Последний сеанс доктора Месмера

Последний сеанс доктора Месмера

Глава 1

Вена готовилась к балам, а я готовился к смерти. Не своей — чужой, но от этого ожидание не становилось легче. Меня звали Франц Гейгер, и я служил следователем в императорской уголовной палате уже пятнадцать лет. За это время я видел, как вешают за кражу хлеба, как четвертуют за измену, как топят ведьм в Дунае. Но то, что я увидел в тот вечер в доме на Шпигельгассе, превзошло всё, во что я когда-либо верил.
Франц Антон Месмер ждал меня в своей приёмной, залитой светом сотен свечей. Он стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел на улицу, где уже зажигали фонари. Ему было под шестьдесят, но выглядел он моложе — острые скулы, пронзительный взгляд, тёмные волосы с едва заметной сединой. Одет он был в тёмно-синий сюртук, какой носят только самые богатые врачи Вены.
— Господин Гейгер, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал, что пришлют именно вас. Уголовная палата не доверяет это дело никому другому.
Я положил шляпу на столик у двери и медленно прошёл в комнату. Запах лаванды смешивался с резким ароматом озона — тем особым запахом, который всегда сопутствовал сеансам Месмера.
— Меня прислали, чтобы разобраться, что произошло, герр доктор. Ваш пациент — барон фон Кройц — не приходит в сознание уже три дня. Врачи говорят, что он умирает.
Месмер наконец повернулся. В его глазах горел тот странный огонь, который я видел у проповедников и безумцев.
— Барон не болен, господин следователь. Его убили. Убили силой мысли, направленной через меня.
Я молчал, ожидая продолжения.
— Вы знаете, что такое животный магнетизм? — спросил он, подходя к высокому резному креслу и опускаясь в него. — Это течение, которое пронизывает всё сущее. Я научился управлять им, лечить им, направлять его. Но кто-то использовал мои же методы, чтобы поразить барона в самый ответственный момент. Это убийство, Гейгер. Самое изощрённое убийство, какое только возможно.
Я вытащил из внутреннего кармана сюртука блокнот и огрызок карандаша.
— Расскажите всё с начала. Как проходил сеанс?

Месмер поднялся и жестом пригласил меня следовать за ним. Мы прошли через анфиладу комнат, стены которых были увешаны зеркалами, и оказались в большом зале, где проходили публичные сеансы. Здесь ещё пахло толпой — потом, духами, воском от свечей. Посередине стоял знаменитый баккет Месмера — дубовый чан, наполненный железными опилками и битым стеклом, из которого торчали железные прутья. Пациенты держались за эти прутья во время сеанса, чувствуя, как «флюид» проходит через их тела.
— Барон фон Кройц пришёл ко мне три недели назад, — начал Месмер, обходя баккет по кругу. — Он жаловался на меланхолию, бессонницу, потерю аппетита. Врачи разводили руками. Я взялся лечить его с помощью магнетизма. За две недели он стал другим — спал спокойно, ел с охотой, даже начал улыбаться.
— И что же случилось в тот вечер?
— Три дня назад я проводил публичный сеанс. В зале было около пятидесяти человек — аристократы, купцы, несколько врачей из университета. Барон сидел в первом ряду. Он сам попросил участвовать. Я ввёл его в состояние сомнамбулизма — глубокий магнетический сон, при котором тело спит, а душа бодрствует. Всё шло как обычно. Я делал пассы руками, направляя флюид, и вдруг барон дёрнулся. Его глаза открылись, но они были пусты. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то чужое.
Месмер остановился и посмотрел на меня.
— Я почувствовал, что кто-то перехватил управление. Словно невидимая рука вошла в моё поле и нанесла удар. Барон вскрикнул и упал. С тех пор он не приходит в себя.
— Вы говорите об убийстве. Кто мог это сделать?
— Тот, кто знает мои методы. Кто учился у меня или изучал мои труды. Возможно, кто-то из тех, кто был в зале.
Я записал это в блокнот. Месмер подошёл к окну и указал на соседний дом.
— Там сейчас лежит барон. Его перевезли сюда, в мою клинику. Врачи императорского двора сделали всё, что могли. Они ищут яд, но не находят ничего. А я говорю вам — яда нет. Есть убийца, который сильнее меня во владении флюидом.
— Вы знаете такого человека?
Месмер помедлил, прежде чем ответить:
— Возможно. Есть один… но я не могу назвать имя, не имея доказательств.

Я попросил разрешения осмотреть тело барона. Месмер провёл меня в спальню на втором этаже, где у открытого окна стояла кровать с балдахином. Барон фон Кройц лежал на спине, одеяло было аккуратно подоткнуто, лицо его казалось восковым. Рядом сидел молодой врач, которого я знал — доктор Игнац фон Штрек, один из придворных лекарей.
— Каково его состояние? — спросил я.
Штрек покачал головой.
— Пульс слабый, дыхание поверхностное. Зрачки не реагируют на свет. В теле нет ни следов ран, ни признаков отравления. Я исследовал кровь, мочу, содержимое желудка — ничего. Словно душа покинула тело, но тело отказывается умирать.
Я подошёл ближе. Барон выглядел так, словно спал. Только очень глубоким сном. На виске у него я заметил маленькое красное пятнышко, похожее на укус насекомого.
— Это было? — спросил я, указывая.
Штрек наклонился.
— Я не обращал внимания. Возможно, след от прикосновения. Месмер использует металлические стержни во время сеансов.
— Покажите мне одежду барона, вещи, которые были при нём.
Слуга принёс сюртук, камзол, рубашку, башмаки. Я тщательно осмотрел каждый предмет. В карманах камзола нашёлся носовой платок с вышитыми инициалами «К.Ф.», маленький ключ и сложенный лист бумаги. Я развернул его. Это был нотный лист с какими-то странными значками, не похожими на обычные ноты.
— Что это? — спросил я, показывая Месмеру.
Доктор взял лист, и его лицо изменилось.
— Это запись магнитных пассов. Кто-то записал последовательность движений. Но это не моя система. Здесь есть знаки, которых я не использую.
— Кто мог иметь доступ к барону до сеанса?
— Все, кто был в зале. Барон разговаривал с гостями, пил шоколад, смеялся.
Я убрал лист в блокнот.
— Я хочу поговорить с каждым, кто присутствовал на сеансе. Составьте список.
Месмер кивнул, но я видел, что мысли его заняты другим. Он смотрел на барона, и в глазах его было что-то, похожее на страх.

Список гостей, составленный Месмером, насчитывал сорок семь имён. Я начал опрос на следующее утро, решив действовать методично. Первым в списке стоял граф Франц фон Вальдштейн, давний покровитель Месмера. Я нашёл его в городском дворце на Грабене, где он завтракал в компании своей супруги и двух левреток.
— Гейгер? — граф поднял бровь, когда лакей доложил о моём приходе. — Уголовная палата? Что за спешка?
Я объяснил цель визита. Граф отставил чашку с шоколадом и жестом предложил мне сесть.
— Я видел, что произошло. Барон схватился за голову и упал. Все подумали, что с ним случился удар. Месмер же начал кричать о том, что это убийство. Честно говоря, я склонен считать, что наш великий магнетизёр немного переоценивает свои возможности.
— Вы верите в животный магнетизм, граф?
— Я верю в то, что вижу. Месмер действительно помогает людям. Я сам избавился с его помощью от мигреней. Но чтобы убить человека силой мысли? Это уже из области сказок.
— Кого вы заметили в зале в тот вечер? Было ли что-то необычное?
Граф задумался.
— Необычное? Разве что появление Франциски. Она не любит бывать на публичных мероприятиях, а тут пришла. И сидела в самом углу, словно хотела остаться незамеченной.
— Франциска?
— Франциска Месмер. Жена доктора. Вы её не знаете? Она женщина необщительная, некоторые говорят — странная. После того как барон упал, она первой подошла к нему. Что-то шептала, но я не расслышал.
Я сделал пометку в блокноте.
— Кто ещё привлёк ваше внимание?
— Был один человек, которого я не знаю. Молодой, лет двадцати пяти, одет просто, но со вкусом. Стоял у колонны и всё время смотрел на Месмера. Не на барона, а именно на доктора. Когда началась суматоха, он исчез.
— Вы можете его описать?
— Высокий, светлые волосы, на левой щеке шрам — похоже, от сабельного удара. Держался прямо, как военный.
Я записал и это. Граф, видимо, почувствовал, что сказал достаточно, и поднялся.
— Если вам нужно что-то ещё, Гейгер, мои слуги к вашим услугам. Но я бы попросил вас не тревожить мою супругу. Она и так расстроена случившимся.
Я поклонился и вышел. На улице меня ждал сырой ветер с Дуная. Я натянул шляпу поглубже и отправился к следующему имени в списке.

Вторым в списке значился барон фон Хюгель, старый вояка, который теперь занимался чем-то вроде алхимии в своей лаборатории на окраине. Я застал его за работой: он перегонял какую-то жидкость в стеклянных колбах, и воздух в комнате был наполнен едкими парами.
— Садитесь, садитесь, — проворчал барон, указывая на табурет. — Только ничего не трогайте. Тут все ядовито.
Я осторожно сел.
— Вы были на сеансе доктора Месмера три дня назад.
— Был. И что?
— Что вы видели?
— Видел, как один дурак делает из себя шарлатана, а другой дурак падает в обморок. Месмер всегда был склонен к театральности. Помню, лет десять назад он лечил одну девушку, так она кричала так, что соседи вызывали полицию.
— Вы не верите в животный магнетизм?
— Я верю в то, что можно доказать. Месмер не доказал ничего. Его флюид — это выдумка для легковерных дам и скучающих аристократов.
— Но вы пришли на сеанс.
Барон усмехнулся.
— Я пришёл посмотреть на представление. И увидел. Скажите, Гейгер, вы действительно думаете, что кто-то убил Кройца взглядом?
— Я не думаю ничего. Я собираю сведения.
— Тогда вот вам сведение. За два дня до сеанса Кройц приходил ко мне. Просил показать ему мою коллекцию минералов. Но я заметил, что его интересовало не это. Он расспрашивал о ядах. Какие яды не оставляют следа, какие действуют медленно, какие можно подмешать в шоколад.
Я насторожился.
— И что вы ответили?
— Сказал, что я минералог, а не аптекарь. Но он настаивал. В итоге я выпроводил его. А через два дня он падает в обморок на сеансе. Может, он сам себя отравил?
— Зачем ему это?
Барон пожал плечами.
— У Кройца были долги. Много долгов. Может, он решил покончить с собой, но так, чтобы смерть выглядела несчастным случаем. А Месмер своими криками об убийстве всё испортил.
Я поблагодарил барона и вышел. На улице я достал блокнот и записал главное: барон Кройц интересовался ядами за два дня до сеанса. Это меняло картину. Но если он хотел отравиться, почему Месмер говорит об убийстве силой мысли? И почему в теле не нашли яда?

Я решил нанести визит Франциске Месмер. Жена доктора жила в отдельном крыле дома, и прислуга явно не ожидала, что к ней придёт следователь. Меня провели в гостиную, где на стенах висели не картины, а какие-то странные диаграммы, изображавшие человеческое тело с линиями, похожими на музыкальный нотный стан.
Франциска вошла не сразу. Она была женщиной лет сорока, с резкими чертами лица и тяжёлым взглядом. Одета в простое серое платье, без единого украшения. Она села напротив меня и сложила руки на коленях.
— Вы хотите спросить меня о бароне.
— Да, фрау Месмер. Вы были на сеансе. Что вы видели?
— Я видела то, что муж мой называет нападением. — Её голос был ровным, почти безжизненным. — Барон находился в глубоком трансе. Я чувствовала поле — оно было чистым, сильным. А потом что-то вошло в него. Что-то тёмное и холодное. Оно ударило изнутри.
— Вы тоже владеете магнетизмом?
— Мой муж учил меня. Говорит, что у меня есть дар. Но я никогда не использовала его на публике.
— Граф фон Вальдштейн сказал, что вы первая подошли к барону после того, как он упал. Что вы делали?
Франциска помолчала.
— Я пыталась вернуть его. Я вложила в него свой флюид, пыталась восстановить связь. Но что-то мешало. Словно в его теле поселилось чужое.
— Чьё?
— Не знаю. Но оно было сильным. Сильнее, чем у моего мужа.
Я записал это.
— Вы знаете кого-то, кто мог бы это сделать?
— Есть один человек. Мой муж подозревает его, но боится назвать имя.
— Почему боится?
— Потому что этот человек был его учеником. Самым талантливым. И потому что он мёртв.

Я отложил карандаш.
— Мёртв?
— Девять лет назад. Его звали Иоганн Филипп фон Гесслер. Мой муж взял его в ученики, когда тому было всего семнадцать. Он оказался необычайно одарённым — овладел техниками, на которые у Месмера ушли годы. Но Гесслер был неуравновешен. Он хотел использовать магнетизм не для лечения, а для власти над людьми. Месмер изгнал его. Через год Гесслер погиб в драке в Праге.
— И вы считаете, что мёртвый человек мог напасть на барона?
— Я говорю только о том, что мне известно, господин следователь. Мой муж уверен, что кто-то использует методы Гесслера. Возможно, у того остались записи, ученики.
— Где я могу найти сведения о Гесслере?
— В бумагах моего мужа. Но он вам их не покажет. Для него эта история — позор.
Я поднялся.
— Благодарю вас, фрау Месмер.
Она тоже встала, но не двинулась с места.
— Будьте осторожны, господин Гейгер. Если то, что убило барона, действительно существует, оно может быть опаснее любого яда.
Я вышел из дома Месмера в задумчивости. Вечерело, на улицах зажигали фонари, и их масляный свет дрожал в лужах после недавнего дождя. Я направился в сторону уголовной палаты, чтобы доложить о первых результатах, но на полпути меня окликнули.
— Господин Гейгер!
Я обернулся. Ко мне бежал молодой человек в ливрее слуги.
— Вас просили передать это.
Он сунул мне в руку сложенный лист бумаги и тут же скрылся в переулке. Я развернул записку. На ней было написано всего несколько слов: «Приходите сегодня в полночь к старому еврейскому кладбищу. Узнаете правду о бароне. Приходите один».

Я не пошёл в уголовную палату. Вместо этого я вернулся домой, в свою небольшую квартиру на третьем этаже дома на Флейшмаркт. Жена моя, Софи, уже накрыла ужин и ждала меня с книгой в руках. Она не задавала вопросов о моей работе — давно привыкла, что я могу вернуться поздно или не вернуться вовсе.
— Ты что-то сам не свой, — заметила она, когда я отодвинул тарелку, не притронувшись к еде.
— Дело сложное. Месмер, гипноз, теперь ещё записка с приглашением на кладбище.
— Ты пойдёшь?
— Должен.
Она ничего не сказала, только положила руку на мою. В этом жесте было больше понимания, чем в любых словах.
В полночь я стоял у ворот старого еврейского кладбища. Луна скрылась за тучами, и только редкие огоньки в окнах соседних домов освещали мне путь. Ворота были приоткрыты. Я вошёл.
Кладбище было огромным — надгробия разных форм и размеров тянулись в темноту, словно окаменевший лес. Я шёл по центральной аллее, стараясь не спотыкаться о корни. Тишина стояла такая, что я слышал биение собственного сердца.
— Господин Гейгер.
Голос раздался из-за мавзолея. Я остановился.
— Выходите.
Из тени шагнула фигура. При слабом свете я разглядел высокого человека в длинном плаще с капюшоном. Когда он скинул капюшон, я увидел молодое лицо, светлые волосы и шрам на левой щеке.
— Это вы были на сеансе, — сказал я. — Граф фон Вальдштейн описал вас.
— Верно. Меня зовут Карл фон Эссен. Я был учеником Иоганна Гесслера.

— Гесслер мёртв, — сказал я. — Его убил не я, — ответил Эссен. — Но его знания живы. И тот, кто использовал их против барона, знал Гесслера так же хорошо, как я.
— Вы хотите сказать, что убийца — тоже ученик Гесслера?
— Или тот, кто нашёл его дневники. Гесслер перед смертью оставил записи — подробное описание техник, которые позволяют воздействовать на разум человека на расстоянии. Месмер использует только целительные пассы. Гесслер же изобрёл метод, который он называл «тёмное касание» — направленный импульс флюида, способный разрушить сознание.
— И вы знаете эту технику?
Эссен помолчал.
— Я знаю о ней. Но я никогда не использовал её. Гесслер запретил мне даже читать эти страницы. Он говорил, что это знание проклято.
— Тогда почему вы здесь? Зачем позвали меня?
— Потому что я знаю, кто это сделал. И потому что этот человек — следующий в списке.
— Каком списке?
— Список тех, кто девять лет назад участвовал в изгнании Гесслера. Месмер, барон фон Кройц, граф фон Вальдштейн, барон фон Хюгель и ещё двое. Гесслер поклялся отомстить. И теперь его месть приходит.
Я вспомнил разговор с бароном фон Хюгелем и его слова о долгах Кройца.
— Вы сказали, что знаете убийцу. Назовите имя.
Эссен покачал головой.
— Не сейчас. Сначала вы должны увидеть кое-что. В кабинете Гесслера, в Праге, есть тайник. Там хранятся его записи. Я покажу вам, что он писал о каждом из своих врагов. И тогда вы сами поймёте, кто способен на такое.
— И когда мы поедем в Прагу?
— Завтра утром. Я встречу вас у западных ворот города. Приходите один, никому не говорите. И не доверяйте Месмеру. Он знает больше, чем говорит.
Эссен снова натянул капюшон и растворился в темноте между надгробиями.
Я стоял на кладбище ещё несколько минут, переваривая услышанное. Гесслер, ученик Месмера, изгнанный за опасные эксперименты, поклявшийся отомстить. И теперь, через девять лет после его смерти, кто-то использует его методы, чтобы убивать. Если Эссен прав, то это только начало.

