и радостно завилял своим хвостом-колёсиком, прыгая возле бабки.
— Тише ты, распрыгался, як скаженный. С ног сшибёшь! — ласково проворчала она.
— Гав, гав, — ответил пёс, словно спрашивая: «Ну, как ты? Как ночь провела?»
— Плохо нынче спала, — как будто поняв Буяна, стала рассказывать она. — Федьку во сне видела. Интересовался как дела у меня, скоро ли к нему собираюсь. Не знаю, как Бог распорядится. Спрашивал про тебя, живой ли.
Пёс притих, прислушиваясь к рассказу бабки Моти.
— Просил тебя не бросать одного, если что пристроить к кому-нибудь из родни.

Буян, чёрный пёс неизвестной породы, попал к ним случайно. Дед как-то пошёл на реку, глядь, а в воде щенок барахтается. Маленький. Недавно глазки открыл. Он визжал и смотрел на деда так, словно умоляя спасти едва родившуюся божью тварь от гибели, на которую её обрекли жестокие люди.  Пожалел щенка дед Фёдор, вытащил из воды, сунул себе за пазуху и засеменил домой скорее — обогреть, накормить мальца надо бы. Так и вырастили, молоком поначалу, потом тюрей кормили, пока подрос.

Пёс не забыл доброты и всегда ластился к хозяину, пока тот жив был. Хозяйка же строгая, покрикивала на него. Как деда не стало, изменилась, ласковей с Буяном обходится, разговаривает, рассказывает свои небольшие новости. Вот и сейчас поделилась сном.

Она потрепала его по загривку, взяла миску и направилась в летнюю кухню за собачьей едой.

— Покормлю тебя, да пойду по делам. Погода нынче хорошая, — бормотала она, шаркая по двору ногами, — надо кукурузки наломать курочкам, созрела уж. Да картошечки подкопать не мешало бы, тебе наварить, да и себе тоже.

Пёс уже не слышал её ворчанья, он метался по двору, гремя цепью, закреплённой на проволоке, гоняя курей, выскочивших из сарая на голос хозяйки.

— Урожай нынче не ахти какой, по весне град побил рассаду, что выжило — то и будет, — продолжая уже разговор сама с собой, бормотала бабка. — Да, даст Бог, выживем….

Псу Буяну вылила в миску остатки вчерашней еды, да чуть хлебца покрошила.

— Ешь, пустобрёх. Толку-то от тебя. Лаешь почём зря, охраны никакой, — совсем не строго проворчала хозяйка.

В деревянном корыте рубкой из старой обрезанной лопаты измельчила кабачок и разбросала по земле. Это курам, пусть едят. Смотришь, какое яичко снесут. Туда же раскидала немного пшеницы. Кур нынче немного — десяток, да пару петушков. Половина к зиме на мясо пойдёт.

Закончив кормёжку, вошла в кухню, присела у стола, погладила выскобленные добела, словно лаковые, блестящие доски столешницы, окинула взглядом знакомую и ныне пустую хату. Сколько же ей лет? Строили, как сошлись с дедом. Она и по сей день покрыта соломой. Не протекает, и ладно. Кухня с русской печью, да комната с маленькими оконцами на две стороны. Мебели-то осталось: стол да полати, на которых ныне ставит кастрюли, деревянное корыто с тестом, когда хлеб печёт или куличи.

Полы глиняные. Их она к Пасхе мажет разведённой жидкой глиной. Тяжело уже, но надо. Положено так. Встаёт на колени и на четвереньках ползает по полу, размазывая рукой зачерпнутую из ведра жижу. А от Пасхи до Пасхи лишь веником подметает, сорго сама и вырастила, и веники навязала. Только когда это было…

— Ой, чего же я тут расселась, — засуетилась бабка Мотя. — Солнце уж скоро в зените будет, хотела же по холодку пойти картошку копать.

Она вытерла уголком платочка свой беззубый рот, словно смахнула с губ невысказанные вслух слова, и пошла в сарай за велосипедом.  Положила на раму пару пустых мешков, прикрутила лопату и отправилась в огород, катя велосипед рядом.

Этот немудрёный транспорт был мужа. Дед Фёдор ездил на нём в ближайший магазин или в центр станицы за продуктами. Теперь велосипед стоял без дела. Лишь изредка бабка Мотя использовала его, чтобы привезти что-нибудь с огорода.

