Дж. Хергешаймер. Мыс Ява. Роман. Глава 2

Дж. Хергешаймер.
Мыс Ява. Роман.

Перевод Ю.Ржепишевского



 Глава II.

 Джереми Аммидон отправил внучку домой, а сам свернул к Харди-стрит, к дому капитана Дансэка, но на мгновение задержался, чтобы одобрительным взглядом проводить удалявшуюся крепкую фигурку. Все дети Уильяма, хоть и были девчонками, уродились удивительно привлекательными: румяные щеки, ясный взгляд, копны непослушных волос и бьющая через край энергия. Проводив вздохом эту избыточную полноту молодости, он осторожно двинулся дальше. Джереми по комплекции своей был человеком дородным, и поступь его утратила былую уверенность. Мысли его двоились между настоящим и прошлым — между Барзилом Дансэком, старым, больным и несчастным, и тем давешним случаем, который развел их надолго, спустя годы после их тесной мальчишеской дружбы.
 
 Случилось это, когда Барзил командовал бригом «Луна», принадлежавшим Билли Грею, а он, Джереми, служил на нем первым помощником. С той же точностью, с какой он помнил каждую мелочь своей флотской жизни, Джереми восстановил в памяти, что находились они тогда близ острова Бурбон, примерно в ста десяти милях к юго-западу от Иль-де-Франс. «Луна» шла круто к ветру; Барзил отдавал команду рулевому, как вдруг судно сильно накренилось на подветренный борт, и капитана швырнуло через всю палубу прямо на швартовочные кнехты. Он поднялся ошеломленный, но, казалось, серьезно не пострадал; стюард обмыл и перевязал ему голову, и Барзил вернулся на корму. Однако там он повел себя весьма странно, — в числе прочего велел вахте смениться и облачиться в воскресное платье на случай, если их окликнет сам Господь, — так что после долгого совещания с мистером Паттерсоном, вторым помощником, и боцманом, Джереми Аммидон объявил команде, что в интересах владельца и самих матросов берет управление на себя.
 
 Барзил тогда заартачился: он выстрелил, в то время как мистер Паттерсон едва успел оттолкнуть его руку с зажатым в ней пистолетом. Дансэка заперли в каюте под присмотром разнесчастного стюарда. Хотя власти в Столовой бухте полностью поддержали Джереми, капитан, уже вполне оправившийся от удара, закусил губу и так и не появился из каюты до самой швартовки в Салеме.
 
 С той самой минуты, как они сошли на берег, бывшие друзья не обменялись ни словом. Теперь же Джереми с удивлением обнаружил, что ноги сами несут его к чужому порогу. Он не был уверен, что Барзил вообще захочет его видеть; он бормотал себе под нос, что давно, мол, пора забыть о прошлом, и что они слишком стары для подобных глупостей. К тому же старый приятель попал в неблагоприятную полосу ветров, когда давно должен был мирно отдыхать в спокойной гавани.
 
 Джереми не придавал особого значения толкам двух-  или трехлетней давности, когда Гэррита часто видели с Нетти Фоллар, незаконнорожденной дочерью Кейт Дансэк. Ему было жаль обеих этих женщин. По его мнению, того матроса, Фоллара, отправил на судно какой-нибудь управляющий пансионом, напоив до бесчувствия; как бы то ни было, на второй же день Фоллар упал за борт, сорвавшись с главной королевской реи, и ребенок Кейт родился вне закона. «Да, нелегко все это», — вновь повторил он про себя, шагая по Ориндж-стрит мимо таможни в сторону Дерби.
 
 Девушка, Нетти Фоллар — они взяли фамилию отца, — была по-французски миловидна: гладкие черные волосы, задорный носик, ямочки на щеках и, боже ты мой! — ей уже двадцать один или двадцать два, если не больше. Как быстро летит время! Не было ничего необычного в том, что Гэррит пару раз появлялся с ней на людях или даже заглядывал к Дансэкам. Их с Барзилом вражда не должна распространяться на членов их семей; а разговоры о том, что Дансэки якобы люди простые — полная чепуха. Барзил был ничем не хуже его самого; просто одному сопутствовала удача и он перебрался в красивый особняк на Коммон-стрит, а другому не повезло. Барзил не виноват, что за ним установилась репутация капитана-неудачника: если он, допустим, вез чай и колониальные товары в Антверпен, груз объявляли контрабандой, еще когда он был в море, и конфисковывали прямо на причале; в непроглядном тумане его отнесло к берегу Огненной Земли, и он, едва добравшись до мыса Пембрук, сел на мель, полностью потеряв судно. А тут еще и беда с Кейт. Барзил был человеком строгих правил и глубоко верующим, и этот позор, должно быть, лег на него тяжким бременем.
 
