Теремок

Дом номер 16 по улице Правды стоял в глубине двора-колодца. Коммунальная квартира номер три пряталась в его обшарпанном подъезде, где пахло кошками и варёной капустой.
К ней вела  грязная лестница с узкими высокими ступенями.

Вера Павловна Мышильдер, занимала самую маленькую комнатку — бывшую гардеробную. Сама она была сухонькая, тихая, вся какая-то серая. Всю жизнь кого-то боялась: сначала войны, потом Сталина, потом соседей. Сейчас, на девятом десятке, она боялась только одного — что соседка Марья Степановна Жабо займёт очередь в туалет.

— Христос с вами, Марья Степановна, проходите, я на цыпочках, на цыпочках… — шелестела Вера Павловна, когда сталкивалась в коридоре с соседкой.

Жабо работала продавщицей в гастрономе и приносила оттуда особый, неподсудный запах селёдки и мокрых опилок. Сама она была крупная, с выпученными влажными глазами и необъятным бюстом, который вечно упирался в дверной косяк. Голос у Жабо низкий, квакающий. Главной добродетелью её считалось умение доставать дефицит, а главным пороком — патологическая жадность до общественного пространства.

— Куд-куда полез? — квакала она на Зайцмана, когда тот робко пытался пройти с ведром к плите. — Я тут корыто с бельём поставила!

Зайцман, Семён Иосифович, бывший учитель тригонометрии, был весь какой-то серо-бежевый, в очках с треснувшей дужкой, и постоянно вздрагивал от любого резкого звука. Его комнатка была заставлена книгами, которые он перебирал по ночам, шелестя страницами. Зайцман боялся Волковича, презирал Жабо, жалел Мышильдер и безнадёжно, тайно, уже десять лет любил Лисянскую.

Лисянская, Анна Борисовна, занимала бывшую спальню. Ей было далеко за сорок, но она красила волосы в ядрёно-рыжий цвет и носила халаты с леопардовым принтом. Об ответственности она не слыхала. Могла не платить за свет полгода, одалживала соль и не отдавала, а по праздникам приводила таких же крашеных подруг, и они громко пели песни, пьяно хохоча. Зайцман при этом замирал за дверью и слушал.

— Семён Иосифович, золотце, — Лисянская, с сигаретой в руке, склоняясь к нему близко-близко, так что он чувствовал запах духов «Красная Москва» и вчерашнего портвейна, — вы же у нас интеллигентный, дайте прикурить. Ах, да, вы же не курите… Сбегайте в ларёк?

И Семён Иосифович бежал.

Самым страшным обитателем квартиры был Волкович Виктор Петрович, бывший прапорщик. Он жил один, с выправкой и вечным недовольством. Ходил в галифе и майке-алкоголичке, на двери его комнаты висел плакат «Суворов — наше всё», а из-за двери часто раздавался лай его собаки, Цербера, которого Волкович учил команде «Фас!».

— Р-разойдись! — рявкал Волкович, выходя в коридор, и все жильцы, даже Жабо, вжимались в стены. — Опять бардак! Зайцман, почему твои калоши у моей двери? Убрать! Жабо, твоя кастрюля заняла всю плиту? Изъять! Лисянская! Чтобы через пять минут этой вакханалии не было! Я вам не позволю разлагать уставной порядок!

Лисянская в ответ томно закатывала глаза, но на полчаса компания замолкала.

Так и жили — тесно, шумно, день за днём.

Но однажды поздним вечером в парадной раздался тяжёлый, нетвёрдый топот, потом мат, потом глухой удар — кто-то высадил хлипкую дверь с крючком.

Это шёл Медведев.

Николай Кузьмич Медведев когда-то жил здесь с сестрой. Сестра занимала двенадцать метров у выхода на кухню, но два года назад умерла. Комнату опечатали, и Медведев пропал где-то на выселках, на торфоразработках. Оттуда его время от времени выгоняли за пьянство, и тогда он приезжал в город. Потому что больше идти было некуда. В прошлый раз участковый выставил его за порог в два часа ночи, и Медведев поклялся, что вернётся и покажет всем.