Огород находился в десяти минутах ходьбы от дома, ближе к реке. И чуть дальше на поле были нарезаны грядки, где росли тыквы, кабаки, кукуруза… Это всё для птиц корм будет.

С картошкой провозилась долго. Да она и не спешила никуда. Кто её дома ждёт, разве что куры да пёс Буян. Они сыты.

Воткнёт лопату в землю, ковырнёт, вывернув картошку наружу, потом встанет на колени и собирает. Накопала четыре ведра, разделила на два мешка, в каждый по два ведра. Один мешок взгромоздила на велосипед, перекинув через рамку, как вьючные мешки верблюдам, и покатила, семеня рядом. Сгрузила мешок во дворе, пошла за вторым. Рассыпала картошку на траве, пусть просохнет.

Умаялась. Куда уже в её годы так трудиться! Ничего, потихоньку картошку выкопает и перевезёт. Садила-то нынче немного, на одну.

Переведя дух, поела, прилегла в доме на кровати. Не заметила, как сон сморил.
Отдохнув, опять покормила кур, Буяна, перекусила молоком да хлебом. Вот и все дела на сегодня переделала. Можно за прядение усаживаться.

Прежде чем начать прясть — кудель надо приготовить. Бабка Мотя достала овечью шерсть, заранее выстиранную, вытрепанную. Она ловко отрывала от руна небольшие кусочки, руками растягивала их, теребила, удаляя попадающиеся грубые ворсины, и складывала один распушённый клочок на другой. Здесь нужно особо следить, чтобы волокна располагались в одном направлении. Тогда и прясть будет легче, и нить получится крепкая, ровная.
 
Бабка Мотя посмотрела на подготовленную кудель. Пожалуй, хватит. Много заготавливать не стоит, не успеет к ночи выработать. А оставлять нельзя. Ночью нечисть придёт, всю кудель запутает, значит, и судьбу перемешает, тяжко будет. Так бабушка сказывала...

Прялки у бабки Моти нет. Она привыкла за всю жизнь без прялки управляться. Старое, вытесанное дедом Фёдором из ветки дуба, веретено есть. Бабушка учила, что веретено должно быть либо из липы — она наполняет нить светлыми эмоциями, окружает любовью и добросердечием, либо из дуба — он пряже здоровье передаёт.
Можно, конечно, и из берёзы, но эти лучше, особой волшебной силой обладают.

Нельзя брать чужое веретено, чтобы все неприятности хозяйки себе не притянуть. И давать другим тоже не следует. С детства запомнила бабка Мотя эти наставления. Берегла веретено, никому не давала, на ночь убирала в шкаф, где клубки пряжи да шерсть хранила, подальше от посторонних глаз…

Она скрутила в рулон кудель, придавила небольшим чугунным утюгом. Затем привычными движениями подхватила край кудели, ловко вытянула тонкую длинную прядь, крутанув её пальцами. И вот уже появилась нить. Привязала кончик её к веретену, левой рукой тянет волокна, а правой крутит веретено, скручивая нить…

… Родилась Мотя на Украине. В детстве успела окончить двухклассное обучение в церковно-приходской школе. Оно длилось три года. Дальше обучаться надо было в городе, в сёлах были только такие школы. Хоть и училась Мотя хорошо, не было возможности отправить в город. Да и ни к чему оно девчатам, так считали родители. Пусть лучше по дому помогает.

А ей так хотелось учиться! Обучение легко давалось, память была цепкая. Она и по сей день прекрасно помнит некоторые стихи, которым учили в школе.
Рассказала как-то внукам, те удивились. Думали, коль бабушка полуграмотная, так и стихи не знает.

Пришло время — выдали Мотю замуж. Мужа она не любила, да и он её не особо жаловал. Родители сговорились, а куда уж молодым было деваться. Жили как все — трудились в колхозе, получая трудодни. Частенько ругались. Мотя в ссоре никогда не уступала, непокорная была, за что попадалась под горячую руку мужа, битая была не раз.

Муж умер рано, осталась она с дочкой Анькой одна. В тридцатые годы многие покинули Украину в поисках лучшей доли. Брат младший ещё раньше обосновался на Кубани, позвал и Мотю. Та приехала. Устроилась работать в колхоз. Там же трудился учётчиком Фёдор. Тоже вдовый. Поехал в 1933 году искать, где заработать, чтобы семью прокормить, вернулся, а семьи и нет, померли все от голода и болезни. Сосватали её Фёдору. Она не возражала. Тяжело в доме без мужика.