 Мысли Джереми Аммидона переключились на его собственного сына, Гэррита. Этот его интерес к Нетти Фоллар, — если он и вправду был, — вполне в духе мальчика: у него доброе сердце и откровенное презрение к мелочным и путаным законам суши. Он мог встречаться с ней просто из протеста против чопорного самодовольства салемского общества. Отличный моряк, капитан в двадцать два года! Мастер ходить под парусами — за все шестнадцать лет командования у него не было аварии серьезнее, чем потеря передней мачты или парочка порванных нижних парусов. Именно эти способности Гэррита, а также великолепные качества его корабля позволяли Джереми надеяться, что однажды тот войдет всё же в гавань — с рассказом о нелепых задержках и преодоленных опасностях.
 
 Сейчас он оказался на Дерби-стрит, в районе, где располагались мастерские по изготовлению такелажа и парусов, цеха по производству блоков и насосов, судостроительные склады, верфи, где делали мачты, где работали позолотчики, резчики и рабочие по металлу. Здесь густо пахло дегтем и свежей парусиной, а от воды шел особенный пресный запах, поднимающийся во время отлива. Мимо проходили матросы: рослые желтоволосые скандинавы и смуглые южане с серьгами в ушах, все в красных или клетчатых рубахах, в синих робах и черных шляпах с развевающимися лентами, либо в дешевой и неуклюжей береговой одежде. Из окна верхнего этажа доносились звуки скрипки, тяжелый топот пляшущих ног и хриплый смех женщин из порта.
 
 На Харди-стрит он продолжил путь до последнего дома справа; за ним открывался двор, мощенный неровным кирпичом, с разросшимися кустами и старыми, дуплистыми яблонями, с лужайкой сочной травы, резко обрывающейся у деревянной набережной. Небольшая ограда вела от тротуара к парадной двери, в которую Джереми и постучал. Последовала долгая пауза, вызвавшая сначала его нетерпение, затем и раздражение; он уже занес руку, чтобы постучать снова, когда дверь внезапно отворилась и перед ним предстала Кейт Фоллар. На ее апатичном лице — Джереми Аммидон называл его «лунным» — отобразилась лишь тень удивления, словно пережитое некогда несчастье лишило его способности выражать какой-то интерес или беспокойство.
 
 — Я слышал, — проговорил Джереми довольно громко, чтобы скрыть внутреннюю неловкость, — что твой отец заболел. Я встретил капитана Рэнделла на Эссекс-стрит, и он мне сказал, будто у Барзила воспаление легких. Дай, думаю, узнаю, так ли это.
 
 — Еле выкарабкался, — ответила Кейт Фоллар, глядя на него застывшим взглядом серых глаз. — Но теперь ему получше, хотя с постели еще не встает. Сказать ему, что... что вы пришли?
 
 — Да. Так и скажи: здесь Джереми Аммидон, желает, мол, поздороваться.
 
 Он прошел в большую мрачную комнату за женщиной, пока та поднималась по лестнице, ведущей прямо от входа. Почерневший камин, зияющий в летнюю пору открытой пастью, деревянные панели, выкрашенные в желтый цвет «под дуб», и строгий гарнитур эбеновых стульев, чьи потертые спинки из красного плюша, прикрытые затейливыми нитяными салфетками, казалось, впитали в себя и отражали все невзгоды владельца. Джереми взял со стола страусовое яйцо, на котором были намалеваны ядовито-зеленые кокосовые пальмы и ватная пена прибоя; отложив его с рассеянной улыбкой, он стал перелистывать томик «Жизни Гарриет Этвуд Ньюэлл». Это была одна из миссионерок, отправившихся на «Караване» в Индию вместе с Августином Хердом; однако, там разрешения на высадку она не получила и вскоре после этого умерла на острове Иль-де-Франс.
 