Я вернулся домой далеко за полночь, но уснуть не мог. Ворочался на постели, обдумывая каждое слово Эссена. К утру я принял решение: я поеду в Прагу. Но сначала нужно было зайти в уголовную палату и оставить отчёт о ходе расследования. Начальник мой, советник Кремер, был человеком суровым и не терпел самовольства.
— Прага? — Кремер поднял на меня тяжёлый взгляд из-за горы бумаг. — Ты хочешь ехать в Прагу из-за какого-то шарлатана и его мёртвого ученика?
— Есть основания полагать, что убийца барона фон Кройца использовал методы, описанные в записях этого ученика. Если я найду эти записи, возможно, я пойму, как было совершено преступление.
Кремер долго смотрел на меня, потом махнул рукой.
— Езжай. Но если через три дня не вернёшься с результатом, я доложу в придворную канцелярию, что дело закрыто за недостатком улик. Месмер пусть лечит своих пациентов, а полиция не должна заниматься сказками.
Я вышел из кабинета и направился к западным воротам. Эссен уже ждал там с двумя оседланными лошадьми.
— Я думал, вы передумаете, — сказал он, протягивая мне поводья.
— Я редко меняю решения. Сколько займёт дорога?
— Два дня, если будем торопиться. В Праге у меня есть знакомый, который хранит вещи Гесслера. Но мы должны быть осторожны. За мной следят.
— Кто?
— Не знаю. Но вчера, когда я уходил с кладбища, я видел тень. Она шла за мной до самой Малой Страны, потом исчезла.
Я оглянулся. Улица была пуста.
— Поехали, — сказал я.
Мы выехали за ворота, и Вена осталась позади. Дорога в Прагу шла через поля и леса, и к полудню мы уже миновали Штоккерау. Эссен ехал молча, погружённый в свои мысли. Я пытался разговорить его, но он отвечал односложно, и вскоре я оставил попытки.

К вечеру второго дня мы въехали в Прагу. Город встретил нас звоном колоколов и запахом дыма. Эссен провёл меня узкими улочками к дому на окраине, где, по его словам, жил человек, хранивший бумаги Гесслера.
Хозяин оказался старым аптекарем по имени Вацлав, который когда-то лечил Гесслера после драки, в которой тот был смертельно ранен. Гесслер продиктовал ему перед смертью адрес тайника, прося сохранить содержимое.
— Вы пришли за ними, — сказал Вацлав, внимательно глядя на меня, а потом на Эссена. — Я ждал. Он сказал, что придёт тот, кто захочет правды.
— Покажите нам, — попросил Эссен.
Аптекарь принёс деревянный ящик, обитый медью. Внутри лежали три толстые тетради, несколько писем и странный предмет — небольшой металлический цилиндр с заострённым концом.
— Это его инструмент, — сказал Вацлав. — Он называл его «иглой фокуса». Говорил, что без него нельзя провести тёмное касание.
Я взял цилиндр. Металл был холодным и тяжёлым. На поверхности я заметил гравировку — знаки, похожие на те, что были на нотном листе, найденном в кармане барона.
— Вы знаете, что означают эти знаки? — спросил я.
Вацлав покачал головой.
— Гесслер не объяснял. Он только сказал, что это ключ к силе, которая может исцелять или убивать.
Я открыл первую тетрадь. Почерк Гесслера был мелким, но разборчивым. Первые страницы содержали описание основ животного магнетизма — то же самое, что я уже слышал от Месмера. Но дальше начиналось нечто иное.

Я читал записи Гесслера до глубокой ночи, при свете масляной лампы, которую дал нам Вацлав. Эссен спал на лавке в углу, но я не мог оторваться от тетрадей.
Гесслер не просто развил идеи Месмера — он перевернул их. Там, где Месмер говорил о течении флюида, которое должно быть плавным и успокаивающим, Гесслер писал о его концентрации, о том, как можно собрать силу в одной точке и направить её подобно удару. Он экспериментировал на себе, на животных, на добровольцах. И результаты были пугающими.
«Когда флюид сжимается до предела, — писал он, — он перестаёт быть целительным. Он становится оружием. Человек, в которого направлен такой сгусток, теряет связь с собственным телом. Его разум затуманивается, память исчезает, воля гаснет. Если удар достаточно силён, разум может покинуть тело навсегда».
Я перелистнул несколько страниц и нашёл то, что искал: описание сеанса, во время которого Гесслер впервые применил своё «тёмное касание» на человеке.
«Объект — И.Ф., тридцать два года, здоров. Ввёл в состояние сомнамбулизма, затем нанёс удар сфокусированным флюидом. Объект вскрикнул и упал. Пульс — слабый, дыхание — поверхностное, зрачки не реагируют. Состояние сохранялось три часа. Затем объект очнулся, но не помнил ничего из того, что произошло. Жаловался на слабость и головную боль. Вывод: метод работает. Необходимо увеличить силу удара для достижения необратимого эффекта».
Сердце моё забилось быстрее. Это точно описывало состояние барона — только удар был необратимым.
Я взял вторую тетрадь. Здесь были имена. Гесслер вёл подробный дневник своих отношений с теми, кого считал врагами.

Имена, которые я прочёл в дневнике Гесслера, совпали со списком, который назвал мне Эссен. Месмер — учитель, который изгнал его, обвинив в бесчестии. Барон фон Кройц — тот, кто первым донёс на него Месмеру, узнав о ночных экспериментах. Граф фон Вальдштейн — покровитель, который лишил его финансовой поддержки. Барон фон Хюгель — тот, кто отказался дать ему убежище после изгнания. И ещё двое — некий доктор Штерн, который публично высмеял его труды, и придворный советник Мюллер, который добился запрета на публикацию его книг.
Гесслер описывал каждого с такой ненавистью, что у меня мороз пробегал по коже. Он писал о том, что они разрушили его жизнь, его карьеру, его будущее. И он клялся отомстить.
«Они думают, что избавились от меня, — писал он за несколько дней до смерти. — Но я оставлю после себя оружие. Тот, кто найдёт мои записи, тот, кто поймёт мои методы, сможет завершить то, что я не успел. Я назову его своим преемником».
Последние страницы второй тетради были посвящены поиску такого преемника. Гесслер писал о нескольких людях, которых он обучал основам магнетизма, но ни один, по его мнению, не был достаточно одарён. Исключение составлял один — молодой человек, которого он называл только инициалом «К.Ф.».
Я перечитал это место несколько раз. «К.Ф.» — те же инициалы, что были вышиты на платке, найденном в кармане барона.
— Эссен, — разбудил я своего спутника. — Кто такой К.Ф.?
Эссен сел, протирая глаза.
— Откуда вы знаете это имя?
— Гесслер пишет о нём в дневнике. Он называет его своим лучшим учеником.
Эссен побледнел.
— Я думал, что Гесслер никому не передал свои знания. Я думал, что я был единственным.
— Так кто это?
— Карл Фельдман. Сын аптекаря из Брюнна. Гесслер взял его в ученики за несколько месяцев до своей смерти. Но Фельдман исчез после того, как Гесслера убили. Я думал, он умер.
— Он не умер. Он был на сеансе Месмера в тот вечер, когда упал барон. Граф фон Вальдштейн видел человека, которого не знал. Молодой, высокий, светлые волосы, шрам на щеке. Это не вы?
— Нет, у меня нет шрама. Это он.

Утром мы выехали обратно в Вену. В седельных сумках лежали тетради Гесслера и металлический цилиндр. Эссен был мрачен и почти не разговарил всю дорогу. Я же обдумывал то, что узнал.
Если Карл Фельдман действительно был на сеансе, если он использовал метод Гесслера, чтобы нанести удар по барону, то где он сейчас? И почему он выбрал именно этот момент? Месмер говорил, что убийца сильнее его во владении флюидом. Фельдман, ученик Гесслера, мог быть таким человеком.
На подъезде к Вене мы остановились на ночлег в придорожной корчме. Эссен сел в углу, заказал пива и сидел, глядя в одну точку. Я подошёл к нему.
— Вы должны рассказать мне всё, что знаете о Фельдмане.
Эссен отпил из кружки.
— Я видел его всего несколько раз. Он был одержим идеями Гесслера. Слушал его как пророка. Гесслер называл его своим лучшим учеником, но в присутствии Фельдмана я замечал странное — Гесслер его боялся.
— Боялся?
— Да. Однажды я вошёл в лабораторию и увидел, как Гесслер держится за сердце, а Фельдман стоит напротив с протянутой рукой. Гесслер сказал, что это было упражнение. Но лицо его было белым, как полотно.
— А после смерти Гесслера?
— Фельдман исчез. Я искал его несколько лет, но безрезультатно. А потом, три дня назад, я увидел его на сеансе. Он стоял у колонны и смотрел на Месмера. Я сразу узнал его — он почти не изменился. Когда барон упал, я попытался его догнать, но он исчез в толпе.
— И вы решили обратиться ко мне.
— Я знал, что полиция будет искать яд. Но я-то знал, что это не яд. И я знал, что без вашей помощи мне не остановить Фельдмана.
Я допил своё пиво.
— Завтра утром мы будем в Вене. Я пойду к Месмеру и покажу ему дневники Гесслера.
— Не делайте этого, — резко сказал Эссен. — Я же говорил — Месмеру нельзя доверять.
— Почему?
— Потому что Месмер знал о методах Гесслера больше, чем говорит. Он мог остановить это всё девять лет назад. Но он предпочёл молчать.

На рассвете мы въехали в Вену. Город только просыпался — торговцы открывали лавки, служанки спешили на рынок, из собора Святого Стефана доносился утренний звон. Я попрощался с Эссеном, договорившись встретиться в полдень у дома Месмера.
Дома меня ждала Софи. Она бросилась мне на шею, но тут же отстранилась, увидев моё лицо.
— Что случилось?
— Пока ничего. Но случится. Где мои чистые вещи?
Я переоделся, привёл себя в порядок и отправился в уголовную палату. Кремер выслушал мой доклад с растущим недоверием.
— Ты хочешь сказать, что какой-то шарлатан с помощью магнетического флюида убил барона? — его голос был холоден. — Ты понимаешь, как это звучит?
— Я понимаю. Но у меня есть доказательства. Дневники Гесслера, показания свидетеля. И я знаю имя убийцы — Карл Фельдман.
— Где этот Фельдман?
— Я найду его.
Кремер покачал головой.
— У тебя есть два дня. Два дня, чтобы найти этого Фельдмана или доказать, что барон умер естественной смертью. Иначе я закрываю дело. Император не будет слушать сказки о флюидах и проклятиях.
Я вышел из кабинета и направился к дому Месмера. Эссен уже ждал меня у входа. Мы вошли вместе.
Месмер встретил нас в том же зале, где проходил сеанс. Увидев Эссена, он изменился в лице.
— Вы. Я знал, что вы вернётесь.
— Я привёл свидетеля, — сказал я. — И доказательства.
Я выложил на стол тетради Гесслера. Месмер взял одну из них, открыл, и его руки задрожали.
— Где вы это нашли?
— В Праге, в тайнике Гесслера. Вы знали о его методах. Вы знали, что он разработал технику, способную убивать. И вы ничего не сделали.
Месмер закрыл тетрадь.
— Что я мог сделать? Если бы я рассказал об этом, меня бы сочли сумасшедшим. Или сообщником. Я изгнал его, я предупредил тех, кого он называл своими врагами. Но они не захотели слушать.
— Барон фон Кройц слушал?
— Барон сам пришёл ко мне за помощью. Я сказал ему, что Гесслер мёртв и бояться нечего.
— Вы ошиблись. Гесслер оставил после себя ученика. Карла Фельдмана.
Лицо Месмера стало серым.
— Фельдман жив?
— Он был здесь, на сеансе. Это он убил барона.
В этот момент дверь в зал открылась, и на пороге появилась Франциска Месмер. В руках она держала тот самый металлический цилиндр, который я нашёл в ящике Гесслера.
— Нет, — сказала она спокойно. — Барона убила я.

Глава 2

В комнате воцарилась тишина. Я смотрел на Франциску Месмер, пытаясь осознать её слова. Месмер поднялся с кресла, и я увидел в его глазах не гнев — страх.
— Франциска, что ты говоришь? — его голос дрожал.
— Правду, Франц. Ту правду, которую ты всегда боялся услышать.
Я выступил вперёд.
— Фрау Месмер, вы утверждаете, что это вы напали на барона во время сеанса?
— Да, господин следователь. Я использовала метод Гесслера, который вы называете «тёмным касанием». Я ждала этого момента девять лет.
— Объяснитесь.
Франциска села на стул, положив цилиндр на колени. В её голосе не было раскаяния — только холодная решимость.
— Гесслер был моим братом.
Эти слова ударили меня, как пощёчина. Месмер закрыл лицо руками. Эссен отступил к стене.
— Когда Франц изгнал Иоганна, — продолжила Франциска, — когда все эти люди — Кройц, Вальдштейн, Хюгель — отреклись от него и лишили его всего, он пришёл ко мне. Я была единственной, кто его принял. Он рассказал мне о своих методах, о том, что открыл. Он учил меня всему, что знал сам. А потом его убили.
— Его убили в драке, — сказал я.
— Нет. Его убили. Его зарезали в переулке в Праге. И я знаю, кто это сделал. Человек, который нанял убийц, был в этом зале. Он был на том сеансе девять лет назад. И он был на сеансе три дня назад.
Она повернулась к мужу.
— Скажи им, Франц. Скажи, кто заплатил за смерть моего брата.

Месмер молчал, не поднимая глаз. Тишина тянулась мучительно долго. Наконец он заговорил, и голос его был едва слышен:
— Это был барон фон Кройц.
— Кройц? — я не поверил своим ушам. — Кройц, который сам теперь лежит в коме?
— Кройц боялся, что Гесслер отомстит, — сказал Месмер. — Он узнал, что Гесслер вернулся в Прагу и что у него есть записи, которые могут скомпрометировать многих. Кройц нанял людей, чтобы те заставили Гесслера замолчать навсегда. Я узнал об этом случайно, через полгода после смерти Иоганна. Но я не мог ничего сделать — у меня не было доказательств, а Кройц был слишком влиятельным человеком.
— И вы молчали, — сказал я. — Молчали девять лет, зная, что ваша жена — сестра убитого и что она владеет методами, которые могут убивать.
— Я боялся, — признался Месмер. — Я боялся, что Франциска попытается отомстить. Я пытался её остановить, но она… она научилась скрывать свои мысли от меня. Я не знал, что она планирует.
Франциска усмехнулась.
— Ты всегда был слаб, Франц. Ты боялся своей силы, боялся того, что можешь сделать. Иоганн не боялся. Он хотел использовать магнетизм, чтобы изменить мир. А ты хотел лишь лечить истеричных дам.
— Вы убили барона, — сказал я, возвращая разговор в нужное русло. — Как вы это сделали?
— Я подготовилась. За две недели до сеанса я начала изучать состояние флюида вокруг барона. Я заметила, что он ослаблен — болезнь, переживания, страх. Когда на сеансе Франц ввёл его в транс, я направила свой флюид, сконцентрировав его с помощью этого цилиндра. Удар пришёлся в основание черепа — туда, где связь между телом и разумом наиболее уязвима. Барон потерял сознание и больше не очнётся.
— Вы хотели его убить?
— Я хотела, чтобы он испытал то, что испытал мой брат. Иоганн умирал три дня, истекая кровью в грязном переулке. Никто не пришёл ему на помощь. Пусть Кройц тоже умрёт медленно, в безмолвии, без возможности позвать на помощь.

Я понимал, что сейчас решается судьба не только Франциски Месмер, но и всего этого дела. Моя задача как следователя была ясна: установить виновного и передать дело в суд. Но чем больше я узнавал, тем сложнее становилась картина.
— Фрау Месмер, — сказал я. — Вы признаётесь в том, что нанесли барону фон Кройцу удар, который привёл его в состояние, угрожающее жизни?
— Признаюсь.
— И вы утверждаете, что сделали это из мести за убийство вашего брата?
— Да.
— Тогда вы должны понимать, что я обязан арестовать вас.
Месмер шагнул вперёд.
— Нет! Вы не можете! Она моя жена!
— Это не освобождает её от ответственности, герр доктор.
Франциска поднялась, и в её движениях была странная плавность, почти неестественная.
— Вы не арестуете меня, господин Гейгер. Не потому, что я сильнее вас, а потому, что вы ещё не знаете всей правды.
— Какой правды?
— Кройц был не единственным. В моём списке было шесть имён. Гесслер назвал шесть человек, которые уничтожили его. Я уже покончила с одним. Осталось пять.

В зале снова воцарилась тишина. Я посмотрел на Эссена — тот стоял, вжавшись в стену, и лицо его было белым. Месмер схватил жену за руку.
— Франциска, ты не сделаешь этого! Я не позволю!
— Ты не сможешь меня остановить, Франц. Ты никогда не мог.
Я сделал шаг вперёд.
— Фрау Месмер, я обязан предупредить вас: если вы угрожаете убийством ещё нескольким лицам, это отягчает вашу вину. Я вынужден принять меры.
— Вы не понимаете, господин следователь. Я не угрожаю. Я уже начала.
Она вынула из кармана платья небольшой лист бумаги и протянула мне. Это был тот же нотный лист со странными знаками, который я нашёл в кармане барона, только здесь знаков было больше.
— Что это?
— Список. Шесть имён, зашифрованных в магнитных пассах. Кройц был первым. Второй — барон фон Хюгель.
— Что с Хюгелем?
— Сегодня утром, когда вы въезжали в город, я послала ему письмо. Оно было написано особым способом — слова на нём начертаны так, что, читая их, человек погружается в транс. Я использовала те же символы, что и в этом листе. К этому часу Хюгель уже должен быть в состоянии, похожем на то, в котором находится Кройц.
Я бросился к двери.
— Эссен, останьтесь здесь! Никого не выпускать!
Я выбежал на улицу и крикнул извозчика. До дома Хюгеля было недалеко, но каждая минута казалась вечностью. Я вбежал в дом, оттолкнул слугу, пытавшегося меня остановить, и ворвался в лабораторию.
Барон фон Хюгель сидел за столом, склонившись над раскрытым письмом. Его глаза были открыты, но взгляд пуст. Пальцы сжимали край стола с такой силой, что ногти побелели. Я потряс его за плечо — никакой реакции.
— Позовите врача! — крикнул я слуге. — Немедленно!
Но я уже знал, что врач не поможет. Состояние Хюгеля было точной копией состояния Кройца.