Любовь? Да какая там любовь! Сошлись две одинокие души. Теплее вместе, и то хорошо…

Любила ли она кого? Наверное. Своей особенной, не показываемой на людях, любовью. Не приласкает, не поцелует детей и внуков, но переживает за каждого всем сердцем…

Бабка Мотя осмотрела кудель, проверила нить. Вроде всё в порядке. Всем премудростям прядения её обучала мать. Говорила, если нить ровная будет, так и жизнь у девки сложится спокойная, счастливая. А если буграми напрясть жизнь у пряхи не сложится, неровная, тяжёлая будет. Вот и старалась она сызмальства ровную нить прясть. Только мало помогло. Видимо, где-то проглядела. И узлов, и неровностей на долю много пришлось.

В станице живут две дочери, да много ли от них помощи. Обе работают, у обеих дети, хозяйство, огороды. Без этого никак не прожить, в магазинах особо не накупишься, да и ассортимент там небольшой. Много продуктов не завозят, знают, что берут хлеб, сахар да конфеты в основном. 

Веркин муж вон строиться надумал, второй дом ставить, этот маловат стал — дети выросли. Не сегодня-завтра Генка женится, а Сергей перед службой в армии привёл молодую, да уж и дитя народилось.

Анька одна, без мужика дочь тянет, тоже хватает забот. Ещё затемно уходит в колхоз и до обеда на полях трудится. Та ещё работка: то буряки или подсолнечник садить, то полоть их под солнцепёком. Домой приходит — спину разогнуть не может.
Ещё две дочери и сын, на которого вся надежда была, уехали из станицы за длинным рублём. Работы-то особой здесь нет, в колхоз не захотели идти. Ну, как говорится, у каждого своя дорога.

Мотя, а по паспорту Матрёна Ефимовна, всю жизнь в колхозе трудилась, на полях. Сгорбилась там с тяпкой из года в год. Какую-никакую, а пенсию заработала — 20 рублей. Фёдор-то чуть поболее получал — 28. Сын, правда, ежемесячно присылал по 25 рублей. Ему это не много, а им подспорье.

Ежегодно правление колхоза трудодни им начисляло. В прошлом году два центнера пшеницы и столько же семечек вышло на одну. А с дедом в два раза больше бы получилось. Сколько в этом году выдадут? Всё от доходов колхоза зависеть будет, от сданного урожая.

Часть пшеницы, как обычно, оставила в колхозе в обмен на талоны. Потом весь год по этим талонам хлеб получать можно. Раньше-то сама пекла. Пышные, ароматные поляницы получались. Нажмёшь сверху посильнее — хлебина сжимается, а отпустишь — словно и не трогал, опять форму свою приобретает. Неделю мягкие оставались. А теперь одной много ли того хлебушка надо…

Вторую часть пшеницы разделила пополам и получила в колхозной мельнице по полцентнера муки да зерна. Семечки на маслобойню свезли, взамен привезли свежее подсолнечное масло. Душистое! Хоть в салат добавь, хоть на хлеб намажь — всё вкусно…

Бабка Мотя намотала на веретено спряденную и скрученную нить, закрепила её за гвоздик-крючок, что прибит к пяточке веретена, чтобы не размоталась, и продолжила работу. Считается, что пряха, создавая нить, вплетает в неё все свои надежды и мечты. Да какие уж мечты нынче? Жизнь почти прожита. Одна надежда, что у детей и внуков всё хорошо будет.

Из родни в станице кроме дочерей были ещё две сестры Фёдора. Раньше общались, в гости ходили, а как помер брат, так и забыли про Мотьку. Да она их и не винит — обе тоже уж не молодые, её годов. Ходить далеко тяжело.

Бабка Мотя вздохнула, вспоминая мужа. Грустно одной в большом доме. Его строили они вдвоём. Сын, единственный и самый младший, в армию ушёл служить, вот к его возвращению и спешили завершить. Приедет, женится, будет ему дом…

Кудель постепенно уменьшалась в объёме, на веретено всё больше и больше наматывалось пряжи. Сколько же её на своём веку напряла она! И тонкой — для свитеров и кофт, и потолще — на носки и варежки. Всё сама пряла, сматывала в клубки и вязала: себе, Фёдору, детям.