 — Хоукуа был чертовски славным язычником, — произнес он вслух, — и Нассерванжи тоже.
 
Он отошел от стола к окну, выходящему на гавань, с ее множеством причалов. В небольшом каменном доке стоял барк; наметанный глаз Джереми сразу определил, что судно только что вернулось из дальнего плавания, вероятно, из Африки. Его такелаж был в таком идеальном, безупречном порядке, какой бывает лишь после долгих спокойных дней в пассатах и какого никогда не достичь обычным портовым такелажникам. В то же время палуба пребывала в ужасающем беспорядке разгрузочных работ. Джереми внимательно рассматривал зачехленные кливера, наклоненные мачты и сужающиеся королевские стеньги – изящный такелаж над приземистыми крышами. Того что он видел, ему обычно бывало достаточно, чтобы не только узнать любое судно, приписанное к Салему, но по оснастке назвать одного из двух десятков салемских капитанов, который бы им командовал.
 
 Сейчас однако он был в растерянности; он снова подумал о переменах, об упадке, постигшем салемское судоходство и прежних знаменитых торговцев. Вымпелы Уильяма Грея, вспоминал он, развевались когда-то на грот-стеньгах пятнадцати кораблей, семи барков, тринадцати бригов и шхун; а между тем компания «Аммидон, Аммидон и Солтонстоун», несмотря на его, старейшего члена фирмы, яростные протесты, постепенно переводила свои дела в Бостон, следуя указаниям со Стейт-стрит и рекомендациям портового начальства.
 
 Справа протянулась осевшая пристань, от которой в свое время уходили шхуны Барзила с товаром в Вест-Индию, а за пристанью, за его домом, стояла небольшая конторка. Его мысли вновь обратились к торговле, все больше приходящей в упадок, как тут появилась Кейт Фоллар и сообщила, что отец готов его принять.
 
 Барзил Дансэк полулежал в постели в комнате, находящейся прямо над той, где его ждал Джереми. Совершенно не похожий на Джереми, он выглядел на свои годы: впалые сухие щеки, лоб, подобный своду из кости, и густая короткая седая борода. Длинная выцветшая прядь волос была наспех зачесана вперед, а на плечи наброшен нелепо яркий вязаный шарф.
 
 Джереми Аммидон с трудом скрывал оторопь — не только при виде изможденного Барзила, но и от унылого облика самой комнаты: истертые ковры с бахромой некогда яркой ткани, покоробленный шпон старого комода и треснувшее зеркало над пыльной каминной решеткой.
 
 — И занесло же тебя на скалы! — воскликнул он. — Но говорят, самое худшее уже позади? Медная обшивка и дубовые шпангоуты! Таких теперь не делают.
 
 Глаза Барзила Дансэка за стеклами очков в стальной оправе блестели остро и испытующе; он долго разглядывал Джереми, прежде чем ответить.
 
 — Ну и что же, салюта не будет? — возмутился гость. — Я тебе не малайская прао*.
 
 По лицу Барзила скользнула бледная тень улыбки.
 
 — Помню одну такую, висела у нас на корме близ Формозы, — отозвался он. — Я велел развернуть пушку и дать залп, она и отвалила прочь. Это было на «Флоре» в девяносто седьмом.
 
 Воцарилось долгое молчание. У Джереми в голове теснились воспоминания о портах и штормах, о товарищах по службе, о кораблях и о днях, отмеченных в судовом журнале.
 
 — Помнишь Оаху, когда мы увидели его впервые? — спросил он. — И как девушки-канаки плыли к кораблю с цветами гибискуса в волосах? Да, и стоянку на Таити, где волны разбиваются о коралловый риф, и Папеэте у подножия горы? Как там было хорошо в полдень: лежишь себе у берега на песочке, среди белых коттеджей, пальм и апельсиновых рощ, и слышно, как оркестр играет в саду у резиденции губернатора.
 
 Капитан Дансэк нахмурился, задетый легкомыслием этих воспоминаний. Он пробормотал что-то о тяжкой деснице Господа и плотских сердцах моряков на кораблях.
 