Я вернулся в дом Месмера в ярости. Франциска сидела на том же стуле, сложив руки на коленях, словно ничего не произошло. Эссен стоял у окна, Месмер метался по комнате.
— Второй, — сказал я, входя. — Барон фон Хюгель тоже поражён. Вы сделали это, фрау Месмер.
— Я предупреждала вас.
— Вы совершили преступление. Два преступления.
— Я совершила правосудие. Правосудие, которое не смогли совершить вы, императорский суд, все эти люди в париках и мантиях. Мой брат был убит, и убийца остался безнаказанным. Я не позволю этому повториться.
— Вы не судья.
— А кто судья? — в её голосе впервые прорвалась страсть. — Те, кто сидит во дворце и получает деньги от Кройца? Те, кто закрыл глаза на убийство, потому что убитый был никем, а убийца — бароном?
Я не нашёлся, что ответить. Она была права — я знал это. В Вене знатность часто заменяла закон. Но это не означало, что я мог позволить ей продолжать.
— Где остальные имена? — спросил я. — Граф фон Вальдштейн, доктор Штерн, советник Мюллер? Кто пятый?
— Пятый — мой муж, — сказала Франциска спокойно. — Но он не в списке жертв. Он в списке тех, кто должен жить и помнить.
Месмер посмотрел на неё с ужасом.
— Ты бы убила меня?
— Я бы никогда не убила тебя, Франц. Ты слаб, но ты не злой. Ты изгнал Иоганна, но ты не желал ему смерти. Я не держу на тебя зла.
— А на кого держите?
Она перечислила имена, которые я уже знал. Кройц, Хюгель, Вальдштейн, Штерн, Мюллер. И шестое имя, которого не было в дневнике Гесслера.
— Карл Фельдман, — сказала она. — Ученик моего брата, который предал его. Он передал Кройцу сведения о том, где находится Иоганн в Праге. Без него Кройц никогда бы не нашёл моего брата.

— Где сейчас Фельдман? — спросил я.
— Я не знаю. Он исчез после того, как я использовала его для своего плана.
— Вы использовали его?
— Фельдман появился в Вене за месяц до сеанса. Он искал меня, хотел предупредить, что кто-то из учеников Гесслера готовит месть. Я сделала вид, что верю ему. Я сказала, что хочу помочь. На самом деле я использовала его знания, чтобы усовершенствовать свой удар. Он показал мне, как концентрировать флюид с максимальной силой. А когда я была готова, я избавилась от него.
— Что значит «избавилась»?
— Я внушила ему уехать. Внушение было сильным — он уехал в тот же вечер. Куда — не знаю.
Я записал это.
— Вы говорите, что Фельдман искал вас, чтобы предупредить о мести. Кто, по его словам, готовил месть?
— Он не сказал. Он был напуган. Говорил, что кто-то из старых учеников Гесслера собирается завершить дело учителя. Я поняла, что это отличное прикрытие для моих собственных действий. Если бы полиция начала расследование, они бы искали этого таинственного ученика, а не меня.
— Но вы сами и были этим учеником.
— Я была сестрой. Это сильнее любой ученической преданности.
Я посмотрел на Месмера. Он стоял, опустив голову, и в его позе была полная покорность.
— Вы знали о планах вашей жены?
— Нет. Клянусь.
— Вы знали, что она владеет методами Гесслера?
— Знал. Но я не думал, что она способна на такое. Она всегда была тихой, замкнутой. Я думал, она использует свои знания только для самолечения.
— Теперь вы знаете правду.
Я повернулся к Франциске.
— Фрау Месмер, я арестовываю вас по подозрению в нападении на барона фон Кройца и барона фон Хюгеля. Вы будете доставлены в уголовную палату.
— Вы не сможете удержать меня, господин Гейгер. Я уйду, когда захочу.
— Мы посмотрим.

Я не стал дожидаться подмоги. Я взял Франциску под руку и вывел из дома. К моему удивлению, она не сопротивлялась. Она шла спокойно, с гордо поднятой головой, и прохожие оглядывались на нас с любопытством.
В уголовной палате я поместил её в отдельную камеру и приставил к дверям двух стражников. Кремер, узнав о случившемся, пришёл в ярость.
— Ты арестовал жену известного доктора без моего разрешения? Ты понимаешь, что завтра утром весь город будет говорить об этом?
— Она призналась в нападении на двух человек. Один из них может умереть.
— Призналась в чём? В том, что убила взглядом? Ты хочешь отдать её под суд за колдовство?
— Я хочу отдать её под суд за преднамеренное причинение вреда.
Кремер покачал головой.
— Гейгер, ты умный человек, но иногда ты бываешь невыносим. Какая статья закона предусматривает наказание за «причинение вреда» с помощью магнетических пассов?
Я понимал его сомнения. Закон не поспевал за временем. Животный магнетизм не был признан официальной медициной, и любое упоминание о нём в суде выглядело бы как признание в колдовстве, что в Австрии каралось не судом, а церковным трибуналом.
— Я найду способ, — сказал я. — Дайте мне время.
— Время у тебя есть. Но если ты не сможешь доказать вину этой женщины обычными средствами — ядами, удавками, ножами — мне придётся её отпустить.
Я вернулся в камеру. Франциска сидела на деревянной скамье, сложив руки. На её лице не было страха.
— Вы хотите, чтобы я рассказала вам, как это работает? — спросила она.
— Расскажите.
Она встала и подошла к решётке.
— Представьте, что всё вокруг — вода. Воздух, свет, наши тела — всё пронизано невидимым течением. Месмер называет его флюидом. Я называю его жизнью. Когда человек здоров, течение плавно. Когда болен — в нём возникают завихрения, препятствия. Моя задача — найти эти препятствия и устранить их. Но можно сделать и обратное: создать препятствие там, где его не было. Направить течение так, чтобы оно ударило по самому уязвимому месту.
— И вы научились этому у брата.
— Да. Иоганн был гением. Он нашёл способ видеть течение. Он говорил, что для этого нужно смотреть не глазами, а чем-то внутри.
Она прижала ладонь к решётке, и я почувствовал странное тепло, исходящее от её руки.
— Я могу показать вам, господин Гейгер. Если вы позволите.

Я отступил на шаг.
— Нет, фрау Месмер. Я не позволю вам воздействовать на меня.
— Вы боитесь.
— Я осторожен.
Она убрала руку и усмехнулась.
— Это разумно. Но без этого вы никогда не поймёте, как я совершила то, что совершила. А без понимания вы не сможете доказать мою вину в суде.
— Я найду другие способы.
— Какие? Документы Гесслера? Их назовут бредом сумасшедшего. Показания Эссена? Он ученик Гесслера, его слова ничего не стоят. Моё признание? Я возьму его обратно, как только пойму, что вы не можете меня наказать. И суд поверит мне, а не вам.
Она говорила правду. Я чувствовал, как почва уходит из-под ног.
— Чего вы хотите? — спросил я.
— Я хочу, чтобы вы знали правду. Всю правду. Не для суда, а для себя. Потому что когда вы узнаете, что на самом деле произошло девять лет назад, вы, возможно, перестанете меня судить.
Я помолчал, потом сел на стул напротив решётки.
— Рассказывайте.
Франциска начала свой рассказ. Она говорила медленно, подбирая слова, и каждое её слово было пропитано болью, копившейся девять лет.
— Иоганн был младше меня на пять лет. Когда отец умер, я заменила ему мать. Он был одарённым мальчиком — учился легко, схватывал всё на лету. В шестнадцать лет он поступил в университет, где познакомился с Францем. Месмер сразу заметил его способности к магнетизму. Он взял Иоганна в ученики, и мой брат быстро превзошёл учителя.
— Чем это не устраивало Месмера?
— Франц хотел, чтобы магнетизм был целительным искусством. Иоганн же считал, что его можно использовать и для других целей. Он экспериментировал с воздействием на волю, на память, на чувства. Он мог заставить человека забыть то, что тот хотел помнить, или вспомнить то, что тот хотел забыть.
— Это опасно.
— Это власть. Иоганн понимал это. Но он не был злым человеком, господин Гейгер. Он просто хотел знать. Он хотел понять пределы возможного. А Франц и другие испугались.
— Испугались?
— Кройц первым пришёл к Францу и сказал, что Иоганн опасен. Он утверждал, что Иоганн пытался воздействовать на его жену, чтобы та подписала векселя. Я не знаю, правда это или нет. Но Франц поверил. Он созвал совет — Вальдштейн, Хюгель, Штерн, Мюллер. Они решили изгнать Иоганна. Не просто выгнать из академии, а лишить права практиковать, лишить покровителей, лишить всего. Они сделали так, что никто в Вене не смел даже говорить с ним.
— И он уехал в Прагу.
— Да. И там его нашли убийцы, нанятые Кройцем.
— У вас есть доказательства?
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— У меня есть письмо. Кройц написал его своему поверенному в Праге за две недели до смерти Иоганна. В этом письме он говорит о необходимости «убрать» человека, который «угрожает спокойствию». Я нашла это письмо в вещах Иоганна после его смерти. Он успел выкрасть его из кармана убийцы.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Где это письмо?
— В надёжном месте. Если меня арестуют, оно будет передано императору. Вы думаете, я не предусмотрела такой исход?
— Вы шантажируете суд?
— Я защищаю себя. Так же, как Кройц защищал себя, нанимая убийц. Разница только в том, что я действую открыто, а он прятался за спинами наёмников.
Я встал.
— Письмо нужно представить следствию.
— Оно будет представлено, когда я увижу, что справедливость восторжествовала. Не раньше.
Я вышел из камеры, чувствуя, что оказался в ловушке. Франциска Месмер была права: её признание ничего не стоило без понимания механизма преступления. А доказать, что письмо Кройца подлинное, будет почти невозможно — Кройц не мог свидетельствовать, а его поверенный, скорее всего, давно уничтожил все следы.
Мне нужен был другой путь.
Я вернулся в свой кабинет и достал тетради Гесслера. Я перечитал их снова, на этот раз ища не описание методов, а что-то другое — ключ к тому, как можно обратить действие «тёмного касания». Если Гесслер нашёл способ погружать разум в вечный сон, возможно, он оставил и способ возвращать его обратно.
И я нашёл. На последней странице третьей тетради, почти стёршаяся от времени, была запись:
«Если удар нанесён правильно, вернуть разум невозможно. Но я обнаружил, что в первые три дня после воздействия существует окно возможностей. Если в это время провести обратную процедуру — сфокусировать флюид не на разрушении, а на восстановлении связи — есть шанс пробудить сознание. Для этого нужен человек, который владеет магнетизмом на уровне, равном или превышающем того, кто нанёс удар. И нужна искра — предмет, который принадлежал жертве и хранит память о её сознании».
Я закрыл тетрадь. У меня было два человека в коме — Кройц и Хюгель. Три дня уже прошло для Кройца. Для Хюгеля прошло всего несколько часов. Если я найду того, кто сможет провести обратную процедуру, возможно, я смогу вернуть хотя бы одного из них.
Но кто мог это сделать? Месмер? Он признавал, что его ученик Гесслер превзошёл его. Эссен? Он владел основами, но не был уверен в себе. Оставалась только Франциска, которая сама нанесла удар.
Я пошёл к её камере.

— Вы можете вернуть их? — спросил я без предисловий.
Франциска удивлённо подняла брови.
— Вы читали записи Иоганна.
— Да. Там сказано, что в первые три дня есть возможность обратить воздействие.
— Возможность. Не гарантия. И для этого нужен тот, кто владеет флюидом так же хорошо, как я. Таких людей двое — я и Фельдман. Но Фельдмана нет.
— Вы сделаете это?
— Зачем? Чтобы спасти людей, которые убили моего брата?
— Чтобы спасти себя. Если вы вернёте их, суд может быть более снисходительным. Если они умрут, вас ждёт виселица.
Франциска рассмеялась — сухо, безрадостно.
— Вы думаете, я боюсь виселицы? Я не боюсь ничего, господин Гейгер. Я уже потеряла всё, что было мне дорого.
— Тогда сделайте это потому, что вы врач. Потому что ваш брат был врачом. Потому что вы клялись лечить, а не убивать.
Она замолчала. Я видел, как её лицо меняется, как в нём борются разные чувства.
— Приведите меня к Хюгелю, — сказала она наконец. — Но помните: я не обещаю, что смогу его вернуть. Метод Иоганна был разработан для нанесения удара, а не для исцеления.
— Вы попробуете.
— Да. Но я поставлю условие.
— Какое?
— Вы будете рядом. Вы увидите всё своими глазами. И тогда, возможно, вы поймёте, что я не чудовище.

Я добился у Кремера разрешения на вывоз Франциски под конвоем. Мы отправились в дом барона фон Хюгеля уже затемно. В лаборатории по-прежнему горели свечи, и на столе лежало то самое письмо, которое Франциска послала ему утром.
Хюгель лежал на кровати в соседней комнате. Врач, которого вызвал слуга, только разводил руками — он не мог объяснить состояние барона иначе, чем «апоплексическим ударом».
Франциска подошла к кровати. Я снял с неё наручники, и стражники встали у дверей с обнажёнными саблями.
— Никто не должен меня трогать и отвлекать, — сказала она. — Если процесс прервётся, он может умереть.
Она достала из кармана металлический цилиндр — тот самый, который принесла из дома. Я заметил, что на конце цилиндра были нанесены те же символы, что и на нотном листе.
— Что вы собираетесь делать? — спросил я.
— Я попытаюсь найти ту нить, которую оборвала. Если она ещё не истлела, я смогу связать её снова.
Она положила цилиндр на лоб Хюгеля и закрыла глаза. Я стоял в стороне, наблюдая. Сначала ничего не происходило. Затем я заметил, что руки Франциски начали двигаться — медленно, плавно, словно она дирижировала невидимым оркестром. Воздух в комнате стал тяжёлым, я почувствовал тот же запах озона, что и в доме Месмера.
Прошло десять минут. Двадцать. Франциска не открывала глаз, но лицо её покрылось испариной. Руки двигались всё быстрее, и я слышал, как она что-то шепчет — слова, которых я не мог разобрать.
Вдруг Хюгель дёрнулся. Его пальцы сжались, губы приоткрылись. Франциска громко вскрикнула и отшатнулась.
— Что? — я подскочил к ней.
— Он возвращается, — выдохнула она. — Но связь слабая. Я должна повторить.
Она снова положила руки на его голову. На этот раз её движения были более резкими, почти отчаянными. Хюгель застонал — первый звук, который он издал за несколько часов. Затем его глаза открылись.
Он смотрел в потолок, не понимая, где находится. Франциска опустилась на стул, обессиленная.
— Он жив, — сказала она. — Но он ничего не будет помнить. Последние дни стёрты.

Я подошёл к кровати. Хюгель повернул голову и посмотрел на меня мутным взглядом.
— Где я? — его голос был слабым, едва различимым.
— Вы дома, барон. Вы были больны.
— Больны? Я не помню…
— Не пытайтесь вспомнить. Вам нужно отдохнуть.
Я отошёл к Франциске. Она сидела, опустив голову, и тяжело дышала.
— Вы сделали это, — сказал я.
— Я сделала это. Но Кройца я не смогу вернуть. Для него прошло больше трёх дней. Нить истлела.
— Вы знали это с самого начала.
— Знала. Поэтому я и согласилась вернуть Хюгеля. Мне нужен был свидетель, который подтвердит, что я могу не только убивать, но и исцелять.
— Вы использовали меня.
— Я дала вам правду, господин Гейгер. Вы сами решите, что с ней делать.
Я приказал стражникам отвести Франциску обратно в камеру. Сам же остался у постели Хюгеля, чтобы записать его показания, когда он окончательно придёт в себя.
К утру барон уже мог говорить. Он не помнил письма, не помнил, как сидел за столом. Последнее, что осталось в его памяти, — это разговор со мной за два дня до того.
— Я сказал вам, что Кройц интересовался ядами, — проговорил он. — И это правда. Но я не сказал вам всего.
— Чего именно?
— Кройц боялся не только долгов. Он боялся мести. Он говорил мне, что кто-то из учеников Гесслера объявился в Вене. Он просил у меня яд для защиты. Я отказал.
— Вы знали, что Кройц причастен к смерти Гесслера?
Хюгель замолчал, потом кивнул.
— Знал. Я узнал об этом через полгода после того, как это случилось. Кройц рассказал мне сам, когда был пьян. Он сказал: «Этот пёс больше не будет лаять». Я хотел пойти к властям, но Кройц был слишком силён. А я был слаб.
— Вы были соучастником.
— Я был трусом, господин Гейгер. И я заплатил за это.