Дочерей обучала и прясть, и вязать. Старшие всему научились, а младшие не хотели познавать вязание. Все смеялись: «Выйдем замуж за богатых, в магазине купим». Так и вышло…

Она оглядела комнату, остановила взгляд на висящих на стене фотографиях. Этот дом новый, большой. А жить-то в нём и некому. Дети все выросли в хате, что теперь летней кухней служит.

Много событий, и горьких, и радостных, прошло в хате. Больше горьких. Сначала оправлялись от голода тридцатых, потом война пришла, Фёдора на фронт забрали.
Бабка Мотя вспомнила, как тяжело было все годы войны — в колхозе трудились от зари до зари не разгибая спины, а дома детишки.

До войны родились у них с Фёдором две дочки, да Мотина третья. А ещё отыскалась одна дочь Фёдора, оказывается, её в детдом отправили, когда мать умерла, а куда — и не знал никто. Но нашлась, съездил Фёдор, привёз дочь к себе. Мотьку-то никто и не спросил, нужна ли она. Он вообще мало спрашивал её мнения, всё сам решал. Мотька молчала, а в душе копила обиду. Куда ей деваться было? И сколько этой обиды накопилось, не счесть.

Ещё одна дочь, пятая по счёту, родилась уже после того, как муж воевать ушёл. Младшенькую с собой приходилось брать, кормить же надо. Остальные сами себе, друг друга поддерживали как могли.

Последнюю крошку детям отдавала, сама лишний раз не съест. И не жаловалась никому. Да и некому. Брат в другой станице живёт, с Кубани на Ставрополье перебрался с семьёй. Там тесть с тёщей проживали, сманили. Подруг не завела, на работе не хотела ни с кем обсуждать, да и что было обсуждать? Долю горькую солдатки? Так все такие были, а кто уж и овдоветь успел. Все крапиву да лебеду варили, чтобы выжить.

Вернулся муж, вроде всё налаживаться начало. И опять голодно. Через два года после войны сын Гришка родился, дали в колхозе какие-то продукты в честь рождения, это спасло на некоторое время.

Пшеница поспела. Мотя в поле работала, а дома шестеро детей, трое из которых маленькие, включая сына-грудничка. Не выдержала, унесла в кармане фартука пару жменей зерна, чтобы малышей подкормить. Вроде как никто и не видел, а вот пришла к ним в хату милиция.

— Отдавайте, — говорят, — зерно сами, а то будем всю хату обыскивать.
— Так ведь нет у нас ничего, — отвечает Мотя.
— Дяденьки, мама вон там, за столом сховала зерно, — заявляет младшая дочь. Что с неё взять, с пятилетки. Она и не поняла, чем это может обернуться.
— Мотьку не трогайте, это я взял, — заявил Фёдор.
Разве мог он оставить маленьких детей без матери!
Дальше был суд. Много Фёдору не дали, но вот воинских наград лишили.
— Ну и пусть, зато все дети живы, потому что с матерью остались, — поговаривал потом Фёдор…

Бабка Мотя вздохнула. Грустно одной в большом доме. Вновь вспомнилось, как дом этот строили. Дочери Вера и Анна с семьями приходили, помогали саман месить. Глина вперемешку с соломой топталась ногами, чтобы строительный раствор был равномерным. Одному долго придётся, а гуртом быстрее и веселее, с песнями да шутками.

Потом дед Фёдор лепил из самана блоки, выкладывал их сушиться на солнце. Пол лета да осень с зимою сохли они. По весне затеяли стройку.

Сын пришёл из армии, побыл несколько дней, а совсем не остался, уехал в город жить и учиться, а затем и вовсе на Север укатил, там и семьёй обзавёлся…

Веретено крутится, нить прядется… Сколько нужно было ловкости и терпения, чтобы нить получилась тонкой, ровной и прочной: чуть потянешь сильнее — она оборвётся. Старалась прясть, как старшие учили, чтобы нить не оборвалась пока весь пучок кудели не закончится. К беде, коли нить порвётся.