В этот раз его выгнали особенно зверски. Он шёл от вокзала на автопилоте, выпив по дороге поллитра с какими-то грузчиками. В подъезде вспомнил всё: и как сестра ставила ему компрессы, и как участковый тащил его за шиворот, и как Волкович кричал «рядовой». Злоба и горечь смешались в мутный коктейль.

Он ввалился в квартиру, заполнив коридор собой — огромный, лохматый, воняющий перегаром, махоркой и помойкой.

— Есть кто живой?! — заревел он, ударив кулаком в стену. Посыпалась штукатурка. — Хозяева, блин! Я пришёл! Встречайте!

Из комнаты Веры Павловны донесся придушенный писк и щелчок замка. Старушка накрылась одеялом с головой и зашептала «Отче наш».

Жабо, услышав шум, приоткрыла дверь. Увидев Медведева, захлопнула обратно.

— А, Жаба! — заржал он. — Вылазь, давай! Жрать есть?

— Милицию вызову! — квакнула из-за двери Жабо, но голос дрожал.

— Зови! — Медведев пнул ногой её корыто с бельём, и мыльная вода разлилась по всему коридору.

Из своей комнаты, дрожа, высунулся Зайцман. Он держал в руках кочергу — единственное, что попалось под руку.

— Послушайте, голубчик, — заикаясь, начал он. — Здесь не ночлежка. Потрудитесь удалиться…

— А, заяц! — Медведев шагнул к нему. Зайцман отшатнулся и спрятался. Кочерга со звоном упала на пол.

Тут из своей комнаты, в которой надсадно выл Цербер, вылетел Волкович, с ремнём в руке. Он был грозен.

— Рядовой! — рявкнул он на Медведева. — Стоять! Кругом! Шагом марш из казармы!

Медведев пьяно моргнул, узнавая старого врага.

— А, Волчок! — осклабился он. — Тявкаешь? Построить меня хочешь? Да я тебя…

Размахнулся и, не глядя, двинул Волковича в челюсть. Бывший прапорщик, хоть и крепок был, против звериной силы пьяного Медведева не устоял — отлетел к стене и сполз по ней, разбив головой зеркало в прихожей.

— Витя! — взвизгнула Лисянская, выскакивая из своей комнаты в одном халате нараспашку. — Ты что, скотина, делаешь?!

Медведев, увидев её, пьяно заулыбался.

— А вот и лиса! — двинулся он на неё, растопырив руки. — Иди сюда, рыжая, я тебя пожалею. Ты ж мою сестру водкой поила — помнишь? Она с тебя пример брала, вот и допилась до гроба.

Лисянская побледнела и попятилась. А Зайцман, который всё это время сидел на полу, вдруг перестал дрожать. Он услышал про сестру и про гроб. И увидел, что Медведев тянет свои лапищи к его богине. С диким, не своим голосом он закричал:

— Не трогай её, гад!

Схватил кочергу и, размахнувшись, со всей силы ударил Медведева по спине. Удар получился слабым — где ему, книжному червю. Медведев даже не почувствовал, просто обернулся, сгрёб Зайцмана вместе с кочергой и отшвырнул в сторону. Зайцман влетел в этажерку, и та рухнула, рассыпая книги.

Медведев, потеряв интерес к Лисянской, побрёл по коридору, сокрушая всё на пути. Задел плечом буфет Жабо — посыпалась посуда. Рванул проводку на кухне — выбило пробки, и коридор погрузился в темноту, освещаемую лишь тусклым светом из приоткрытых дверей.

— Теремок, блин! — орал он во тьме. — Никого не боюсь! Я здесь хозяин!

Он добрался до двери Мышильдер и со всей силы ударил ногой. Хлипкая дверь слетела с петель. В темноте послышался тоненький визг Веры Павловны.

— Кто тут у нас? — Медведев шагнул внутрь, нагнувшись — потолок в гардеробной был низкий.

Но в комнатке никого не было. Одеяло скомкано, подушка вмята. Вера Павловна сидела под старым платяным шкафом, который стоял на кирпичах, поджав колени к подбородку, и беззвучно шевелила губами. Медведев в темноте не заметил её. Он повернулся, чтобы выйти, и тут раздался звонкий, чугунный удар.

