Много-много моря

   На холме, где старый город Лабин будто медленно вырастает из камня, как если бы сама Истрия однажды решила придать форму своему ветру и соли, стоит терраса маленькой пиццерии Pinete. Вечером она освещается мягким янтарным светом ламп, которые колышутся на ветру с Адриатики, и в этом свете люди кажутся немного более искренними, чем днём, словно сумерки позволяют каждому говорить чуть больше правды, чем он собирался.
Внизу лежит море — тёмно-синее, густое, почти неподвижное. Дальние острова выглядят как тени.

За одним из столиков сидят двое мужчин. Они дружат с детства. Они вместе ходили в школу. Они вместе впервые попробовали вино. И, что удивительно, почти в один и тот же год женились.
Зовут их Марко и Никола.
На столе стоит ужин — довольно серьёзный ужин для двух людей, которые вроде бы собирались просто поговорить.

Пицца — одна обычная, другая безглютеновая.
Грегада — ароматная рыба с картофелем.
Скрадински ризот — тёмный, густой, почти медитативный.
Загорская юха.
Небольшая тарелка с бараниной Пага.
Устрицы из Стона, ещё пахнущие морем.

А на краю стола — десерты:
кростуле, фритуле, розата.
И маленькая бутылка мараскино.

Марко нервно крутит бокал.
— Слушай… — говорит он. — А может, мне развестись? Как ты считаешь?

Никола, не слушая конца фразы, резко наклоняется вперёд.
— Вот именно! Я тебя хотел спросить. Как ты думаешь… может, мне развестись?

Они оба замолкают. Потом оба одновременно начинают говорить.

— Нет, ты послушай…
— Подожди, ты не понимаешь…

Они перебивают друг друга.
Официант тихо ставит на стол ещё хлеб.
Вечер становится гуще.

— Она молчит, — говорит Марко. — Понимаешь? Просто молчит.
— Та же история, — трагически отвечает Никола. — Абсолютно.
— Целый день.
— Абсолютно.
— Я спрашиваю: как прошёл день?
— Я тоже!
— И знаешь что она говорит?
— Что?
— Ничего.

Никола стучит пальцами по столу.
— Моя иногда говорит: "нормально".
— Это хуже, — говорит Марко.

Они тяжело вздыхают.

И в этот момент рассказчик должен сделать небольшое отступление, потому что отношения между мужчинами и женщинами — это такая сложная, извилистая территория человеческого существования, что иногда кажется, будто два существа, испытывающие друг к другу самую настоящую любовь, всё равно обречены блуждать внутри этой любви, как в густом лесу, где каждое слово звучит не так, как было задумано, где каждое молчание внезапно становится громче любого крика, и где именно те люди, которые искренне желают быть понятыми, чаще всего оказываются окружёнными загадочной тишиной.

Марко режет кусок пиццы.
— Ты смотрел "Мурену"?

Никола мгновенно оживляется.
— Конечно.

— Потрясающий фильм.

— Очень тревожный.

— Очень психологический.

— Очень… водный.

Они некоторое время думают.

— Знаешь, — говорит Марко, — мне кажется, там всё про молчание.
— Да!
— Девочка, отец…
— И море.
— И напряжение.
— И эти взгляды…

Никола вдруг понижает голос.
— Иногда мне кажется, что моя жена смотрит на меня точно так же.

Марко вздрагивает.
— Боже.

Они одновременно делают глоток вина. Потом Марко достаёт телефон.
— Подожди.
— Что?
— Я покажу тебе SMS.

Он читает с трагической интонацией:
— "Купи хлеб."

Никола закрывает глаза.
— Ужас.

— Нет, ты послушай продолжение.
— Есть продолжение?
— Есть.

Марко читает:
— "И молоко."

Никола медленно кладёт руку на сердце.
— Она… холодная женщина.

— Я тоже так думаю.

Никола резко достаёт свой телефон.
— Вот! Вот!

Он читает:
— "Я дома."

Марко моргает.
— И всё?

— Всё.

Они долго молчат.

И тут следует ещё одно наблюдение, потому что странность человеческих отношений заключается в том, что иногда именно самые разговорчивые мужчины влюбляются в самых молчаливых женщин, как будто внутри их темпераментов существует некая древняя, почти астрономическая логика притяжения, согласно которой избыток слов ищет убежище в тишине, а тишина, в свою очередь, выбирает себе спутника, способного заполнить пространство звуком, и в этом странном балансе возникает нечто похожее на любовь — напряжённую, уязвимую и временами почти невыносимую.

— Давай погадаем, — говорит вдруг Никола.

— На чём?

— На метафорических картах.

— У тебя есть?

— Конечно.

Он достаёт из сумки колоду. Карты ложатся на стол между устрицами и ризотом. Марко вытягивает первую.
— Что там?
— Лодка.
— Это к путешествию.
— Или к побегу.
— Или к разводу.
— Не начинай.

Теперь карта Николы. Он переворачивает её.
— Что?
— Гора.