 — Чепуха! — воскликнул Джереми. — Да Господь только подмигнет матросу, которому выпал свободный день на берегу. В Калькутте тоже было недурно: сидишь себе на корме под тентом, смотришь на экипажи и возниц на Майдане, а мимо трапа проплывает покойник-другой из горящих трущоб.
 
 — Там невозможно зайти в порт, — возразил Барзил Дансэк. — Не знаю ничего хуже, когда в Бенгальском заливе дует юго-западный муссон, а лоцманские бриги ушли от Сэнд-Хедс. Именно там Хирда и потрепало: «Изумруд» имел осадку в девятнадцать футов, а на буе было восемнадцать. Он сбросил рифы с топ-парусов, положил судно на борт и чудом проскочил, с парой дюймов под килем.
 
 — Главное — заприметить три пагоды Джаггернаута в Ганджаме, — рассеянно заметил Джереми.
 
 — «Да не будет у тебя других богов...»
 
 Джереми обратился к Дансеку с искоркой в глазу:
 
 — А разве твоя последняя партия вест-индской патоки не значилась под маркой "медфордский ром"?
 
 — Ты всегда был насмешником, — невозмутимо ответил тот.
 
 — Как там Нетти? — осведомился Джереми Аммидон с деланым интересом.
 
 Губы Барзила сжались.
 
 — Я давно ее не видел, — ответил он. — Она гостит в Ипсвиче.
 
 Джереми добавил: «Хорошая девушка», но лежащий на постели мужчина никак не отреагировал. Его невозмутимый взгляд был прикован к стене, губы на суровом, изборожденном морщинами лице плотно сжаты. Достойный человек, преследуемый злым роком.
 
 — От Гэррита никаких вестей, — сказал Джереми спустя минуту.
 
 Тот по-прежнему молчал. Лицо Джереми потемнело: видит бог, если у Барзила не найдется пары слов даже по поводу того, что от Гэррита семь месяцев нет вестей, и что он, возможно, погиб, то ему здесь делать нечего.
 
 — Я говорю: о сыне ни слуху ни духу с тех пор, как он стоял в проливе Лай-и-Мун возле Гонконга, — повторил он резче.
 
 По лицу Барзила прошла судорога страдания, которую он тут же подавил.
 
 — Гэррит бывал у нас не однажды, прежде чем уйти на Монтевидео, — произнес он наконец. — Я это прекратил, и он ушел возмущенный. Я... я не допущу здесь еще одного смертного греха, вроде того, что совершила Кейт.
 
 — Ты хочешь сказать, что Гэррит вел себя непорядочно? — горячо вскричал Джереми, поднимаясь. — Более честного парня свет не видел!
 
 Барзил оставался холоден.
 
 — Я велел ему больше сюда не возвращаться, — повторил он. — Иначе… вышел бы один стыд и позор.
 
 Джереми погрозил тростью в сторону кровати.
 
 — Может, я и насмешник, — воскликнул он, — но судить собственное дитя я бы не стал! Не настолько я, черт возьми, праведник, чтобы смотреть с презрением на несчастную девчонку. Если Гэррит заходил к Нетти, и если она ему была по душе, то ты прогнал чертовски хорошего мужа. И если ты хоть на минуту подумал, что я не принял бы её только потому, что этот Фоллар свалился с реи раньше, чем нашелся для них священник, то ты — просто старый дурак!
 
 — Нетти должна нести свое бремя: лучше быть мертвой, чем камнем преткновения.
 
 — Что ж, а по мне лучше быть пьяницей-скачком с пирса на Ватерлоо-роуд, чем таким вот благочестивым греховодником. И вот что я тебе еще скажу: я не пошел бы к тебе под начало матросом, даже если бы ты каждое воскресное утро читал молитвы на шканцах. Неудивительно, что ты попадал в переделки; я и слова доброго не нашел бы для Создателя, который не плевал бы тебе в глаза.
 
 — Я не намерен выслушивать богохульства, капитан Аммидон, — сурово произнес Барзил Дансэк.
 
 — А я выскажу всё, что думаю, капитан Дансэк. Именно вот что: твои дочери во сто крат лучше тебя, да и всякого другого вечно судящего псалмопевного ханжи. — Он стоял у двери, задыхаясь от ярости. — Честь имею кланяться!
 