Я вернулся в уголовную палату с новыми сведениями. Кремер выслушал меня в полном молчании, потом долго смотрел в окно.
— Значит, барон Кройц нанял убийц, чтобы убить этого Гесслера. И теперь жена Месмера мстит ему и его сообщникам.
— Да.
— И ты хочешь предъявить ей обвинение в покушении на убийство, когда она, по сути, совершила самосуд над человеком, который избежал правосудия?
— Закон есть закон.
— Закон, — Кремер повернулся ко мне. — Закон говорит, что убийство есть убийство, независимо от мотивов. Но закон также говорит, что наказание может быть смягчено, если преступление совершено под влиянием сильного душевного волнения. Девять лет ожидания — это сильное волнение или хладнокровная месть?
— Я не судья.
— Но ты должен решить, в каком свете представить это дело. Если мы отдадим её в суд как убийцу, она предъявит письмо Кройца, и тогда начнётся скандал, который затронет пол-Вены. Если мы замнём дело… — он вздохнул. — Я не знаю, что делать, Гейгер.
— А я знаю. Я буду следовать фактам.
— Ты всегда был упрям. Хорошо. Делай как знаешь. Но помни: я предупредил тебя.
Я вышел от Кремера и направился в камеру Франциски. Она спала, свернувшись на скамье. Я разбудил её.
— Фрау Месмер, я должен задать вам ещё один вопрос.
Она села, протирая глаза.
— Какой?
— Где Карл Фельдман?
— Я уже говорила: я внушила ему уехать.
— Куда именно?
— В его родной город. Брюнн. Но он может быть уже где угодно.
— Зачем вы это сделали?
— Потому что он был опасен. Он знал методы Гесслера, и он был одержим идеей завершить дело учителя. Но он хотел убивать всех, без разбора — не только виновных, но и их семьи, их слуг, их детей. Я не могла этого допустить.
— Значит, вы спасли жизни.
— Я спасла жизни, которые он мог бы отнять. Но я также лишила вас главного свидетеля.
— Мы найдём его.
Франциска покачала головой.
— Если он захочет, чтобы его нашли. Фельдман — мастер скрываться. Он научился этому у Иоганна.

Я не стал ждать. Я отправил нарочного в Брюнн с запросом в местную полицию и сам начал опрашивать всех, кто мог видеть Фельдмана в Вене. К концу дня у меня был список мест, где он появлялся: дешёвая гостиница на окраине, две таверны, дом старьёвщика, где он покупал бумагу.
В гостинице я нашёл комнату, которую он снимал. В ней почти ничего не было — только кровать, стул и стол. На столе я обнаружил несколько исписанных листов. Это были магнитные пассы — те же символы, что и в записях Гесслера, но более сложные, более детальные.
Среди бумаг я нашёл одно письмо, адресованное Фельдману. Оно было без подписи, но почерк показался мне знакомым.
«Дорогой Карл, — говорилось в письме. — Ты должен вернуться. Ситуация изменилась. Месмер готовит что-то, и я не могу разобраться в этом один. Твоя помощь нужна. Жду тебя на старом месте».
Я перечитал письмо несколько раз. «Месмер готовит что-то» — что именно? И кто написал это письмо? Почерк был мужским, аккуратным, с наклоном вправо.
Я взял письмо с собой и отправился к Эссену. Тот жил в небольшой комнате на втором этаже дома недалеко от Штефансплатц.
— Вы знаете этот почерк? — спросил я, показывая письмо.
Эссен взял лист, и его лицо изменилось.
— Это почерк Гесслера, — сказал он.
— Гесслер мёртв. Это не может быть его почерк.
— Почерк можно подделать. Или… — он замолчал, разглядывая лист под свечой. — Или это письмо было написано до его смерти. Посмотрите на дату.
Я взглянул на угол листа. Там стояла дата: 15 апреля 1781 года. Гесслер был убит в мае того же года.
— Письмо написано за месяц до его смерти, — сказал Эссен. — Он писал Фельдману, просил вернуться. Возможно, он чувствовал, что ему угрожает опасность.
— Но почему письмо осталось у Фельдмана? Почему он не ответил?
— Может быть, он не успел. Или не захотел.
Я забрал письмо и вышел. Теперь у меня были новые вопросы. Если Гесслер чувствовал опасность и звал Фельдмана на помощь, почему Фельдман не пришёл? И почему он хранил это письмо все эти годы?

В ту ночь я не спал. Я сидел в своём кабинете, разложив перед собой все бумаги, которые собрал за эти дни. Дневники Гесслера, письмо к Фельдману, нотные листы со знаками, показания свидетелей.
Я пытался сложить картину целиком. Гесслер был изгнан из Вены, уехал в Прагу, продолжал свои эксперименты. Кройц нанял убийц, чтобы заставить его замолчать. Гесслер был убит. Его сестра, Франциска Месмер, поклялась отомстить. Она изучила его методы, усовершенствовала их и спустя девять лет нанесла удар. Но в её плане была роль и для Фельдмана — она использовала его, чтобы завершить подготовку, а затем отправила прочь.
Но что, если Фельдман был не просто пешкой? Что, если у него были свои планы?
Я перечитал дневник Гесслера в том месте, где он писал о Фельдмане. «Мой лучший ученик, — писал Гесслер. — Но в нём есть что-то тёмное. Он смотрит на методы не как на инструмент познания, а как на оружие. Я боюсь того, кем он может стать».
Гесслер боялся собственного ученика. И всё же он звал его на помощь перед смертью.
Я взял чистый лист и начал записывать все имена и события в хронологическом порядке. Когда я закончил, я увидел, что между изгнанием Гесслера и его смертью был промежуток почти в два года. За это время Гесслер успел обучить Фельдмана, разработать «тёмное касание» и, возможно, сделать что-то ещё, о чём не писал в дневнике.
Мне нужно было найти Фельдмана. Но где его искать, если он исчез?
Утром я получил ответ из Брюнна. Фельдман не появлялся там. Его дом пустовал несколько лет, соседи ничего о нём не знали.
Я отправился к Месмеру. Доктор встретил меня в своём кабинете, осунувшийся и постаревший за одну ночь.
— Вы знаете, где может быть Фельдман? — спросил я.
— Я не знаю, где он, — ответил Месмер. — Но я знаю, что он вернётся. Он вернётся, чтобы закончить то, что начала моя жена.
— Зачем ему это?
— Потому что он считает себя истинным наследником Гесслера. Он считает, что только он имеет право на месть. И он не потерпит, чтобы кто-то другой забрал у него это право.

Глава 3

Я покинул дом Месмера с тяжёлым сердцем. Город просыпался, по мостовой гремели телеги, торговцы раскладывали товар. Вена жила своей жизнью, не зная о той драме, что разворачивалась в её стенах.
Я решил навестить графа фон Вальдштейна. Третье имя в списке Франциски. Если Фельдман вернётся, он начнёт с тех, кого не успела поразить она.
Граф принял меня в своём кабинете, заставленном книгами и глобусами. Он был спокоен, даже весел.
— Слышал, вы арестовали жену Месмера, — сказал он, наливая себе вина. — И что теперь? Будете судить её за колдовство?
— Я сужу её за покушение на убийство.
— Покушение? Говорят, барон Хюгель уже пришёл в себя и даже жалуется на головную боль. Не слишком ли громкое слово для того, что случилось?
— Вы были на сеансе, граф. Вы видели, что произошло.
— Я видел, как женщина прикоснулась к барону, и тот упал. Это может быть истерика, слабое сердце, всё что угодно. Вена полна историй о том, как дамы падают в обморок.
— Вы знали, что барон фон Кройц нанял убийц, чтобы те убили Иоганна Гесслера?
Вальдштейн поперхнулся вином.
— Это ложь.
— У меня есть письмо Кройца, в котором он даёт указания своему поверенному.
— Письмо может быть подделкой.
— Вы можете доказать это?
Граф поставил бокал и посмотрел на меня.
— Гейгер, я не знаю, чего вы хотите добиться. Кройц был моим другом. Он умер — или умирает — от болезни. Всё остальное — домыслы.
— Тогда почему вы боитесь?
— Я не боюсь.
— Вы боитесь. Я вижу это. Вы боитесь, что следующим будете вы.
Вальдштейн побледнел.
— Если вы знаете, кто угрожает мне, вы обязаны меня защитить.
— Я защищаю вас. Но для этого вы должны сказать мне правду.
Граф помолчал, потом тяжело опустился в кресло.
— Кройц говорил мне, что послал людей в Прагу. Я не знал, что они должны были убить Гесслера. Кройц сказал, что хочет только напугать его, заставить уехать подальше. Я поверил ему.
— Вы поверили или сделали вид, что поверили?
— Я не хотел знать правду, Гейгер. И до сих пор не хочу.

Я оставил графа и отправился к доктору Штерну. Тот жил в богатом доме на Ландштрассе и принимал пациентов с утра до вечера. Я ждал в приёмной почти час, пока он не освободился.
Штерн был человеком средних лет, с умным лицом и быстрыми глазами. Он выслушал меня без удивления.
— Вы пришли спросить меня о Гесслере, — сказал он. — Я предвидел это.
— Вы знали, что Кройц убил его?
— Я знал, что Кройц что-то затеял. Он приезжал ко мне за несколько дней до того, как Гесслер был убит. Спрашивал о ядах, о том, как можно убрать человека, чтобы никто не догадался.
— И что вы ответили?
— Я отказался помогать ему. Я сказал, что я врач, а не наёмный убийца. Кройц разозлился, назвал меня трусом, ушёл. А через несколько дней я узнал, что Гесслер мёртв.
— Почему вы не сообщили об этом властям?
Штерн усмехнулся.
— Властям? Кому? Кройц был бароном, а Гесслер — изгоем. Кто бы меня слушал?
— Вы были в списке врагов Гесслера. Вы публично высмеяли его труды.
— Я критиковал его методы, потому что они были опасны. Гесслер экспериментировал на людях без их согласия. Он заслуживал критики. Но не смерти.
— И вы не боитесь, что теперь очередь может дойти до вас?
— Я боюсь, господин Гейгер. Я очень боюсь. Но я надеюсь на вас.

Последним в списке, кроме самого Месмера, был советник Мюллер. Я нашёл его в придворной канцелярии, где он разбирал бумаги. Мюллер был стар, сед и казался усталым.
— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он, не поднимая головы от стола. — Вы хотите знать, как я участвовал в изгнании Гесслера.
— Я хочу знать правду.
— Правда проста: я подписал бумагу, запрещающую публикацию его книг. Я сделал это потому, что его книги содержали опасные идеи. Он писал о том, что человек может управлять другим человеком без его ведома. Вы понимаете, что это значит? Если бы эти идеи распространились, началась бы охота на ведьм почище, чем в прошлом веке.
— Вы боялись не идей, а скандала.
— Я боялся и того, и другого. Возможно, я был неправ. Но я действовал из лучших побуждений.
— Гесслер считал вас врагом.
— Гесслер считал всех врагами, кто не восхищался им безоговорочно. Это была его слабость. Но он не заслуживал смерти.
— Вы знали, что Кройц причастен к его смерти?
Мюллер наконец поднял голову.
— Я догадывался. Но у меня не было доказательств. А без доказательств обвинять барона — значит лишиться должности.
— И вы промолчали.
— Я промолчал. И теперь я жду, когда за это придёт расплата.

Я вернулся в уголовную палату и застал там неожиданного гостя. В моём кабинете сидел молодой человек, которого я никогда не видел. Он был одет в дорожный сюртук, лицо его было бледным, глаза — воспалёнными.
— Вы господин Гейгер? — спросил он, поднимаясь.
— Да. Кто вы?
— Меня зовут Йозеф Фельдман. Я брат Карла Фельдмана.
Я не ожидал этого. Я жестом предложил ему сесть и закрыл дверь.
— Где ваш брат?
— Этого я не знаю. Но я знаю, что он планирует.
— Говорите.
Йозеф говорил быстро, словно боялся, что не успеет.
— Карл всегда был одержим Гесслером. Когда Гесслер умер, Карл поклялся, что завершит его дело. Он уехал из Брюнна несколько лет назад и с тех пор не писал мне. Но три дня назад он прислал письмо.
— Что в нём было?
— Он писал, что скоро всё закончится. Что он вернётся туда, где всё началось, и уничтожит тех, кто убил его учителя. Он писал, что есть ещё один человек, который должен умереть, и что этот человек — Месмер.
— Месмер? Но Франциска сказала, что он не в её списке.
— Карл считает Месмера главным виновным. Он говорит, что если бы Месмер не изгнал Гесслера, ничего бы не случилось. Он хочет убить его на глазах у всех, чтобы доказать силу методов Гесслера.
— Когда? Где?
— Завтра. В доме Месмера. Карл хочет повторить то, что произошло на сеансе, но на этот раз перед большей аудиторией. Он разослал приглашения всем, кто был связан с делом Гесслера.
— Как вы узнали об этом?
— Я был в списке. Карл прислал мне приглашение. Он хочет, чтобы я видел его триумф.
Йозеф вытащил из кармана сложенный лист и протянул мне. Это было приглашение на частный сеанс в доме Месмера на завтрашний вечер. Подпись стояла неразборчивая, но я узнал те же символы, что были на листе из кармана Кройца.

Я понял, что времени почти не осталось. Фельдман вернулся. Он собирался нанести удар, и на этот раз целью был сам Месмер.
Я отправил Йозефа в безопасное место и пошёл к Месмеру. Доктор был в своей клинике, склонившись над больным, которого лечил магнетическими пассами. Увидев меня, он прервал сеанс и вышел.
— Фельдман вернулся, — сказал я. — Завтра он придёт к вам. Он хочет убить вас.
Месмер не удивился. Он медленно прошёл в свой кабинет и сел в кресло.
— Я знал, что этот день настанет, — сказал он. — Я знал, что он вернётся.
— Вы должны покинуть город. Скрыться.
— Нет. Если я скроюсь, он найдёт меня. Или найдёт кого-то другого. Я останусь.
— Это безумие.
— Это единственный способ остановить его. Я должен встретиться с ним лицом к лицу.
— Вы не сможете его победить. Он сильнее вас в магнетизме. Вы сами это признали.
— Не в магнетизме сила, Гейгер. В воле.
Месмер подошёл к шкафу и достал оттуда другой металлический цилиндр, похожий на тот, что был у Франциски, но более старый и потёртый.
— Это первый инструмент, который я сделал, когда начал изучать магнетизм, — сказал он. — Он не для ударов. Он для защиты.
— Как он работает?
— Он создаёт поле. Вокруг меня. Никто не может проникнуть в это поле без моего разрешения. Если Фельдман попытается нанести удар, поле отразит его.
— Вы уверены?
— Нет. Но это всё, что у меня есть.

Я вернулся в уголовную палату и доложил Кремеру о планах Фельдмана. Кремер выслушал меня с мрачным лицом.
— Ты хочешь устроить засаду в доме Месмера?
— Да. Мы окружим дом, схватим Фельдмана, когда он придёт.
— А если он не придёт? Если всё это ложь?
— Тогда мы ничего не теряем.
Кремер помолчал, потом кивнул.
— Бери людей. Но без шума. Вена не должна узнать, что полиция устраивает облавы на шарлатанов и их учеников.
Я набрал двенадцать человек — надёжных, проверенных. Мы распределили их вокруг дома Месмера, в соседних зданиях, в переулках. Я сам занял позицию в приёмной, где Месмер принимал гостей.
На следующее утро я освободил Франциску из камеры и привёз её в дом.
— Вы будете нужны, если Фельдман нападёт, — сказал я. — Вы знаете его методы.
— Он убьёт меня, если увидит, — ответила Франциска. — Я использовала его, а потом отправила прочь. Он не простит этого.
— Он не сможет вас убить, если мы его схватим.
— Вы недооцениваете его, господин Гейгер.

Вечер наступил быстро. Гости начали съезжаться к восьми часам. Я стоял в углу приёмной, одетый в ливрею слуги, и наблюдал за входящими.
Первым пришёл граф фон Вальдштейн. Он был бледен, но держался с достоинством. За ним — доктор Штерн, нервно оглядывающийся по сторонам. Потом советник Мюллер, опирающийся на трость. Все они получили приглашения, подписанные именем Месмера, но Месмер клялся, что не рассылал их.
— Это Фельдман, — сказал Месмер, когда я сообщил ему о гостях. — Он хочет собрать всех в одном месте.
— Мы схватим его, как только он войдёт.
Месмер покачал головой.
— Он не войдёт через дверь. Он уже здесь.
Я огляделся. В зале было около тридцати человек — те, кто пришёл по приглашениям, и те, кого пригласил сам Месмер, чтобы не нарушать обычный ход вечера. Среди них я не видел никого, кто подходил бы под описание Фельдмана.
— Где он? — спросил я.
— Я чувствую его, — сказал Месмер. — Он не в теле. Он проник в поле.
Я не понял, что он имеет в виду, но в этот момент в зале погасли свечи.

Темнота наступила внезапно. Я услышал крики, звон разбитого стекла. Кто-то пытался зажечь свечи, но спички не загорались. Я нащупал в кармане кремень и огниво, но и они не давали искры.
— Не двигайтесь! — крикнул я. — Все на местах!
Голос мой потонул в шуме. Я чувствовал, как люди толкаются, пытаясь найти выход. Вдруг в центре зала вспыхнул слабый голубоватый свет. Он исходил от металлического цилиндра, который кто-то держал в руке.
— Дамы и господа, — раздался голос. — Прошу внимания.
Я узнал этот голос. Это был голос Фельдмана. Он стоял в центре зала, и в голубоватом свете его лицо казалось маской. Шрам на левой щеке был отчётливо виден.
— Вы пришли сюда, потому что хотели увидеть чудо, — продолжал он. — Вы хотели увидеть силу, которая может исцелять и убивать. Месмер показывал вам исцеление. Я покажу вам убийство.
— Фельдман! — крикнул я, отбрасывая ливрею. — Вы арестованы!
Я шагнул вперёд, но вдруг почувствовал, что ноги мои стали ватными. Я не мог сделать ни шага. Словно невидимая рука держала меня на месте.
— Следователь Гейгер, — Фельдман усмехнулся. — Вы храбрый человек. Но вы не понимаете, с чем имеете дело. Оставьте это тем, кто понимает.
Он повернулся к Месмеру, который стоял у своего кресла, сжимая в руке старый цилиндр.
— Учитель, — сказал Фельдман. — Я пришёл за тобой.