— Мам, ты дома? — прозвучал на веранде громкий голос старшей, Анны, прервав воспоминания.
— Дома, где ж мне ещё быть…

Анна прошла в комнату, присела на стул возле стола, где мать пряла. Хозяйским жестом отодвинула кудель, облокотилась на стол.

Была старшая дочь вылитая мать, только что помоложе. Крикливая, скандальная. Такая же и Мотя в молодости была. Потому и не любили её многие в станице. И ладно бы по делу — кто что ни скажет, всегда возразит, доказывать будет, что не так, хоть и знала, что не права. И мать Мотина, и бабушка такие же были.

— Покупателя на дом нашла, — без всяких предисловий объявила Анна. —Хватит здесь одной торчать, да и на свадьбу дочерину деньги нужны. Дом-то ей ни к чему, — предвидя возражения матери, пояснила она. — У жениха родители богатые, в центре станицы купили ему.

Фёдор перед смертью завещание составил: дом, что на него записан был, оставил сыну. А после смерти отца сын отказался от своей доли наследства.

— Живи, мать, спокойно, мне дом ни к чему, у меня квартира хорошая.

Раз в три года приезжал в отпуск, дом ремонтировать помогал, крышу перекрыл, двор забетонировал… Всё своим горбом таскал, за свой счёт. Больше никто из детей ни копейки не дал, все поговаривали, мол, Гришке дом достанется, пусть и старается.
 
А потом Анька скандал закатила, что она одна, без мужика осталась, поэтому и дом ей должен достаться. А что тот дом, где сейчас живёт, за Гришкины да родительские деньги куплен, не вспоминает. Всю жизнь сёстры и брат помогали ей, как могли. Кто копеечкой, кто рублём… Да и мать считала, раз неродная Фёдору, так и несчастная, жалела. А та и привыкла, что все ей должны. Теперь власть над матерью заимела, криками, скандалами требовала то одно, то другое.

— Где он, сынок твой? Пусть бы и ухаживал за тобой. У него денег полно, купит себе, если надо.
— Так ведь не планировала я продавать дом пока.
— Опять ты свою пластинку завела. Тогда помирай здесь одна. Не приду больше. Ты же обещала мне дом оставить, вот и поедем, перепишешь его на меня, чтобы потом не примчались, как вороны, рвать его на части. Сейчас зять будущий на мотоцикле подъедет, в сельсовет отвезёт. Собирайся, — властно приказала Анна, дав понять, что вопрос этот давно решён.

В сельсовете дом переписали быстро. Всё уже готово было, Анна подсуетилась заранее. Договорились, что поживёт мать там, пока дочь не оформит продажу. А потом к Анне переедет. Курочек заберут с собой, а Буян пусть здесь остаётся.

Вернувшись из сельсовета, Матрёна вновь взялась за прядение. Дело к вечеру, скоро солнце сядет, а кудель не выработана. Не гоже. Только тяжёлые мысли всё не отпускали. И перед сыном было неудобно, и дочь права: где он?

Вспомнилось, как приезжала невестка с внуками жить сюда. Хоть и молодая, но заботливая была. Покупала всё свекрови, готовила, стирала, шила. Это платье, что на ней, невестка шила тоже. Анька прибежит, мать настропалит против: не с проста старается, всё добро прибрать хочет.
 
Уйдёт дочь, а она и давай придираться: то, чтобы полы не мыла так часто, доски сгниют; то лишний раз печку не топит пусть, не холодно, дрова поберечь надо; то дети прыгают, голова болит... А невестка молчит, не спорит. Только однажды детей в садик отвела, сама ушла на работу, а домой не вернулась. С детьми уехала к родителям своим, не выдержала. Сын следом за ней умчался. Гришку отпускала в отпуск, к матери, а сама не приезжала.

Это теперь поняла Матрёна, что боялась Анна за дом, а тогда и не замечала…
Она смахнула уголком платка скатившуюся вдруг слезу:

— Ну, хватит сидеть, надо дело доделывать.

Матрёнушка тяжело вдохнула. Почему-то вдруг перехватило дыхание, словно воздуха в лёгких не стало. Потянула прядь. Рука дёрнулась. Нить оборвалась…

Вечернюю тишину прорезал протяжный, горький вой Буяна…

Рассказ занял 1 место в Мастерской рассказа в издательском сервисе "НОВОЕ СЛОВО"

Иллюстрация создана с помощью ИИ