 Барзил Дансэк откинулся на подушки, уронив изможденную голову на грудь, укутанную в яркую шерстяную шаль; его иссохшие руки с проступившими бледно-фиолетовыми венами были сжаты в кулаки поверх клетчатого одеяла, под которым тело было почти не различимо.

 Снаружи, в мягком свете наступающих сумерек, Джереми почувствовал горькое сожаление о нелепой своей вспышке гнева. Он шел к больному с оттаявшим сердцем, забыв о давней ссоре под наплывом воспоминаний об их юности; а накинулся на Барзила так, словно тот был последний мальчишка-неумеха, забравшийся на мачту.
 
 Ясно было: чтобы успеть к ужину, ему следует повернуть к Коммон-стрит, домой. Однако взгляд его упал на мачты того самого незнакомого барка, и он машинально зашагал по узкому травянистому проходу к пристани. Это была «Кора Селлерс» из Марблхеда. Одного взгляда на груз хватило, чтобы понять: судно пришло с восточного побережья Африки — Мозамбик, Занзибар, Аден, Мускат. В воздухе тяжело раскачивались слипшиеся грозди фиников, тюки козьих шкур и мешки с кофе мокко, просевшие корзины с красноватой немытой копаловой смолой, перевозимой россыпью, а на берегу черный от солнца помощник капитана с голландской сигарой в зубах присматривал за выгрузкой мерцавших молочной белизной слоновьих бивней.
 
 Слышался неясный ропот прилива; за причалами и складами вода переливалась серебристыми и розовыми отблесками, а в гавани, распустив все паруса навстречу легкому ветру, стоял корабль. Джереми со вздохом отвернулся и медленно побрел вверх к вязам Плезант-стрит. У дверей своего дома он остановился, глядя на начищенную медную табличку, на которой он вместо своего имени велел выгравировать слова: «Ява-Хед». Для него, нашедшего убежище в этом тихом, удобном доме после стольких мятежных лет, проведенных в морях, эти два слова были символом благополучного, счастливого завершения трудного путешествия – точно так же, как высокая черная скала мыса Ява-Хед, вырастающая над горизонтом, обещает кораблю покой и безмятежность Зондского пролива. Всякий раз, увидев эту табличку, он снова чувствовал то облегчение, с которым идешь вдоль северного берега; он видел, как помощник на баке вместе с командой травит цепи через якорные кнехты и крепит их к якорям. Остров поднимался от прибрежных пальмовых рощ к синим вершинам, с их террасами рисовых полей и плантациями красной морской капусты, с сияющими ручьями, зелеными цветами кананги и тамариндом. Береговой бриз, напоенный ароматом гвоздики и корицы, долетал до корабля в мглистых вечерних сумерках; а в ослепительном свете утра к судну устремлялись анжерские сампаны* с пронзительно щебечущими яркими птицами, обезьянами и смуглыми полуголыми людьми, полные темно-зеленых апельсинов, лаймов и фиолетовых мангустин.
[Сампан* — тип плоскодонной лодки, распространенный в Восточной Азии.]
 
 В последние годы, особенно в отсутствие Гэррита, он всё больше уходил от привычной обстановки своего дома — вернее, это был уже дом Уильяма — в мир своих воспоминаний. Его собственная активная внутренняя жизнь казалась ему бесконечно более полной, осмысленной и многообразной, нежели нынешнее его существование в «Ява-Хед». Прежде Салем был совсем другим: Джереми с презрением взирал на образ жизни своего сына Уильяма, его партнеров и друзей. Он говорил, что нынешний корабельный бизнес напоминает ему магазин в Бостоне, а торговцы походят на приказчиков. Былые времена, когда рейс был общественным предприятием и судовой манифест вывешивался в таможне, чтобы каждый мог вписать свою долю участия и прибыли, уступили место закрытому капиталу. Переходы из порта в порт, где капитан частенько был сам себе суперкарго и, вообще, фигурой значительной, превратились в расписанные по часам маршруты, в которых командор подчинялся любому конторскому клерку, имеющему от фирмы заказ. Да и сами корабли стремительно теряли свое былое великолепие.
 