Месмер не отступил. Он поднял свой цилиндр, и вокруг него возникло слабое свечение — то самое поле, о котором он говорил.
— Ты не сможешь меня коснуться, Карл, — сказал Месмер. — Я защищён.
— Твоя защита слаба, учитель. Она защищает от обычных людей. Но не от меня.
Фельдман вытянул руку, и я увидел, как воздух между ними начал дрожать. Что-то невидимое, но ощутимое, словно волна жара, пошло от Фельдмана к Месмеру. Свечение вокруг Месмера вспыхнуло ярче, потом начало меркнуть.
— Ты не сможешь, — повторил Месмер, но в голосе его уже не было уверенности.
В этот момент из тени выступила Франциска. Она держала свой цилиндр, и в её глазах горел тот же огонь, что и у Фельдмана.
— Карл, — сказала она. — Остановись.
Фельдман обернулся. Увидев её, он замер.
— Франциска. Я думал, ты в тюрьме.
— Меня выпустили, чтобы остановить тебя.
— Ты хочешь остановить меня? Ты, которая сама напала на Кройца и Хюгеля? Ты такая же, как я.
— Я не такая. Я не убиваю невинных.
— Невинных? — Фельдман рассмеялся. — Эти люди убили твоего брата. Твоего брата, Франциска! И ты говоришь мне о невинности?
— Мой брат мёртв. Его не вернуть. Но мы можем остановиться здесь.
— Нет. Я пойду до конца. Как он хотел.
Фельдман снова повернулся к Месмеру. Я чувствовал, как сила, сковывающая мои ноги, усиливается. Я не мог даже пошевелить пальцем.

Франциска подняла свой цилиндр и направила его на Фельдмана. Между ними возникло противостояние — два потока невидимой силы столкнулись в центре зала. Свечи, которые никто не мог зажечь, вдруг вспыхнули все разом, и зал озарился ярким светом.
Люди закричали. Кто-то упал в обморок. Граф Вальдштейн стоял, вцепившись в спинку кресла, с лицом, искажённым ужасом.
Я чувствовал, как давление на мои ноги ослабевает. Я сделал шаг. Потом другой. Я шёл к Фельдману, преодолевая сопротивление, которое становилось всё слабее.
— Не подходи! — крикнул Фельдман. — Я убью тебя!
Он повернулся ко мне, и я увидел, как его рука направляет поток силы. Но в этот момент Франциска сделала резкое движение, и свет вокруг неё вспыхнул ослепительно. Фельдман пошатнулся.
Я бросился вперёд и схватил его за руку. Цилиндр выпал из его пальцев и покатился по полу. Фельдман пытался вырваться, но я держал крепко. Из соседней комнаты вбежали мои люди — они тоже освободились от оков.
— Взять его! — крикнул я.
Двое стражников схватили Фельдмана за руки. Он не сопротивлялся. Он смотрел на Франциску с выражением, в котором были и ярость, и боль.
— Ты предала его, — сказал он тихо. — Ты предала его память.
— Нет, — ответила Франциска. — Я спасла его память от тебя.

Я приказал увести Фельдмана. Гости разошлись в смятении. В зале остались только Месмер, Франциска, я и несколько стражников.
Месмер опустился в кресло, обессиленный. Его лицо было серым, руки дрожали.
— Он был сильнее, чем я думал, — сказал он. — Ещё немного — и моя защита пала бы.
— Вы выстояли, — сказал я.
— Не я. Франциска.
Он посмотрел на жену. В его взгляде было что-то новое — уважение, смешанное с болью.
— Ты спасла меня, — сказал он. — После всего, что ты сделала.
— Я не могла позволить ему убить тебя, — ответила Франциска. — Не потому, что я тебя люблю. А потому, что он не имел права.
— Что теперь будет с ней? — спросил Месмер, глядя на меня.
— Она вернётся в камеру. Её судьбу решит суд.
— Суд, — Франциска усмехнулась. — Тот самый суд, который не смог осудить Кройца.
— Теперь всё изменилось, — сказал я. — У нас есть письмо Кройца. Есть показания свидетелей. Есть вы, наконец.
Франциска посмотрела на меня долгим взглядом.
— Я вернусь в камеру, господин Гейгер. Но я хочу, чтобы вы знали: я не жалею о том, что сделала. Я жалею только о том, что не сделала этого раньше.

Ночь я провёл в уголовной палате, допрашивая Фельдмана. Он сидел напротив меня, связанный, но в его глазах по-прежнему горел вызов.
— Вы убили барона Кройца, — начал я.
— Кройца убила Франциска, а не я.
— Но вы помогали ей. Вы учили её методам.
— Я учил её защищаться. Она использовала мои уроки для нападения. Я не знал, что она планирует.
— Вы знали. Вы были на сеансе.
— Я был там, потому что хотел увидеть, что она сделает. Я хотел понять, достойна ли она быть наследницей Гесслера.
— И что вы решили?
— Что она недостойна. Она убила из мести, а не из убеждения. Она остановилась на полпути. Гесслер не остановился бы.
— Гесслер был убит до того, как смог что-то сделать.
— Он успел сделать главное. Он оставил знание. А знание — это власть.
— Власть над чем?
— Над всем. Над разумом, над волей, над жизнью и смертью. Это знание может изменить мир, господин Гейгер. А вы хотите запереть его в тюрьму.
— Я хочу запереть вас в тюрьму. За покушение на убийство.
— Вы не сможете меня удержать.
— Мы уже держим.
Фельдман улыбнулся.
— Посмотрим.

Я не понял, что он имел в виду, до следующего утра. Когда я пришёл в камеру, Фельдман исчез. Стражники стояли у дверей, как и положено, но в камере было пусто. Замок был не взломан, решётка цела.
— Как это случилось? — спросил я.
— Мы не знаем, господин следователь, — ответил старший стражник. — Ночью всё было тихо. А утром зашли — его нет.
Я осмотрел камеру. На стене были нацарапаны те же знаки, что и на нотных листах. Фельдман не сбежал — он использовал магнетизм, чтобы усыпить стражников и выйти. Или, возможно, чтобы заставить их видеть пустую камеру, пока он уходил.
Я вернулся к себе в кабинет и застал там записку, лежащую на столе. Я не знал, кто её принёс.
«Господин Гейгер, вы проиграли. Но я даю вам второй шанс. Если хотите остановить меня, приходите в полночь к старому еврейскому кладбищу. Приходите один. На этот раз я не буду скрываться».

Я не пошёл к Кремеру. Я не стал предупреждать Месмера. Я знал, что если возьму с собой стражников, Фельдман не появится. Единственный способ остановить его — принять его вызов.
В полночь я стоял у ворот того же кладбища, где впервые встретился с Эссеном. Луна светила ярко, и надгробия отбрасывали длинные тени. Я вошёл и пошёл по центральной аллее.
Фельдман ждал меня у мавзолея, того самого, откуда выходил Эссен.
— Вы пришли, — сказал он. — Я знал, что вы придёте.
— Я здесь, чтобы арестовать вас.
— Вы здесь, потому что хотите понять. Вы хотите понять, что такое сила, которой владеют Месмер, Гесслер, Франциска. Вы хотите понять, как человек может управлять другим человеком без прикосновения.
— Я здесь, чтобы выполнить свой долг.
— Долг? — Фельдман усмехнулся. — Ваш долг — служить закону. Но закон не понимает того, что случилось. Закон знает только яды и ножи. Он не знает о флюиде, о поле, о силе мысли. Вы не сможете объяснить судье, как я сбежал из камеры. Вы не сможете доказать, что Кройц был убит магнетизмом. Всё, что у вас есть, — это признание женщины, которую сочтут сумасшедшей.
Он был прав. Я знал это.
— Что вы хотите? — спросил я.
— Я хочу, чтобы вы увидели. Чтобы вы поняли. А потом вы сами решите, что делать.
Он протянул руку. Я почувствовал, как воздух вокруг меня становится тяжёлым, как перед грозой. Но на этот раз я не испугался.
— Не надо, — сказал я. — Я и так вижу.
— Что вы видите?
— Я вижу человека, который потерял всё. Который посвятил свою жизнь мёртвому учителю и его идеям. Который не может простить мир за то, что тот не понял его кумира.
Фельдман опустил руку.
— Вы ничего не знаете о Гесслере.
— Я знаю, что он был гением. Я знаю, что его изгнали несправедливо. Я знаю, что его убили. Но я также знаю, что он сам был одержим властью. Он хотел не лечить людей, а управлять ими. И вы хотите того же.
— Я хочу справедливости.
— Справедливости не бывает без закона. А закон не бывает без доказательств. Вы предлагаете мне поверить на слово. Но я — следователь. Я верю только фактам.

Фельдман долго молчал. Потом он сел на каменную плиту у мавзолея.
— Что вы будете делать, если я сдамся? — спросил он.
— Я арестую вас. Вы предстанете перед судом.
— Суд признает меня сумасшедшим.
— Возможно. Но вы будете под надзором. Вы не сможете больше никому навредить.
— А Франциска?
— Франциска тоже предстанет перед судом. Но её вина будет смягчена тем, что она вернула Хюгеля. И тем, что она помогла остановить вас.
— Вы думаете, меня это остановит? Если суд признает меня невменяемым, меня отправят в лечебницу. А из лечебницы я смогу уйти так же легко, как из тюрьмы.
— Не смогу. Я прослежу, чтобы охрана была усилена. И чтобы никто из тех, кто владеет магнетизмом, не приближался к вам.
Фельдман посмотрел на меня с любопытством.
— Вы не боитесь меня, господин Гейгер.
— Боюсь. Но страх не должен мешать делать своё дело.
Он встал.
— Хорошо. Я сдамся. Но на одном условии.
— Каком?
— Вы прочитаете дневники Гесслера до конца. Все три тетради. Вы узнаете, что он открыл. И тогда вы поймёте, что я не сумасшедший. Я просто ученик, который пытается закончить работу учителя.
— Я прочту.
Фельдман протянул мне руки.
— Вяжите.
Я достал верёвку и связал ему запястья. Он не сопротивлялся.

Мы вернулись в уголовную палату глубокой ночью. Я поместил Фельдмана в другую камеру, подальше от окон, и приставил к двери четырёх стражников. На этот раз я лично проверил замки и решётки.
Утром я пришёл к Кремеру с докладом. Советник выслушал меня, не перебивая.
— Два арестованных, — сказал он. — Жена Месмера и этот Фельдман. И оба утверждают, что использовали магнетизм для убийства.
— Да.
— И что ты предлагаешь с ними делать?
— Я предлагаю передать дело в суд. Но сначала я хочу найти доказательства, которые суд сможет принять.
— Какие доказательства? Яды? Ножи?
— Письмо Кройца. Показания Хюгеля. Показания Штерна и Мюллера. Они подтвердят, что Кройц нанимал убийц.
— Они подтвердят, что подозревали это. Но доказательств у них нет.
— Письмо Кройца — это доказательство.
— Письмо, которое никто не видел, кроме тебя и Франциски Месмер. Ты уверен, что оно существует?
— Я видел его. Франциска показала мне его, когда я водил её к Хюгелю.
— Где оно сейчас?
— Она сказала, что оно в надёжном месте.
— Гейгер, — Кремер вздохнул. — Ты веришь в магнетизм?
— Я верю в то, что видел. Я видел, как Хюгель очнулся после того, как Франциска прикоснулась к нему. Я видел, как Фельдман парализовал меня и дюжину стражников. Я не знаю, как это работает, но я знаю, что это работает.
— Суд этого не примет.
— Суд примет факты. А факты таковы: два человека впали в кому без видимых причин. Один из них очнулся после того, как женщина, обвиняемая в нападении, прикоснулась к нему. Второй остаётся в коме и, вероятно, умрёт.
— Этого недостаточно.
— Тогда я найду больше.

Я отправился к Франциске. Она сидела в своей камере, спокойная, как всегда.
— Письмо, — сказал я. — Где оно?
— Вы хотите его забрать?
— Я хочу использовать его в суде.
— Вы не сможете. Письмо — это не доказательство для суда. Это доказательство для императора. Я отдам его только в руки человека, который может отдать приказ о пересмотре дела моего брата.
— Вы говорите о Франце?
— Я говорю о императоре. Или о том, кто может доставить письмо ему.
— Это невозможно.
— Тогда письмо останется у меня.
Я понял, что она не уступит. Для неё письмо было не уликой, а оружием — последним оружием против тех, кто уничтожил её брата.
Я вернулся в кабинет и снова взял в руки дневники Гесслера. Я читал их весь день, делая пометки. И чем больше я читал, тем яснее понимал, что Фельдман был прав в одном: Гесслер действительно открыл нечто, что могло изменить мир.
Но не так, как представлял себе Фельдман.
В третьей тетради, в самом конце, я нашёл запись, которую пропустил в первый раз.
«Я совершил ошибку. Я думал, что цель магнетизма — власть. Но власть без ответственности разрушает и того, кто её использует, и того, против кого она направлена. Мои методы убивают не только тело — они убивают душу. Я должен найти способ исправить то, что сделал. Если я не успею, пусть тот, кто найдёт эти записи, знает: сила, которую я открыл, не для мести. Она для исцеления. Только для исцеления».
Гесслер написал это за несколько дней до смерти. Он понял свою ошибку. Но было поздно.

Я взял дневники и пошёл к камере Фельдмана.
— Вы читали это? — спросил я, показывая последнюю страницу.
Фельдман взглянул и отвернулся.
— Читал.
— И вы всё равно хотели продолжать?
— Гесслер был слаб в конце. Он испугался того, что создал. Но я не боюсь.
— Он понял, что ошибался.
— Он ошибался в том, что сомневался. Я не сомневаюсь.
Я посмотрел на него. В его глазах была та же одержимость, что и у Гесслера, но без тени сомнения.
— Вы никогда не станете им, — сказал я. — Вы даже не поняли его.
— Я понял его лучше, чем кто-либо.
— Вы поняли его методы. Но не поняли его страха. А страх — это тоже знание.
Фельдман усмехнулся.
— Вы становитесь философом, господин следователь.
— Я становлюсь человеком, который хочет понять, прежде чем судить.
Я оставил его и вышел. На улице меня ждал сюрприз: у ворот уголовной палаты стояла карета, а рядом с ней — доктор Месмер.
— Гейгер, — сказал он. — Я должен вам кое-что показать.

Я сел в карету. Месмер молчал всю дорогу. Мы ехали к его дому, но не остановились у главного входа — проехали дальше, во внутренний двор, где я никогда не был.
Месмер провёл меня в подвал. Здесь, в полумраке, стояли ряды стеклянных банок, наполненных жидкостью. В каждой банке плавало что-то, напоминающее органы животных.
— Моя лаборатория, — сказал Месмер. — Здесь я изучал флюид. Но это не главное.
Он подошёл к стене и нажал на скрытую пружину. Часть стены отъехала, открывая узкий проход.
— Идите за мной.
Мы прошли по коридору и оказались в небольшой комнате. В центре комнаты стоял стол, на котором лежал человеческий череп. Рядом с черепом — стопка бумаг.
— Это череп Гесслера, — сказал Месмер.
Я отступил.
— Что?
— После того как Кройц убил его, я приказал эксгумировать тело. Я хотел понять, что произошло. Я исследовал череп и обнаружил, что в основании есть повреждение, не похожее на удар ножа. Оно было вызвано сильным воздействием изнутри.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что Гесслер, возможно, убил себя сам. Своим же методом. Он нанёс себе удар, когда понял, что умирает от ножевых ран. Он предпочёл уйти так, как уходили его пациенты — в безмолвии, без боли.
— Зачем?
— Он хотел показать, что его метод работает. Что человек может контролировать свою смерть. Это был его последний эксперимент.

Я смотрел на череп, и мысли путались.
— Вы хотите сказать, что Гесслер покончил с собой?
— Я хочу сказать, что он выбрал свою смерть. Умирая от рук наёмников, он использовал последние силы, чтобы доказать свою правоту. Это был жест отчаяния и гордости одновременно.
— И вы знали это всё время?
— Я узнал это, когда исследовал череп. Это было через год после его смерти. Я не говорил Франциске. Я боялся, что это её подтолкнёт.
— Она должна знать.
— Она узнает, когда придёт время. Но не сейчас. Сейчас она должна думать о своём будущем, а не о прошлом.
— Вы всё ещё любите её?
Месмер помолчал.
— Я всегда любил её. Даже когда узнал, что она сделала.
Я вышел из подвала, чувствуя, что земля уходит из-под ног. Гесслер, убитый и одновременно убивший себя. Месмер, скрывающий правду. Франциска, мстящая за брата, который сам выбрал свою смерть. Фельдман, одержимый идеей, которую даже его учитель в конце отверг.
Это дело было не просто запутанным. Оно было бесконечным.

Глава 4

Я вернулся в уголовную палату и заперся в кабинете. Передо мной лежали все собранные материалы: дневники Гесслера, письмо Кройца, показания свидетелей, протоколы допросов. Я понимал, что традиционный суд не сможет вынести справедливого приговора. Закон не знал таких преступлений, как убийство силой мысли. Но я не мог отпустить Франциску и Фельдмана на свободу.
Мне нужен был иной путь.
Я вспомнил о совете Кремера: если не удаётся доказать вину обычными средствами, можно обратиться к церковному суду. Обвинение в колдовстве было серьёзным, и наказание — вплоть до сожжения на костре. Но я не хотел этого. Франциска не была ведьмой в том смысле, который вкладывала церковь. Она была женщиной, которая использовала знание для мести.
На следующее утро я отправился к архиепископу. Его резиденция находилась рядом с собором Святого Стефана, и мне пришлось ждать приёма несколько часов.
Архиепископ Кристоф фон Мигацци был старым, умным и осторожным. Он выслушал меня, не перебивая, потом долго молчал.
— Вы просите меня вмешаться в дело, которое ваша собственная палата не может разрешить, — сказал он наконец. — Вы говорите о магнетизме, о силе, которая якобы позволяет управлять людьми на расстоянии. Церковь всегда относилась к таким вещам с подозрением.
— Я не прошу церковного суда, ваше преосвященство. Я прошу вашего совета.
— Совета?
— Я хочу, чтобы эти люди — Франциска Месмер и Карл Фельдман — были изолированы от общества. Но я не хочу, чтобы их казнили или пытали. Я хочу, чтобы они жили под надзором, в месте, где они не смогут использовать свои знания во вред.
— Вы предлагаете заточить их в монастырь?
— Я предлагаю дать им возможность искупить свою вину.
Архиепископ задумался.
— Это необычное предложение, господин Гейгер. Но я подумаю над ним.