Жабо выскочила из темноты со сковородой в руках — той самой, на которой жарила картошку по воскресеньям. Она не крикнула, не квакнула. Просто размахнулась и со всей своей продавщицкой силы, накопленной за годы подъёма ящиков с пивом, огрела Медведева по затылку. Звякнуло гулко, протяжно.

Медведев крякнул и пошатнулся. Он медленно, очень медленно повернул голову. В темноте глаза налились кровью.

— Жаба… — выдохнул он. — Ты… меня… чугунком?

И тут с другой стороны подскочил очнувшийся Волкович. Он всё ещё держался за разбитую голову, но зубы стиснул. Без единого слова, только хрипло выдохнув «а-а-а», он въехал Медведеву ногой в пах.

Медведев согнулся, закашлялся. И в этот момент Лисянская, которая до сих пор только визжала, вдруг замолчала. Лицо её стало жестким. Она схватила кастрюлю со щами, стоявшую на плите, и плеснула Медведеву в лицо — с гущей, с капустой, с лавровым листом.

Ослеплённый, кашляющий, Медведев попятился, задел плечом стену, наступил в корыто Жабо, поскользнулся на мыльном полу и, взмахнув руками, рухнул спиной на старый дубовый стол в прихожей. Стол, простоявший здесь сто лет, жалобно хрустнул, но не развалился. А вот пол под Медведевым — да. Доски, которые Волкович требовал починить ещё три года назад, не выдержали. Они прогнулись, затрещали — и Медведев провалился. Он забился, заорал матом, но застрял крепко,  зацепившись ногами за балку.

Наступила тишина. Только слышно было, как капает вода из прорванной трубы где-то под полом, и как тяжело, хрипло дышит застрявший Медведев. Он уже не буянил. Сидел в дыре по пояс, икал, тихо матерился и размазывал по лицу пьяные слезы.

В углу, под шкафом, по-прежнему сидела Вера Павловна Мышильдер. Она так и не вылезла.

Участкового вызвали соседи снизу. Приехали милиция, скорая, пожарные — потому что кто-то сказал про зажатую ногу. Медведева вытаскивали больше часа. Пришлось расширять дыру, отпиливать половицу. Жильцы, грязные, испуганные, стояли в разгромленном коридоре, среди обломков общей жизни. Прихожей больше не существовало. Плита завалена мусором, дверь Веры Павловны валяется на полу, а в центре зияет дыра, из которой тянет сыростью и трухой.

— Теремок… — прошептал Зайцман, разглядывая дыру. — Развалился наш теремок.

Лисянская молча плакала, размазывая тушь. Волкович сидел на перевёрнутом ящике, держась за голову. Жабо, кряхтя, пыталась собрать осколки своей любимой чашки.

Медведева увели. Участковый ушёл с ним, пообещав составить протокол. Дверь в квартиру подпёрли табуретом, потому что замок сломался.

И тогда из своей комнатки, пригибаясь под косяком, вышла Вера Павловна Мышильдер. Она ничего не сказала. Посмотрела на дыру, на разбитую посуду, на соседей. Потом молча взяла веник, стоявший у печки, и начала мести осколки от двери к стене.

Сначала никто не двинулся. Потом Жабо крякнула, отставила чашку, взяла совок и подставила его под веник. Волкович, помолчав, встал, подошёл к плите и начал оттаскивать завалившие её доски. Зайцман, шмыгнув носом, принялся собирать книги. Лисянская вытерла слёзы, закурила сигарету и молча пошла за тряпкой — вытирать мыльную лужу.

В коридоре уже никто не ссорился. Только шуршал веник, позвякивали осколки в совке и тяжело дышал Волкович, вытаскивая мусор.

Когда осколки смели, а доски оттащили к стене, Жабо крякнула, выпрямилась и полезла в буфет. Поставила на стол початую бутылку "Столичной", Зайцман принес лимон, который он берег на Новый год. Лисянская открыла банку кильки в томате, Вера Павловна нарезала хлеба. Волкович выловил из банки два последних огурца. Соседи выпили не чокаясь.

Дыру решили заколотить завтра. Досками от стола.