 Поужинав, он сидел у себя в комнате на кушетке, покрытой шкурами белых сибирских лисиц. Глядя перед собой в пространство, он произнес вслух, с презрительной усмешкой, одно-единственное слово: «Клиппер»*. Казалось, в судоходном деле это безумие затронуло всех и каждого — нелепые идеи какого-то экспериментатора Гриффитса и его модели корабля, с вывернутым наизнанку носом, широченной кормой и днищем, напоминающим перевернутую крышу. То, что «Радуга», первый плод этого помешательства, не перевернулась при спуске на воду, было следствием какого-то невероятного везенья; и то, что она чудесным образом уцелела в рейсе до Китая, можно объяснить лишь исключительно мягкой погодой. Даже если «Радуга» и впрямь была быстроходной — говорили, что она дошла до Кантона за девяносто два дня, а вернулась за восемьдесят восемь, — глупо полагать, что она сделала это при обычном муссоне. Даже если она и пришла чуть раньше судов, построенных по солидной, цельнокорпусной модели, так ведь все равно — для приличного груза в трюмах этой посудины места явно маловато.
[Клиппер* — скоростное парусное судно XIX века]
 
 Морское дело летит в тартарары! Джереми спустился в библиотеку, закурил сигару и углубился в чтение «Газэтт», но беспокойство его только росло: газета выпала из рук, и мысли его обратились к Гэрриту, когда тот был еще мальчишкой. Он видел, как сын его впервые уезжает из дома в школу в Эндовере: суконная кепка с лакированным козырьком, полосатые длинные штаны, синий сюртук и жилет. Позже — Гэррит за высокой конторкой в компании «Аммидон, Аммидон и Солтонстоун», а затем — в качестве суперинтенданта на одном из судов компании, идущих в Россию и Ливерпуль. Гэррит быстро оставил бумажную работу ради матросской службы, и его продвижение к должности капитана произошло в стремительном темпе.
 
 Вошла Рода, жена Уильяма, и остановилась перед ним с укоризненным видом.
 — Вы снова беспокоитесь о чем-то, — сказала она. — Сидите здесь в одиночестве. Право, мне кажется, вы не верите в нашу заботу и любовь. У меня есть предчувствие, — а вы знаете, оно меня никогда не обманывает, — Гэррит со дня на день будет в гавани.
 
 Ему всегда нравилась Рода — крупная, красивая женщина с хорошим цветом лица (оно чем-то напоминало ему абрикос) и в изысканном платье. Она помолчала, внимательно глядя на него, затем спросила:

 — Ваш визит к капитану Дансэку прошел удачно?
 — Должен был пройти удачно, — признался он, — да только я разозлился и стал выкладывать ему всё напрямик. Ну а Барзил ударился в проповеди.
 — Из-за Нетти Фоллар?
 Джереми кивнул.
 — Послушай, Рода, — спросил он, — Гэррит говорил тебе когда-нибудь о ней?
 — Да, — ответила она, — Гэррит был очень откровенен.
 — И девушка ему нравилась?
 — Я не могла разобрать. Но если бы в ее положении не было чего-то... ну, необычного, думаю, он бы ее никогда и не заметил. Гэррит — странная смесь: у него очень впечатлительное сердце и упрямая, строптивая воля. Ему было жаль Нетти, и видя, как многие к ней относятся, он встал на ее сторону из противоречия. Отец Нетти довел его до бешенства, и перед тем как уйти на «Наутилусе», Гэррит проклял практически весь Салем. Он был невероятно забавен: вы же знаете, каким он бывает, когда передразнивает кого-то. Мне кажется, долгие годы в море и абсолютный контроль над всем и каждым дают человеку иной взгляд, отличный от нашего. То, что для Салема очень существенно и важно, Гэррита почти не трогает; для него всё это — глупое лицемерие, если не того хуже. Впрочем, я бы не имела ничего против, если бы не его чувство юмора, толкающее его на самые дикие поступки, и не его склонность действовать под влиянием чувств. Вы знаете, я его люблю, но всякий раз вздыхаю с облегчением, когда он уходит в море, не совершив ни одного из ста безумств, которыми вечно грозится.
 — Гэррит пошел в меня, — сказал Джереми.
 — К тому же в гораздо большей степени, чем Уильям, — подтвердила она. — Уильям никогда не действует по велению души, он часто нетерпелив, общаясь с братом. Он великолепный муж, а вот из Гэррита вышел бы замечательный любовник. Слава богу, я не стала предметом его интереса... это было бы слишком утомительно для такой ленивой женщины, как я.
 — Ты всегда была мне утешением и радостью, Рода, — сказал он. — Хотелось бы мне, чтобы Гэррит женился на ком-то, вроде тебя...
 — Да, но кто же родит ему сыновей? — перебила она его.
 — Вот и я о том же, и это меня всегда беспокоило. Бог знает, что он еще натворит, — здесь, на суше. Уильям куда счастливее его, при всем при том, что Гэррит такой забавник и весельчак. Я над Уильямом подшучиваю, но он все же человек основательный и надежный. Он уж точно доберется до порта, если только не запутается во всех этих новомодных затеях. Но ведь это же очевидно: корабль, построенный как ножик, просто переломится пополам на волнах у Фолклендских островов!
 — Он очень доверяет мистеру Маккею.
 — Маккей — человек толковый, но немного неуравновешенный. «Мэй Бротон» — отличный барк у него, да и пакетботы его вполне надежны, однако... — возмущение его стало рости, он запыхтел, и Рода рассмеялась.
 — А вот твои девочки, — добавил он тут же, — самой отличной модели, все как одна: такие красавицы, выдержат любую непогоду.
 — Весьма тронута, — заверила она его, поднимаясь. — Не тревожьтесь о Гэррите. Помните, мои предсказания всегда сбываются.
 