Пока я ждал решения архиепископа, произошло событие, которого я не ожидал. Барон фон Кройц умер.
Он умер на пятый день после сеанса, так и не придя в сознание. Врачи констатировали остановку сердца. Никаких следов насилия или яда обнаружено не было.
Я пришёл в дом Кройца, чтобы осмотреть тело. Вдова барона, молодая женщина с заплаканными глазами, встретила меня в приёмной.
— Вы нашли того, кто это сделал? — спросила она.
— Мы нашли. Ваш муж был атакован во время сеанса.
— Кем?
— Это женщина по имени Франциска Месмер.
Вдова сжала кулаки.
— Я хочу, чтобы она была наказана.
— Она будет наказана. Но я должен спросить вас: знали ли вы о том, что ваш муж нанимал убийц в Праге девять лет назад?
Женщина побледнела.
— Не знаю, о чём вы говорите.
— Я говорю об Иоганне Гесслере, которого ваш муж приказал убить.
— Это ложь! Мой муж был честным человеком!
— У меня есть письмо, написанное его рукой.
Она вскочила.
— Вы не смеете! Мой муж мёртв! Оставьте его в покое!
Я понял, что больше ничего от неё не добьюсь. Я поклонился и вышел.

Смерть Кройца изменила расстановку сил. Теперь у Франциски на совести была не только попытка, но и убийство. Хотя она и не намеревалась убивать его — она говорила, что хотела лишь погрузить его в вечный сон. Но вечный сон и есть смерть.
Я пришёл к ней в камеру, чтобы сообщить новость.
— Кройц умер, — сказал я.
Франциска не вздрогнула.
— Я знала, что это случится. Я говорила вам, что после трёх дней вернуть его невозможно.
— Вы убили его.
— Я наказала его. Есть разница.
— Для закона разницы нет.
— Для закона, который защищает таких, как он, — нет.
Я сел напротив неё.
— Фрау Месмер, я хочу, чтобы вы поняли. Я не враг вам. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Но справедливость не может быть односторонней.
— Вы хотите, чтобы я раскаялась?
— Я хочу, чтобы вы признали, что, убивая Кройца, вы стали такой же, как он.
— Нет. Он убил невинного. Я убила убийцу.
— Вы не имели права.
— Никто не имел права. Но я сделала это.
Она отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен.

Через два дня архиепископ прислал за мной. Я пришёл в его резиденцию, и он принял меня в своём кабинете.
— Я подумал над вашим предложением, — сказал он. — Церковь не может оставить без внимания обвинения в использовании магических практик. Но я также не хочу раздувать скандал, который может бросить тень на многих уважаемых людей.
— Что вы предлагаете?
— Я предлагаю следующее: Франциска Месмер будет отправлена в женский монастырь в Зальцбурге. Она будет жить там под надзором настоятельницы, без права переписки и без права покидать стены обители. Карл Фельдман будет отправлен в мужской монастырь в Каринтии. Оба будут обязаны ежедневно молиться о прощении своих грехов.
— А суд?
— Суда не будет. Дело будет закрыто по причине недостаточности доказательств. Но я дам распоряжение, чтобы эти люди никогда не покидали своих обителей.
— А письмо Кройца?
— Письмо будет передано императору. Он сам решит, что с ним делать.
Я задумался. Это было не идеальное решение, но оно позволяло избежать публичного скандала и давало Франциске и Фельдману шанс на искупление.
— Я согласен, — сказал я.

Я пошёл к Месмеру, чтобы сообщить ему о решении. Доктор выслушал меня с мрачным лицом.
— Монастырь, — повторил он. — Моя жена — в монастыре.
— Это лучше, чем тюрьма. Или костёр.
— Я знаю. Но я не смогу её видеть.
— Вы сможете писать ей. Письма будут проходить через настоятельницу.
Месмер покачал головой.
— Она не простит меня.
— За что?
— За то, что я не остановил её. За то, что не сказал ей правду о смерти Иоганна.
— Вы скажете ей правду сейчас?
— Когда придёт время.
Я оставил его и пошёл к Франциске. Когда я объявил ей о решении архиепископа, она долго молчала.
— Монастырь, — сказала она наконец. — Вы хотите запереть меня, как зверя в клетке.
— Я хочу, чтобы вы были в безопасности. И чтобы другие были в безопасности от вас.
— Я не опасна для других.
— Вы убили человека.
— Я наказала убийцу.
— Не имеет значения. Вы не можете быть на свободе.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Вы верите, что я смогу искупить свою вину молитвами?
— Я верю, что вы сможете найти покой.
— Покоя нет. И не будет.

Через неделю Франциску отправили в Зальцбург. Я сопровождал её в карете до границы города. Она всю дорогу молчала, глядя в окно на поля и леса.
Перед расставанием она протянула мне свёрток.
— Что это? — спросил я.
— Письмо Кройца. Передайте его архиепископу, как обещали.
— Я передам.
— И ещё. — Она достала из кармана свой металлический цилиндр. — Возьмите это. Это вам.
— Зачем?
— На память. И чтобы вы помнили: сила, которую открыл мой брат, может быть использована и для добра. Возможно, когда-нибудь вы найдёте того, кто сможет это сделать.
Я взял цилиндр. Он был холодным и тяжёлым.
— Прощайте, фрау Месмер.
— Прощайте, господин Гейгер.
Она вошла в ворота монастыря, и они закрылись за ней.

Фельдмана отправили в Каринтию через два дня. Я не сопровождал его — я передал его стражникам с чёткими инструкциями. Но перед отъездом я зашёл к нему в камеру в последний раз.
— Вы проиграли, — сказал я.
— Я не проиграл, — ответил он. — Я отступил.
— Вы будете в монастыре до конца своих дней.
— Посмотрим.
— Вы не сбежите. Я прослежу, чтобы охрана была надёжной.
Фельдман улыбнулся.
— Вы хороший следователь, Гейгер. Но вы не можете предусмотреть всего.
— Я предусмотрел.
— Уверены?
Он встал и протянул руку. Я пожал её.
— Прощайте, — сказал я.
— До свидания, — ответил он.
Эти слова прозвучали угрозой.

Я передал письмо Кройца архиепископу. Тот обещал, что оно дойдёт до императора. Что из этого вышло, я не знал и, честно говоря, не хотел знать. Политика меня не интересовала.
Дело было закрыто. Кремер остался доволен — скандала удалось избежать, имена высоких особ не были замараны. Вдове Кройца сообщили, что её муж умер от сердечного приступа. Барон фон Хюгель выздоровел и больше никогда не заговаривал о Гесслере. Граф фон Вальдштейн, доктор Штерн и советник Мюллер вздохнули с облегчением.
Только я не мог вздохнуть спокойно.
Слишком многое осталось неясным. Методы Гесслера, описанные в дневниках, были слишком подробными. Если их прочтёт кто-то ещё, если кто-то захочет повторить его эксперименты, всё может начаться снова.
Я спрятал тетради в надёжном месте — в тайнике в своём доме, который знал только я. Цилиндр Франциски я положил рядом с ними.

Прошёл месяц. Жизнь в Вене вошла в свою колею. Месмер продолжал лечить пациентов, но его сеансы стали более скромными. Он больше не устраивал публичных демонстраций. Говорили, что он пишет книгу, в которой отрекается от своих прежних взглядов.
Я вернулся к обычной работе — кражи, драки, иногда убийства. Но каждую ночь я просыпался от снов, в которых видел голубоватый свет и слышал голос Фельдмана: «Вы не можете предусмотреть всего».
Однажды вечером, когда я сидел за ужином с Софи, в дверь постучали. Я открыл и увидел посыльного в ливрее Месмера.
— Доктор просит вас прийти немедленно, — сказал он. — Случилось нечто ужасное.
Я надел сюртук и вышел. В доме Месмера было темно. Слуга провёл меня в кабинет, где доктор сидел за столом, уронив голову на руки.
— Что случилось? — спросил я.
— Фельдман сбежал, — сказал Месмер, не поднимая головы. — Из монастыря. Он сбежал три дня назад.
У меня похолодело внутри.
— Как?
— Я не знаю. Мне только что сообщили из Каринтии. Он усыпил стражу и исчез. Никто не знает, где он.
— Он вернётся в Вену.
— Я знаю. Я чувствую это.
— Вы должны уехать.
— Нет. Я останусь. Я обещал Франциске, что не сбегу.
— Франциска в монастыре. Она ничего не может сделать.
— Я могу. Я приготовлюсь.
Месмер поднял голову, и я увидел в его глазах решимость.
— Я ждал этого момента. Я знал, что он вернётся.

Я не стал ждать утра. Я поднял людей из уголовной палаты и начал прочёсывать город. Мы искали Фельдмана везде — в гостиницах, на постоялых дворах, в тавернах, в заброшенных домах. Но его нигде не было.
К утру я выдохся и вернулся в палату. Кремер был в ярости.
— Ты уверен, что он сбежал? Может, это ошибка?
— Монахи сообщили. Он исчез.
— И ты думаешь, он придёт сюда?
— Он придёт к Месмеру.
— Тогда поставь охрану вокруг дома Месмера.
— Я уже поставил. Но боюсь, что это не поможет. Фельдман может проникнуть куда угодно.
Кремер вздохнул.
— Гейгер, я начинаю верить в твоего магнетизёра. И мне это не нравится.
Я снова отправился к Месмеру. Доктор стоял в своём зале, окружённый зажжёнными свечами. В руках он держал старый цилиндр.
— Я буду ждать его здесь, — сказал он.

Глава 5

Я остался в доме Месмера. Мои люди окружили здание, но я знал, что это не остановит Фельдмана, если он решит войти. Он уже доказал это, сбежав из камеры и из монастыря.
Месмер сидел в кресле, закрыв глаза. Его руки лежали на подлокотниках, пальцы сжимали старый цилиндр. Я стоял у окна, глядя на улицу.
— Вы думаете, он придёт сегодня? — спросил я.
— Он придёт, когда будет готов, — ответил Месмер. — Может быть, сегодня. Может быть, завтра. Но он придёт.
— Почему вы так уверены?
— Потому что я знаю его. Он хочет доказать, что сильнее меня. Это его навязчивая идея.
— Вы действительно слабее?
Месмер открыл глаза.
— В чистой силе — да. Фельдман талантливее, чем я был в его возрасте. Но в магнетизме важна не только сила. Важна воля. А воля — это умение направлять силу, а не просто накапливать её.
— И ваша воля сильнее?
— Моя воля чище. Я никогда не использовал магнетизм для убийства. Фельдман хочет убивать. Это делает его сильным, но и уязвимым.
— Как?
— Убийство оставляет след. В поле того, кто убивает, появляется трещина. Чем больше убийств, тем шире трещина. В конце концов она разрушает его самого.
— Вы видели это на Гесслере?
— Гесслер понял это перед смертью. Он понял, что его методы убивают не только жертву, но и того, кто их применяет. Поэтому он попытался остановиться. Но было поздно.
Я задумался.
— А Франциска? Она убила Кройца. Её тоже разрушит трещина?
— Франциска другая. Она убила не из желания убивать, а из желания восстановить справедливость. Это не оправдание, но это меняет природу трещины. Она сможет исцелиться. В монастыре, в молитвах и тишине, она сможет залечить рану.
— Вы верите в это?
— Я должен верить. Иначе всё, что произошло, не имеет смысла.

Ночь прошла спокойно. Фельдман не появился. Утром я отправил своих людей отдыхать, а сам остался с Месмером.
— Вы должны поесть, — сказал я. — Силы нужны.
— Я не голоден.
— Вы поедите. Это приказ следователя.
Месмер слабо улыбнулся и позволил слуге принести завтрак. Мы ели молча. Я думал о том, что делать дальше. Если Фельдман не появится в ближайшие дни, мне придётся снять охрану — у меня нет ресурсов держать людей у дома Месмера вечно.
После завтрака я пошёл в уголовную палату. Кремер встретил меня новостью.
— Пришло донесение из Каринтии. Фельдман действительно сбежал. Монахи говорят, что он вышел из кельи ночью, прошёл мимо стражников, и никто его не остановил. Стражники не помнят, что произошло. Они говорят, что просто уснули.
— Это его метод.
— Я уже понял. Что будем делать?
— Я предлагаю усилить охрану дома Месмера. И я хочу, чтобы вы дали распоряжение всем заставам на дорогах: если увидят человека, похожего по описанию, задерживать немедленно.
— Сделаю. Но ты же понимаешь, что если он захочет проникнуть в город, он проникнет. Его не остановят заставы.
— Понимаю. Но мы должны попытаться.

Дни шли, а Фельдман не появлялся. Прошла неделя, потом вторая. Я начал думать, что он покинул Австрию, уехал в другую страну, чтобы начать новую жизнь. Но Месмер был уверен в обратном.
— Он ждёт, — сказал доктор, когда я поделился своими мыслями. — Он ждёт, когда охрана устанет, когда внимание ослабнет. Он играет с нами.
— Вы слишком много думаете о нём.
— Я знаю его. Он терпелив. Гесслер учил его терпению.
Я не стал спорить. Я распорядился, чтобы охрана у дома Месмера оставалась, но людей сократил до четырёх. Остальные были нужны для других дел.
В конце второй недели произошло событие, которого я не ожидал. Мне пришло письмо из Зальцбурга. Настоятельница монастыря сообщала, что Франциска Месмер просит разрешения написать мне. Я дал согласие.
Письмо пришло через три дня. Франциска писала кратко и сухо:
«Господин Гейгер, до меня дошла весть о побеге Фельдмана. Я знаю, что он придёт к моему мужу. Я также знаю, что вы не сможете его остановить обычными средствами. Я прошу вас привезти меня в Вену. Я смогу помочь. Я знаю слабые места Фельдмана, которые не знает никто. Отпустите меня на время, и я вернусь. Даю слово. Франциска Месмер».
Я показал письмо Кремеру. Тот нахмурился.
— Она просит выпустить её? Это безумие.
— Она права. Мы не можем остановить Фельдмана. Она может.
— А если она сбежит?
— Она дала слово. Я верю ей.
— Ты веришь убийце?
— Я верю женщине, которая пожертвовала собой, чтобы спасти мужа. Это не похоже на ту, кто захочет бежать.
Кремер долго смотрел на меня, потом махнул рукой.
— Делай как знаешь. Но если она сбежит, я сниму с тебя голову.

Я отправился в Зальцбург. Дорога заняла два дня. Монастырь стоял на холме за городом, окружённый старыми стенами. Настоятельница, суровая женщина с умными глазами, приняла меня в приёмной.
— Фрау Месмер ждала вас, — сказала она. — Она изменилась за эти недели.
— Как?
— Она много молится. Она просила у Бога прощения. Я думаю, она искренна.
— Вы отпустите её со мной?
— Архиепископ дал распоряжение. Если вы берёте на себя ответственность, я отпущу.
Франциска вышла ко мне в простом сером платье, без украшений. Её лицо было спокойным, но я заметил, что она похудела и побледнела.
— Вы приехали, — сказала она. — Я знала, что вы приедете.
— Я привёз вас, чтобы остановить Фельдмана. После этого вы вернётесь.
— Я вернусь. Я обещала.
Мы выехали обратно в Вену. В дороге она рассказала мне то, чего я не знал.
— Фельдман боится воды, — сказала она. — Это его слабость. Когда Гесслер учил его, он пытался преодолеть этот страх, но не смог. Вода гасит его поле. Если вы сможете загнать его к воде, он потеряет силу.
— Откуда вы знаете?
— Гесслер говорил мне. Он считал, что страх Фельдмана перед водой — это его главный недостаток.
— А у вас есть такой страх?
— У меня нет. Я научилась управлять полем в любой стихии.
Я запомнил это. Если Фельдман появится, я постараюсь загнать его к Дунаю.

Мы въехали в Вену вечером. Я привёз Франциску прямо в дом Месмера. Доктор, увидев жену, побледнел.
— Ты вернулась.
— Я вернулась, чтобы помочь тебе.
— Ты не должна была этого делать. Ты могла остаться в безопасности.
— Безопасности нет, Франц. Есть только долг.
Она подошла к нему и взяла его за руки. Я видел, как между ними пробежала искра — не та, что возникает от трения, а та, что возникает между двумя полями.
— Вы будете работать вместе? — спросил я.
— Мы будем, — ответил Месмер. — Вместе мы сильнее.
— Фельдман может прийти в любую минуту.
— Пусть приходит. Мы готовы.
Я оставил их в зале, а сам вышел проверить охрану. Люди были на местах. Я приказал им быть особенно внимательными.
Ночь прошла спокойно. Но на следующее утро случилось то, чего я боялся.

Я проснулся от крика. Кричал один из стражников. Я выскочил на улицу и увидел его лежащим на земле. Глаза его были открыты, но взгляд пуст.
— Что случилось? — спросил я другого стражника.
— Не знаю. Он стоял на посту, потом упал. Я никого не видел.
Я склонился над упавшим. Его состояние было таким же, как у Кройца и Хюгеля. Фельдман нанёс удар.
— Фельдман здесь! — крикнул я. — Все ко мне!
Я вбежал в дом. Месмер и Франциска уже были в зале. Они стояли рядом, держась за руки. Свечи горели ровным пламенем.
— Он снаружи, — сказал Месмер. — Я чувствую его поле.
— Он напал на стражника, — сказал я. — Один человек уже поражён.
— Он проверяет нас, — сказала Франциска. — Он хочет увидеть, как мы отреагируем.
— Что делать?
— Ждать, — ответила она. — Он должен войти сам.