Они оба смотрят на горы вокруг Лабина.
— Похоже на знак, — тихо говорит Марко.

Они снова начинают говорить одновременно.
— Но я же её люблю…
— Я тоже…
— Понимаешь?
— Да!
— Я не могу представить жизнь без неё.
— И я!
— Но она молчит!
— Постоянно!
— Как думаешь, может, мне развестись?
— Я сам хотел спросить!

Они смеются. Немного нервно. Немного печально.
Потом доедают десерты. Выпивают мараскино. И разговор постепенно утихает.
Слова заканчиваются неожиданно, как заканчивается ветер. Они сидят молча. Перед ними — горы. Внизу — Адриатика.

И вдруг становится ясно, что иногда мужчины говорят слишком много именно потому, что где-то глубоко внутри они уже знают ответ на свои вопросы, но всё равно продолжают произносить их вслух, словно надеются, что если повторять сомнение достаточно долго, то оно превратится в решение, хотя в действительности всё происходит наоборот: сомнение лишь растворяется в вечернем воздухе, а любовь — тихая, терпеливая и немного загадочная — остаётся сидеть рядом с ними за столом.

   ...В это же самое время, когда на холме Лабина два многословных друга почти театрально страдали над своими бокалами вина и сложными блюдами истрийской кухни, внизу, ближе к морю, где вечерний воздух уже начинал становиться более влажным и прохладным, две женщины спокойно ужинали в небольшом ресторане у воды.
Ресторан был простой. Тихий. С белыми скатертями. С моря доносился запах соли и водорослей.
Женщин звали Лана и Ива. Они сидели напротив друг друга, спокойно и прямо, как люди, которые знают друг друга уже много лет и которым нет необходимости постоянно подтверждать это словами.
На их столе стояли:
небольшая тарелка устриц из Стона,
скромная порция скрадинского ризота,
салат из помидоров и оливкового масла,
графин белого вина.

Они ели медленно.

— Ты смотрела фильм «Мурена»? — спросила Лана.
— Да, — ответила Ива.

Они некоторое время ели.

— Там много моря, — сказала Лана.
— Да.

Пауза.

— И напряжения, — сказала Ива.
— Да.

Они снова немного поели.
Время от времени с воды приходил ветер, который двигал пламя свечи на столе, и тени на скатерти слегка менялись, словно кто-то тихо перелистывал страницу очень спокойной книги.

Иногда отношения между мужчинами и женщинами складываются таким образом, что внешняя сторона этих отношений кажется почти лишённой событий и драматических проявлений чувств, однако именно в этой сдержанной и почти безмолвной форме существования постепенно возникает особое состояние устойчивости, когда два человека, не произнося слишком громких слов и не разыгрывая эмоциональных сцен, всё же образуют между собой такую плотную и привычную ткань совместной жизни, что разорвать её становится невозможно не из-за страсти, а из-за тихой силы привычки и взаимного присутствия.

— Марко сегодня снова долго говорил утром, — сказала Лана.
— Никола тоже, — ответила Ива.
— Он всегда много говорит.
— Да.

Они выпили немного вина.

— Иногда это удобно, — сказала Лана.
— Почему?
— Не нужно много отвечать.
— Верно.

Пауза.

— Но они хорошие, — сказала Ива.
— Да.

И в этом разговоре, который развивался медленно и почти геометрически ровно, не было ни внезапных интонаций, ни жестов, ни попыток доказать свою правоту, потому что некоторые женщины обладают удивительной способностью обсуждать свою жизнь так, словно она представляет собой не драматическое произведение, а спокойный пейзаж, где все элементы уже расположены на своих местах и где даже возможные трудности воспринимаются как естественные детали общего рисунка.

— Тебе понравился конец фильма? — спросила Лана.
— Он был логичным, — сказала Ива.
— Да.

Они доели ризот. Официант принёс розату. Они съели её так же спокойно.

— Они иногда волнуются, — сказала Ива.
— Да.
— Это заметно.
— Да.
— Но это нормально.
— Да.

Они допили вино. С моря стало слышно тихий шум волн. И хотя ни одна из них ни разу не произнесла слово «любовь», и ни одна не говорила о чувствах, и ни одна даже не пыталась анализировать свои отношения, всё же было очевидно, что каждая из них настолько привыкла к присутствию своего мужа в повседневной жизни — к его голосу, к его словам, к его вопросам, к его длинным объяснениям самых простых вещей, — что представить утро без этого голоса было бы почти так же трудно, как представить Истрийский берег без моря.
Они расплатились. Вышли из ресторана.
Ночь уже окончательно опустилась на побережье. Лана и Ива медленно пошли вдоль воды. Адриатика тихо дышала рядом. Воздух пах морем, травами, камнем и чем-то ещё — каким-то слабым, неопределимым ароматом, который невозможно было назвать.
Они шли спокойно. Не торопясь. Постепенно их фигуры стали меньше.
И затем, продолжая идти вдоль берега, они растворились в тёплом воздухе ночи, где ветер с моря медленно смешивал запах соли, темноты и неизвестности.