 Когда она ушла, его мысли вновь вернулись к штормам, которые ему суждено было пережить: серые шквалы у мыса Горн, черные ураганы и сильнейшие бури в восточных проливах и морях. Он вынул из книжного шкафа со стеклянными дверцами, украшенными геометрическим узором, тонкий том в черном переплете. На бумажном ярлыке мелким, аккуратным почерком было выведено: «Журнал моей плановой экспедиции из Салема в Ост—Индию на корабле „Вудбайн“». Он открыл его наугад:
 
 «Приближается сильный юго-юго-восточный ветер с ливневыми шквалами. Море очень неспокойное. Взяли два рифа у марселей, зарифили нижние паруса и убрали грот. В шесть часов вечера поднялось очень сильное волнение, тяжелый вал снес фальшборт по левому борту и повредил фальшборты по правому борту, и в средней части судна... верхнюю каюту залило водой. Всю ночь сильный шторм... Молнии во всех частях горизонта».
 
 Воспоминания об этой ночи, на шестой день пути из Манилы в Гонконг, были яснее, чем реальность комнаты, в которой он сейчас сидел – он, старик, чья энергия, сила и мужественность остались далеко в прошлом.
 
 «В десять часов грот разорвало в клочья. Взяли глухие рифы у переднего паруса и двойной риф у грот-марселя. Поднимается шторм, идет тяжелая встречная волна. Накатывает много воды, из-за чего открылась сильная течь. Подняли новый грот. Зарифили и поставили кливер. Откачиваем воду, около двух тысяч качков в час».
 
 «7 октября, воскресенье. День начинается крепким штормом и тяжелой встречной волной. Оба помощника получили травмы, один матрос слег. Всю ночь то же самое. Сильная течь. В поле зрения множество джонок... и в пять вечера бросаем якорь у берега».
 
 Тогда он был молодцом: шестнадцать дней провести на квартердеке, не спускаясь вниз, не чувствуя ни холода, ни лихорадки, ни усталости! К тому же на судне он был полновластным правителем: мальчишка-слуга носил за ним в двух шелковых мешочках орехи арека, чунам для бетеля и табак, другой стоял тут же с веером, третий держал зонт. Теперь же, — и он хорошо это понимал, — в этот век корабельных гандикапов всё это исчезло навсегда.
 
 Мысли его постоянно возвращались к Гэрриту, к бесчисленным опасностям, таящимся в море: всегда есть угроза цинги, когда вся команда заживо гниет в кубрике, а неуправляемое судно кренится и теряет мачты; угроза мятежа; сокрушительная мощь исполинских волн. Лишь теперь, в своем мучительном ожидании, он в полной мере осознал дьявольское одиночество капитана в море: непреложность долга и дисциплины, которая ставит его выше любых советов, любой помощи и любой человеческой поддержки. Джереми, который нес эту ответственность в течение многих лет с презрительным высокомерием и без каких—либо сомнений, теперь страшился ее, находя ее нечеловеческим бременем для сына.
 