Мы ждали. Минуты тянулись медленно. Я стоял у двери, держа пистолет наготове. Месмер и Франциска оставались в центре зала, их поля сливались в одно.
Вдруг свечи погасли. Все разом, как в тот раз. Я снова почувствовал знакомое давление на ноги.
— Он вошёл, — сказала Франциска.
В темноте я услышал шаги. Медленные, уверенные. Потом в центре зала загорелся голубоватый свет. Фельдман стоял с цилиндром в руке, освещённый этим призрачным сиянием.
— Учитель, — сказал он, глядя на Месмера. — Я пришёл.
— Я вижу, — ответил Месмер.
— Ты привёл её. Это хорошо. Я убью вас обоих.
— Ты никого не убьёшь, — сказала Франциска. — Ты слаб, Карл. Ты всегда был слаб.
Фельдман усмехнулся.
— Это я слаб? Я сбежал из тюрьмы. Я сбежал из монастыря. Я поразил твоего стражника, даже не прикоснувшись к нему. А вы стоите здесь, дрожите.
— Мы не дрожим, — сказал Месмер.
Он поднял свой цилиндр, и вокруг него снова возникло свечение. Франциска сделала то же самое. Их поля соединились, и свет стал ярче.
Фельдман нахмурился. Он вытянул руку, направляя поток силы. Я почувствовал, как воздух между ними накаляется. Но на этот раз Месмер не отступил. Вместе с Франциской они держали защиту.
— Вы не сможете долго, — сказал Фельдман. — Ваше поле слабеет.
— Наше поле крепче, чем ты думаешь, — ответила Франциска.
Она сделала шаг вперёд, и её цилиндр вспыхнул ослепительно. Фельдман отступил.
— Что ты делаешь?
— Я делаю то, чему ты не научился. Я отдаю, а не забираю.

Я не понимал, что происходит, но видел, как Фельдман начал отступать. Его лицо исказилось, он пытался направить силу, но что-то мешало ему.
— Не может быть, — прошептал он. — Вы не можете быть сильнее.
— Мы не сильнее, — сказал Месмер. — Мы — одно.
Они двинулись вперёд, и их свет залил весь зал. Фельдман вскрикнул и выронил цилиндр. Я почувствовал, как давление на мои ноги исчезло. Я бросился к Фельдману и схватил его.
— Ты проиграл, — сказал я.
Он не сопротивлялся. Он смотрел на Месмера и Франциску, и в его глазах было непонимание.
— Как вы это сделали? — спросил он.
— Мы не боролись с тобой, — ответила Франциска. — Мы приняли твою силу. И она исчезла.
— Приняли?
— Твоя сила основана на сопротивлении. Ты толкаешь, и тебя толкают обратно. Мы не толкали. Мы открылись. Твоя сила вошла в нас и рассеялась.
Фельдман опустил голову.
— Гесслер говорил мне об этом. Я не поверил.
— Теперь ты веришь?
— Поздно.
— Не поздно, — сказал Месмер. — Ты можешь начать сначала.

Я связал Фельдмана и передал стражникам. На этот раз я не стал вести его в уголовную палату. Я знал, что обычная тюрьма не удержит его.
— Что ты будешь с ним делать? — спросил Месмер.
— Я отправлю его в крепость. В Шпильберг. Там камеры высечены в скале. Никакой магнетизм не поможет выбраться из камня.
— Это жестоко.
— Это необходимо.
Франциска подошла ко мне.
— Вы позволите мне попрощаться с ним?
— Если хотите.
Она подошла к Фельдману. Тот сидел на стуле, связанный, с опущенной головой.
— Карл, — сказала она.
Он поднял глаза.
— Ты победила.
— Я не хотела побеждать. Я хотела, чтобы ты понял.
— Я понял. Я понял, что был слеп.
— Не поздно измениться.
— В крепости?
— В крепости можно молиться. Можно думать. Можно понять, кем ты хочешь быть.
Фельдман молчал. Потом кивнул.
— Передай мне Библию. Я никогда её не читал.
— Я передам.
Она вернулась к Месмеру, и они обнялись. Я смотрел на них и думал о том, как странно устроен мир. Два человека, которые прошли через ненависть, убийство, предательство, снова стояли вместе.

Фельдмана увезли в Шпильберг на рассвете. Я лично сопровождал его до ворот крепости. Комендант, старый вояка, выслушал меня и обещал, что заключённый будет под особым надзором.
— Он опасен? — спросил комендант.
— Он может быть опасен. Но если вы будете держать его в каменной камере и не давать металлических предметов, он бессилен.
— Металлических предметов?
— Не спрашивайте. Просто поверьте.
Комендант пожал плечами, но обещание дал.
Я вернулся в Вену. Франциска ждала меня в доме Месмера, готовая вернуться в монастырь.
— Вы уверены, что хотите ехать? — спросил я. — Вы могли бы остаться.
— Нет. Я дала слово. И я хочу исполнить своё наказание.
— Вы считаете это наказанием?
— Я считаю это возможностью. Возможностью искупить то, что сделала.
— Вы спасли мужа. Вы помогли остановить Фельдмана. Этого недостаточно?
— Недостаточно, господин Гейгер. Я убила человека. Никакие добрые дела не вернут его к жизни. Я должна жить с этим. И молитвы помогают мне не забывать.
Я не стал спорить. Я отвёз её в Зальцбург и передал настоятельнице.
— Вы будете писать? — спросила Франциска на прощание.
— Если вы захотите.
— Я захочу. Пишите мне о Вене. О том, как живёт мой муж.
— Я буду писать.
Она вошла в ворота, и я снова остался один.

Глава 6

Прошло полгода. Вена изменилась. Император Иосиф II умер, и на престол взошёл Леопольд II. При дворе начались новые порядки, новые люди. Дело Месмера забылось. Доктор продолжал лечить пациентов, но уже без прежнего размаха. Его сеансы стали частными, для избранных.
Я получал письма из Зальцбурга раз в месяц. Франциска писала о монастырской жизни, о молитвах, о работе в саду. Она не жаловалась, но я чувствовал в её письмах тоску.
Месмер навещал её раз в три месяца. Ему разрешали свидания в присутствии настоятельницы. После каждого свидания он возвращался мрачным и много пил.
— Она не хочет возвращаться, — сказал он мне однажды. — Она говорит, что должна отбыть наказание до конца.
— Она права.
— Я знаю. Но мне её не хватает.
Я не знал, что сказать. Утешать его было не в моих правилах.

В тот год в Вене произошло много событий. Французская революция взволновала умы, и императорский двор стал подозрительнее относиться к любым новым идеям. Животный магнетизм, который Месмер пропагандировал, попал в список нежелательных учений. Медицинский факультет Венского университета выпустил постановление, осуждающее магнетизм как шарлатанство.
Месмер воспринял это тяжело.
— Они не понимают, — говорил он. — Они боятся того, что не могут объяснить.
— Может быть, они правы, — сказал я. — Ваши методы действительно трудно объяснить.
— Истина не всегда проста.
— Но она должна быть доказуема.
Месмер замолчал. Я знал, что он работает над книгой, в которой пытается систематизировать свои знания. Он надеялся, что публикация убедит скептиков.
Я не разделял его надежд. Но я молчал.

Однажды ко мне в кабинет пришёл неожиданный посетитель. Это был Йозеф Фельдман, брат Карла.
— Я пришёл поблагодарить вас, — сказал он.
— За что?
— За то, что вы не убили моего брата. За то, что отправили его в крепость, а не на виселицу.
— Он заслуживал виселицы.
— Возможно. Но вы дали ему шанс. Он пишет мне из крепости. Он изменился.
— Изменился?
— Он читает Библию. Он молится. Он просит прощения у всех, кому хотел причинить зло.
— Это может быть притворством.
— Нет. Я знаю своего брата. Он не умеет притворяться. Если он говорит, что изменился, значит, так и есть.
Я задумался.
— Вы хотите, чтобы я попросил о смягчении наказания?
— Я хочу, чтобы вы знали. Что бы вы ни решили, я буду благодарен.
Он поклонился и вышел.
Я не стал просить о смягчении наказания. Карл Фельдман остался в Шпильберге. Но я написал коменданту, чтобы тому разрешили книги и бумагу.

Весной следующего года я получил письмо из Зальцбурга, которое заставило меня вздрогнуть. Франциска писала, что тяжело заболела. Монастырский врач определил чахотку.
Я немедленно поехал к Месмеру.
— Вы знаете? — спросил я.
— Я только что получил письмо, — сказал он. Его лицо было серым. — Я еду к ней.
— Я поеду с вами.
Мы выехали на рассвете. Месмер всю дорогу молчал. Я понимал, что он боится. Не только за её жизнь, но и за то, что она может не простить его.
В монастыре нас встретила настоятельница.
— Она очень слаба, — сказала она. — Врач не даёт надежды.
— Я врач, — сказал Месмер. — Я попробую свои методы.
Настоятельница колебалась, но кивнула.
Мы вошли в келью. Франциска лежала на узкой койке, укрытая серым одеялом. Её лицо было белым, глаза закрыты. Она дышала тяжело, с хрипом.
— Франциска, — позвал Месмер.
Она открыла глаза.
— Франц. Ты приехал.
— Я приехал лечить тебя.
— Не надо. Позволь мне уйти.
— Нет. Я не позволю.
Он вынул свой цилиндр и начал делать пассы. Я стоял в углу, не мешая. Франциска смотрела на мужа, и в её глазах была нежность.
— Ты всегда был упрямым, — сказала она.
— Это ты упрямая. Ты могла остаться в Вене, но выбрала монастырь.
— Я выбрала искупление.
— Ты уже искупила.
— Нет. Не полностью.
Месмер продолжал свои пассы. Я чувствовал, как воздух в келье становится плотнее. Франциска закрыла глаза и, казалось, уснула.

Месмер работал всю ночь. Я сидел в коридоре, слушая, как он шепчет какие-то слова, как двигается по келье. К утру он вышел, шатаясь от усталости.
— Она будет жить, — сказал он. — Я вернул ей силы.
— Вы уверены?
— Да. Но ей нужно время. И покой.
Настоятельница, услышав это, перекрестилась.
— Это чудо, — сказала она.
— Это не чудо, — ответил Месмер. — Это знание.
Он сел на скамью и закрыл глаза. Я принёс ему воды.
— Вы спасли её, — сказал я.
— Она спасла меня раньше. Теперь мы квиты.
Через три дня Франциска уже могла сидеть. Ещё через неделю — ходить. Месмер оставался в монастыре всё это время, проводя сеансы каждый день.
Когда настало время уезжать, Франциска сказала:
— Ты можешь возвращаться. Я останусь здесь.
— Я знаю, — ответил Месмер. — Но я буду приезжать.
— Приезжай. Я буду ждать.

Вена готовилась к войне. Франция объявила войну Австрии, и город наполнился солдатами. Я был слишком стар для военной службы, но моя работа стала тяжелее — преступность росла, и уголовная палата работала без передышки.
Месмер закрыл свою клинику. Он говорил, что не может лечить, когда вокруг гибнут люди.
— Я уезжаю в Швейцарию, — сказал он мне однажды. — Там спокойнее.
— А Франциска?
— Она остаётся в монастыре. Она не хочет уезжать.
— Вы будете писать ей?
— Буду. Каждый день.
Мы простились. Месмер уехал в конце лета, и я остался в Вене один.

Война длилась три года. За это время я получил только одно письмо от Месмера. Он писал, что живёт в небольшом городке на берегу Боденского озера, занимается лечением крестьян и пишет книгу. Франциска писала чаще — раз в два месяца. Она сообщала, что здорова, что молитвы помогают ей, что она простила всех, кто был причастен к смерти брата.
Я отвечал ей коротко, рассказывал о Вене, о своей работе. Моя жена Софи умерла на второй год войны от лихорадки, и я остался совсем один. Я не писал Франциске об этом — не хотел её тревожить.
Работа стала моим единственным утешением. Я расследовал убийства, кражи, подлоги. Ни одно дело не было похоже на дело Месмера, и я иногда думал, что та история была просто сном.
Но тетради Гесслера лежали в моём тайнике, и цилиндр Франциски тоже. Я не решался их уничтожить. Они были памятью о времени, когда я столкнулся с чем-то, что не мог объяснить.

Когда война закончилась, Вена снова стала оживать. В город вернулись музыканты, художники, учёные. Я получил письмо от Месмера — он писал, что возвращается.
— Я закончил книгу, — сказал он, когда мы встретились. — Я назвал её «Мои афоризмы». В ней я изложил всё, что знаю о магнетизме.
— Вы надеетесь, что её примут?
— Нет. Но я должен это сделать. Ради тех, кто придёт после меня.
— Вы думаете, что после вас будут другие?
— Обязательно. Знание не исчезает. Оно ждёт своего часа.
Мы сидели в его доме, который за годы войны пришёл в запустение. Слуги разбежались, клиника закрылась. Месмер был стар и одинок.
— Вы навестили Франциску? — спросил я.
— Да. Я ездил к ней перед возвращением. Она здорова. Она сказала, что скоро её отпустят. Архиепископ смягчил наказание.
— Она вернётся?
— Она не знает. Она привыкла к монастырской жизни.
— А вы?
— Я буду ждать. Как всегда.

В следующем году произошло событие, которого я не ожидал. Мне пришло письмо из Шпильберга. Комендант сообщал, что Карл Фельдман просит меня приехать.
Я отправился в крепость. Фельдман встретил меня в каменной камере, освещённой единственной свечой. Он сильно изменился — похудел, поседел, но глаза его были спокойны.
— Спасибо, что приехали, — сказал он.
— Зачем я вам?
— Я хочу попросить у вас прощения.
Я удивился.
— У меня?
— За то, что хотел вас убить. За то, что угрожал вам. Я был одержим. Я не видел ничего, кроме мести.
— Вы изменились?
— Я прочёл Библию. Я прочёл все книги, которые вы мне прислали. Я понял, что Гесслер ошибался. Сила не для того, чтобы властвовать. Сила для того, чтобы служить.
— Вы и теперь верите в магнетизм?
— Я верю в то, что человек может помогать другому человеку. Не управлять им, а помогать.
— Что вы хотите?
— Я хочу, чтобы вы передали Месмеру мои слова. Я прошу у него прощения. И я хочу, чтобы он знал: я больше не враг.
Я обещал передать.

Я вернулся в Вену и рассказал Месмеру о встрече. Доктор выслушал молча.
— Он просит прощения, — сказал я.
— Я прощаю его. Я простил его давно.
— Вы не хотите написать ему?
— Зачем? Слова — это только слова. Пусть его дела покажут, что он изменился.
Месмер тогда уже был болен. Его сердце слабело, и он редко выходил из дома. Я навещал его каждую неделю, приносил новости, читал ему вслух.
Он умер через год, в тихий осенний вечер. Я сидел у его постели, держа его за руку. Его последние слова были о Франциске.
— Скажи ей, что я ждал, — прошептал он. — Скажи, что я всегда её любил.
Я поехал в Зальцбург на следующий день. Франциска встретила меня у ворот монастыря. Когда я рассказал ей о смерти Месмера, она не заплакала. Она только перекрестилась и сказала:
— Теперь я могу вернуться в мир. Но мне некуда.
— Вы можете вернуться в Вену. В дом вашего мужа.
— Что я там буду делать? Он мёртв.
— Вы будете жить. Он хотел, чтобы вы жили.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Вы приютите меня, господин Гейгер?
— Я найду для вас дом. Вы не будете одиноки.

Глава 7

Франциска вернулась в Вену через месяц. Я снял для неё небольшую квартиру недалеко от собора Святого Стефана. Она не хотела жить в доме Месмера — слишком много воспоминаний.
— Я буду лечить людей, — сказала она. — Не магнетизмом. Простым уходом. Я умею готовить травы, ухаживать за больными.
— Вы будете счастливы?
— Я буду полезна. Это важнее счастья.
Я навещал её каждую неделю. Мы пили чай, говорили о Вене, о погоде, о книгах. Она никогда не заговаривала о прошлом, и я не заговаривал.
Но однажды она спросила:
— Тетради Гесслера у вас?
— Да.
— Что вы с ними сделаете?
— Не знаю. Я думал их уничтожить.
— Не надо. Они могут пригодиться.
— Кому?
— Тем, кто придёт после нас. Тем, кто захочет использовать магнетизм для добра, а не для зла.
— Вы верите, что такие будут?
— Должны быть. Иначе зачем всё это было?

Прошло ещё несколько лет. Я вышел в отставку и жил на небольшую пенсию. Франциска стала известной целительницей в своём районе. К ней приходили бедные, те, кто не мог позволить себе придворных врачей. Она никому не отказывала.
Я иногда помогал ей — приносил травы из аптеки, носил воду. Мы стали чем-то вроде семьи. Она называла меня своим единственным другом, я называл её фрау Франциска.
Однажды к нам пришёл неожиданный гость. Это был Йозеф Фельдман.
— Я пришёл сообщить новость, — сказал он. — Мой брат умер.
— Как? — спросил я.
— Он умер в крепости. Сердце не выдержало. Перед смертью он написал письмо. Для вас.
Он протянул мне сложенный лист. Я развернул его и прочёл.
«Господин Гейгер, я умираю. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы не дали мне стать тем, кем я мог стать. Вы остановили меня, и за это я благодарен. Передайте Франциске, что я прощаю её. Передайте Месмеру, что я понял его. Моя жизнь была ошибкой, но смерть будет искуплением. Не судите меня строго. Карл».
Я прочитал письмо Франциске. Она молчала долго, потом сказала:
— Он нашёл покой. Я рада за него.
— Вы прощаете его?
— Я простила его давно. В тот день, когда он сдался.

Я похоронил тетради Гесслера. Не уничтожил, а закопал в лесу за городом, в месте, которое знал только я. Я оставил записку с указанием, где они находятся, и спрятал её в тайник в своём доме.
— Зачем вы это сделали? — спросила Франциска, когда я рассказал ей.
— Потому что знание должно быть доступно. Но не всем. Тот, кто найдёт его, должен быть достоин.
— А если его найдёт недостойный?
— Тогда это будет моя вина. Но я верю, что тот, кто ищет правду, не может быть совсем недостойным.
Франциска покачала головой.
— Вы наивны, господин Гейгер.
— Возможно. Но я предпочитаю верить в лучшее.

В 1803 году я узнал, что в Париже некий доктор пытается возродить учение Месмера. Его звали Делез, и он писал книги о животном магнетизме. Я написал ему письмо, в котором рассказал всё, что знал. Не о тёмных методах Гесслера, а о целительной силе, которую открыл Месмер.
Делез ответил мне. Он благодарил за сведения и обещал, что будет использовать магнетизм только для лечения.
Я не знал, верить ли ему. Но я сделал свой выбор.
Франциска одобрила.
— Пусть знание живёт, — сказала она. — Иоганн хотел бы этого.
— Даже после всего?
— Особенно после всего.

Франциска умерла через два года. Она угасла тихо, во сне. Я нашёл её утром, когда принёс свежие булочки. Она лежала на кровати, сложив руки на груди, и на лице её была улыбка.
Я похоронил её рядом с Месмером на кладбище святого Марка. Надгробие я заказал простое, без украшений. Только имена и даты.
На похоронах было много людей — те, кого она лечила, те, кто знал её как добрую женщину. Никто из них не знал, что она была убийцей. Никто не знал, что она провела годы в монастыре, искупая свою вину.
Я не стал рассказывать. Это была её тайна, и она ушла вместе с ней.

Я остался один. Мои дни тянулись медленно. Я читал книги, гулял по Вене, иногда навещал могилы жены, Месмера, Франциски.
Однажды я встретил на улице человека, который показался мне знакомым. Это был граф фон Вальдштейн. Он сильно постарел, шёл с трудом, опираясь на трость.
— Гейгер, — сказал он, узнав меня. — Вы ещё живы.
— Как видите.
— Вы помните то дело? С Месмером?
— Помню.
— Я часто думаю о нём. О том, что мы сделали. Мы были неправы.
— Вы были неправы, когда изгнали Гесслера. Вы были неправы, когда закрыли глаза на убийство.
— Я знаю. Я жалею об этом каждый день.
— Жалость не исправит прошлого.
— Я знаю. Но что я могу сделать?
— Жить. И помнить.
Он кивнул и пошёл дальше. Я смотрел ему вслед и думал о том, как быстро проходит время и как мало мы успеваем исправить.

В 1812 году я получил письмо из Парижа. Доктор Делез писал, что общество по изучению животного магнетизма растёт, что всё больше врачей признают методы Месмера.
«Ваше письмо было для нас откровением, — писал Делез. — Мы поняли, что магнетизм может быть не только исцеляющим, но и опасным. Мы создали правила, этику, которые не позволят повториться трагедиям прошлого».
Я был рад это читать. Значит, мои труды не пропали даром.
Я написал ответное письмо, в котором поблагодарил Делеза и пожелал ему успеха. Я не упомянул о тетрадях Гесслера, спрятанных в лесу. Пусть они останутся там, пока не придёт время.

Я дожил до глубокой старости. В 1815 году, когда мне было уже за семьдесят, я решил, что пришло время оставить записки о том деле. Я сел за стол и начал писать.
Я писал не для публики. Я писал для того, чтобы правда не исчезла. Чтобы те, кто придёт после меня, знали, что произошло в Вене в конце прошлого века. Знание о добре и зле, о силе и ответственности.
Я писал медленно, стараясь ничего не упустить. Каждую деталь, каждое имя, каждое событие. Я писал о Месмере, о Гесслере, о Франциске, о Фельдмане. О себе.
Когда я закончил, я перечитал написанное и понял, что это не отчёт следователя. Это исповедь. Моя исповедь.

Я спрятал рукопись в тот же тайник, где когда-то лежали тетради Гесслера. Рядом я положил записку с указанием, где в лесу закопаны его дневники.
«Тому, кто найдёт это, — написал я. — Помните: знание может быть оружием, но может быть и лекарством. Выбирайте, как им пользоваться. И помните о тех, кто заплатил за это знание своей жизнью».
Я запер тайник и убрал ключ.

Последние годы своей жизни я прожил в небольшом домике на окраине Вены. Ко мне приходили соседские дети, и я рассказывал им истории. Не о магнетизме и убийствах, а о старом городе, о музыке, о жизни.
Они слушали с открытыми ртами, и я чувствовал себя почти счастливым.
Я умер в 1820 году, в ноябре, когда в Вене выпал первый снег. Соседи нашли меня в кресле у окна, с книгой на коленях. На лице моём было спокойное выражение.
Меня похоронили рядом с Софи. Надгробие поставили скромное, как я и просил.
Но рукопись моя осталась. И тетради Гесслера остались. И цилиндр Франциски.
Они ждали своего часа.

Глава 8

Я не знаю, кто найдёт эти записи. Возможно, никто. Возможно, они сгниют в тайнике вместе с моими костями. Но я пишу их, потому что должен.
Меня зовут Франц Гейгер. Я был следователем уголовной палаты в Вене в те годы, когда город был столицей империи, когда Моцарт играл для императора, а доктор Месмер лечил аристократов животным магнетизмом.
Я видел вещи, которые не укладываются в привычные представления. Я видел, как человек может погрузить другого человека в сон, просто проведя рукой перед его лицом. Я видел, как человек может убить другого, не прикасаясь к нему.
Я не знаю, как это работает. Я не физик и не врач. Я всего лишь следователь. Но я знаю, что это работает. И я знаю, что эта сила может быть использована как во благо, так и во вред.

Я думал о Гесслере. Он был гением, но гений без морали опасен. Он открыл то, что не должен был открывать, или, по крайней мере, открыл слишком рано. Люди не были готовы к такому знанию.
Месмер был другим. Он тоже был гением, но он понимал ответственность. Он хотел лечить, а не управлять. Он хотел помогать, а не властвовать. И за это его высмеивали, его изгоняли, его забывали.
Франциска была между ними. Она любила брата и любила мужа. Она пыталась соединить их миры, но мир не выдержал. Она заплатила за это годами монастырской жизни.
Фельдман был одержим. Он видел в Гесслере пророка, а в его методах — путь к власти. Он не понял главного: власть без ответственности разрушает того, кто ею обладает. Он понял это слишком поздно.

Я часто думаю о том, что было бы, если бы Гесслер не был изгнан. Если бы он продолжил свои исследования под контролем Месмера, если бы они работали вместе. Возможно, они создали бы учение, которое помогло бы тысячам людей.
Но история не знает сослагательного наклонения. Гесслер был изгнан, озлоблен, убит. Месмер был одинок и непонят. Франциска стала убийцей. Фельдман — узником.
А я? Я был свидетелем. И теперь я рассказываю эту историю.

Я прочитал дневники Гесслера от начала до конца. Не один раз, а много раз. Я хотел понять, что заставило этого человека пойти по пути, который привёл его к гибели.
И я понял. Он был одинок. Он был гением среди посредственностей, и они не простили ему его гения. Они изгнали его, и он возненавидел их. Ненависть стала его двигателем. Он создал оружие, чтобы отомстить. Но в конце он понял, что оружие уничтожает не только врагов, но и того, кто его держит.
Он пытался остановиться. Но было поздно. Смерть настигла его раньше, чем он успел исправить свои ошибки.
Я часто думаю: если бы кто-то протянул ему руку, если бы кто-то сказал ему, что он не один, может быть, всё сложилось бы иначе.
Но никто не протянул. И это наша общая вина.

Я храню цилиндр Франциски. Он лежит в моём столе, завёрнутый в кусок чёрного бархата. Иногда я беру его в руки и чувствую лёгкое тепло. Мне кажется, что в нём до сих пор живёт частичка той силы, которую открыли Месмер и Гесслер.
Я не умею пользоваться этой силой. Я пробовал делать пассы, как они, но ничего не происходило. Видимо, этот дар даётся не каждому.
Но я рад, что цилиндр у меня. Это память. Память о людях, которые жили, любили, страдали и умирали.

В последние годы я много думаю о прощении. Франциска простила Фельдмана. Месмер простил Франциску. Фельдман просил прощения у всех. Даже граф Вальдштейн признал свою вину.
Прощение — это не слабость. Прощение — это сила. Сила, которая позволяет двигаться дальше, не оглядываясь на прошлое.
Я простил всех. И себя я простил.
Я был следователем. Я делал своё дело. Я не мог изменить то, что произошло. Но я мог рассказать об этом. И я рассказываю.

Сегодня я нашёл в старом шкафу письмо от Франциски, которое она написала мне за год до смерти. Я перечитал его и впервые заметил строчки, которые раньше пропускал.
«Знаете, господин Гейгер, я часто вспоминаю тот день, когда вы впервые пришли в дом Месмера. Вы были так уверены в себе, так спокойны. Вы не верили в магнетизм, но вы слушали. Вы не осуждали, вы пытались понять. Этим вы отличались от всех остальных.
Спасибо вам за это. Спасибо за то, что не отвернулись, когда узнали правду. Спасибо за то, что привезли меня в Вену, когда я была нужна. Спасибо за то, что были рядом.
Вы хороший человек, господин Гейгер. Я желаю вам покоя».
Я перечитал это письмо несколько раз и заплакал. Я плакал впервые за много лет.

Я решил, что пришло время вернуть тетради Гесслера туда, где они будут в безопасности. Не в лесу, где их могут найти случайно, а в библиотеку. В университетскую библиотеку в Вене.
Я написал письмо библиотекарю, объяснив, что это важные документы, касающиеся истории медицины. Я не сказал всей правды. Я написал, что это записи доктора Месмера и его учеников, которые могут быть полезны для исследователей.
Библиотекарь ответил согласием. Я отнёс тетради в университет и сдал их на хранение. Вместе с ними я отдал и цилиндр Франциски, как артефакт того времени.
Теперь они в надёжных руках. Пусть те, кто придёт после меня, решают, что с ними делать.

Мои записки я не стал отдавать в библиотеку. Они слишком личные. Я спрятал их в тайнике в своём доме. Может быть, их найдут, когда будут сносить старые стены. Может быть, они сгниют вместе со мной.
Я не знаю, что лучше. Я хочу, чтобы правда жила. Но я не хочу, чтобы она причиняла боль.
Поэтому я оставляю этот выбор судьбе.

Я сижу у окна и смотрю на закат. Вена в огне — не настоящем, а закатном. Крыши домов горят золотом, шпили соборов отбрасывают длинные тени. Город, который я знал, уже не тот. Новые люди, новые порядки. Старая Вена умирает вместе со мной.
Я вспоминаю свою молодость, свою жену Софи, наши прогулки по Пратеру. Я вспоминаю Месмера в его синем сюртуке, Франциску в сером платье, Фельдмана с его безумными глазами. Все они ушли.
Остался только я. И моя память.

Я думаю о том, что такое справедливость. Кройц убил Гесслера и остался безнаказанным. Франциска убила Кройца и была наказана. Фельдман хотел убить многих и поплатился свободой.
Но где справедливость? Гесслер мёртв. Месмер умер в одиночестве. Франциска умерла в изгнании. А те, кто изгнал Гесслера, кто закрыл глаза на его убийство, — они жили долго и умерли в своих постелях.
Справедливости нет. Есть только выбор, который делает каждый из нас. Франциска выбрала месть. Месмер выбрал прощение. Фельдман выбрал одержимость. Я выбрал память.
Каждый из нас получил то, что заслужил.

Я хочу написать несколько слов о Месмере, которого не знают современники. Он был не шарлатаном, как его называли. Он был человеком, который искренне верил в то, что может помочь людям. Он ошибался? Возможно. Но он искал истину.
Его метод — животный магнетизм — сейчас отвергнут официальной медициной. Но кто знает, может быть, через сто лет его идеи вернутся. Может быть, врачи научатся использовать ту силу, которую он открыл.
Я не доживу до этого. Но я хочу, чтобы те, кто придёт после, знали: Месмер был первым. Он открыл дверь, в которую боялись войти.

Я написал всё, что хотел. Моя рука устала, глаза слезятся. Но я спокоен.
Я сделал то, что должен был сделать. Я сохранил память. Я рассказал правду. Теперь я могу уйти.
Я не боюсь смерти. Я видел её много раз. Она не страшна. Она просто тишина. Тишина, в которой нет ни боли, ни страха, ни сожалений.
Я готов к этой тишине.

Последнее, что я хочу сказать. Если эти записки попадут к вам, тот, кто их читает, помните: знание — это не только сила, но и ответственность. То, что вы узнали из этих страниц, может быть использовано как во благо, так и во вред.
Выбор за вами.
Я не прошу вас судить героев этой истории. Я прошу вас понять их. Понять, что они были людьми — со своими слабостями, страхами, надеждами. Они ошибались, они страдали, они любили.
Они были людьми. Как и вы.

Я закрываю тетрадь. Свеча догорает. За окном темнеет.
Я вспоминаю лицо Софи, её улыбку. Я вспоминаю, как мы гуляли по Вене в день нашей свадьбы. Она была в белом платье, с цветами в волосах. Она была счастлива.
Я был счастлив.
Теперь всё прошло. Но память осталась. И пока я жив, пока эти записки существуют, они будут жить.

Мне говорят, что в Париже открылось общество магнетизёров. Они изучают труды Месмера, проводят опыты, лечат больных. Говорят, что даже сам император Наполеон интересуется их работой.
Может быть, Месмер всё-таки дождался признания. Позднего, посмертного, но признания.
Я рад этому. Я рад, что его имя не забыто.

Я получил письмо из Парижа. Доктор Делез сообщает, что они нашли способ использовать магнетизм для лечения душевнобольных. Это огромный прорыв. Люди, которых раньше запирали в сумасшедших домах, возвращаются к нормальной жизни.
Делез пишет, что это было бы невозможно без трудов Месмера. Он просит меня передать благодарность потомкам великого доктора.
Я пишу ему в ответ, что Месмер умер, не оставив наследников. Но я, его друг и следователь, принимаю благодарность от его имени.

Я стар. Мои ноги не слушаются, руки дрожат. Но разум мой ясен. Я помню всё — каждую деталь, каждое лицо, каждое слово.
Я часто возвращаюсь в тот зал, где Месмер проводил свои сеансы. В моих воспоминаниях он стоит у баккета, его руки движутся плавно, и больные исцеляются.
Это были великие времена. Я не хочу, чтобы они забылись.

Сегодня ко мне пришёл молодой человек. Он представился студентом медицинского факультета. Он сказал, что пишет работу о Месмере и хочет поговорить с теми, кто знал доктора лично.
Я рассказал ему всё. Всё, что знал. О магнетизме, о сеансах, о Гесслере, о Франциске. Я не стал скрывать тёмные стороны. Я сказал правду.
Студент слушал с открытым ртом. Он обещал, что его работа будет честной.
Я надеюсь, что он сдержит слово.

Я решил, что мои записки можно передать этому студенту. Он молод, он полон сил, он хочет знать правду. Может быть, он сможет сделать то, что не смог я, — рассказать миру о том, что произошло.
Я написал ему письмо с просьбой прийти. Завтра он будет у меня. Я отдам ему рукопись.
Пусть она живёт.

Студент пришёл. Я отдал ему рукопись. Он обещал хранить её и использовать только для блага.
Я верю ему. Я должен верить.
Мы поговорили ещё час. Я рассказал ему о том, как Франциска вернула Хюгеля, как Месмер защищался от Фельдмана. Он задавал умные вопросы.
Когда он ушёл, я почувствовал облегчение. Бремя, которое я нёс все эти годы, стало легче.

Теперь я могу умереть спокойно. Моя задача выполнена. Правда передана. Память сохранена.
Я жду смерти. Она придёт, когда придёт. Я не боюсь её.
Я думаю о Софи. Она ждёт меня там, где нет боли, нет страха, нет разлук. Мы снова будем вместе.

Сегодня утром я не смог встать с кровати. Соседка вызвала врача. Врач сказал, что мои дни сочтены.
Я не расстроился. Я сделал всё, что хотел. Моя жизнь была долгой. Я видел много хорошего и много плохого. Я любил и был любим. Я служил закону и справедливости.
Чего ещё желать?

Я диктую эти строки соседке. Руки мои уже не держат пера. Голос слаб, но я ещё могу говорить.
Я хочу, чтобы последние слова этой рукописи были словами благодарности. Тем, кто был со мной. Тем, кто верил в меня. Тем, кто не оставил меня в трудную минуту.
Спасибо, Софи. Спасибо, Франц Месмер. Спасибо, Франциска. Спасибо, Йозеф Фельдман. Спасибо всем, кто был частью этой истории.
Вы сделали меня тем, кем я стал.

Я прошу того, кто найдёт эту рукопись, не судить строго. Я был простым следователем. Я не учёный, не философ. Я делал своё дело. Я ошибался, но я всегда стремился к истине.
Если мои слова помогут кому-то избежать ошибок прошлого, значит, я жил не зря.

Я чувствую, что силы покидают меня. Соседка говорит, что я бледен. Мне холодно, хотя в комнате тепло.
Я закрываю глаза и вижу Вену. Старую Вену, какой она была в дни моей молодости. Узкие улочки, аромат свежего хлеба, звон колоколов. Я вижу дом Месмера, его зал со свечами.
Я вижу Франциску в сером платье. Она улыбается мне.
— Идите сюда, господин Гейгер, — говорит она. — Мы ждём вас.

Я иду к ней. Я иду к ним всем. Месмер стоит у баккета, его руки подняты. Гесслер сидит в углу с тетрадью. Фельдман читает Библию.
Они не враги. Они просто люди. Люди, которые искали свой путь.
Я нахожу своё место среди них.

Последние слова. Не судите тех, кто был до вас. Они жили в другое время, с другими знаниями, с другими представлениями о добре и зле.
Справедливость не всегда торжествует. Но правда остаётся.
Я оставляю вам правду. Используйте её с умом.

Меня больше нет. Но эта рукопись осталась. Пусть она будет напоминанием о том, что человек способен и на великое добро, и на великое зло. И что выбор всегда за ним.
Прощайте.

Я, соседка Франца Гейгера, дописала его слова. Он умер через час после того, как продиктовал последние строки.
Я не знаю, что значат все эти истории о магнетизме и убийствах. Я простая женщина. Но я видела, как этот человек страдал и как он был спокоен в конце.
Я заворачиваю рукопись в чистую ткань и прячу её в сундук. Может быть, когда-нибудь её найдут.
А сейчас — покой.