 Вряд ли стоило думать, что Уильям понимает все трудности нынешнего положения своего брата: весь его опыт ограничивался едва ли не единственным выходом в море, когда он вместе с Джеймсом Солтонстоуном и компанией салемских купцов отправился к маяку, чтобы встретить корабль у входа в гавань, выпил там холодного пива и вернулся с лоцманом или на таможенной шлюпке. Подобные случаи, поводы для приветствий, возбужденного ликования и речей, дополнялись лишь иногда беглым осмотром судна, мирно стоящего у причала. Уильям мало представлял себе, что именно приходится выдерживать кораблю в дальнем вояже, с первой минуты плавания до последней. Его заботила лишь прибыль от доставленного груза.
 
 Впрочем, Рода права, и это его показное беспокойство не поможет Гэрриту вернуться в порт. Он повернулся к книжному шкафу, где рядом со стаканом стояла приземистая бутылка медфордского рома; выпив глоток, он закурил сигару и, энергично попыхивая дымом, со сцепленными за спиной руками принялся мерить комнату шагами по прямой линии между дверью в холл и темным полированным секретером, купленным им в Лондоне.
 
 Пока он ходил, в комнату вошла Камилла и непринужденно уселась на один из парадных стульев у стены.
 — Вы, наверное, представили, что это палуба корабля, — заметила она свободным тоном.
 Он взглянул на нее с едва заметной лукавой искоркой в глазах. Камилла была абсолютно великолепна; особенно сейчас, когда, как он заметил, ее юбки топорщились совсем по-взрослому. Из детей Уильяма он больше всего любил Лорел; хоть она и путала отдаленные порты, но удивительно хорошо разбиралась во многих деталях жизни на корабле, а ее манеры и выражения были весьма забавны для такой малышки. Сидсалл из всех была самой к себе располагающей — у нее был прямой, пристальный взгляд Гэррита; Джанет пока не проявляла заметной индивидуальности, если не говорить о полной готовности подчиняться внешним обстоятельствам, втайне следуя своим глубоким внутренним рефлексам. В то время как Камилла поражала всех своей твердой безошибочностью в следовании установленным порядкам — личному и светскому. Он чувствовал, что порой она могла бы стать сущим наказанием, если бы не твердая рука ее матери и его собственные старания отвлечь ее иной раз какой-нибудь лукавой выходкой.
 
 — Вполне возможно, — согласился он, — если бы не тот факт, что это не корабль, а дом и библиотека, и я — пожилой человек, а ты ничуть не похожа на второго помощника.
 — Надеюсь, что нет, — ответила она решительно. — Что такое второй помощник? Это ничто, а я, во всяком случае, — молодая леди.
 — Скоро начнешь ходить на танцы.
 — Я и сейчас хожу; то есть, мама разрешила мне остаться у Коггсвеллов в четверг до девяти вечера, пока мужчинам не подали сангари*. И я бываю на всех вечерах, где поют баллады.

[*Сангари (Sangaree) — старинный коктейль, предшественник современной сангрии, популярный с XVIII века. Обычно состоит из крепкого алкоголя (портвейн, херес, бренди), сахара, льда и обязательного мускатного ореха].
 
 Он всплеснул руками, изобразив восхищение.
 — Должно быть среди всего остального поют и пару добрых шанти*? — осведомился
он.

[Шанти* - жанр народных песен британских моряков]

 — Ах, боже мой, нет. Мистер Демпстер поет «Плач индейца» и «Майскую королеву» — это кантата, она в трех частях.
 
 Джереми принялся что-то напевать про себя и через мгновение уже громко и монотонно тянул, размахивая рукой вверх и вниз:

 — «К моему герою, Банджеро, поем мы «хей»,
для веселой девушки, увлекшейся гашишем...»
 
 — По-моему, это не очень прилично, — заметила она чопорно.
 — Что значит — не очень прилично? — возмутился он. — Нет ничего лучше, когда зажигательный певец заведет шанти, а вахта тянет брасы. Такого не услышишь ни на одном вечере баллад! А это?..

 — «Милый Уильям, он взял жену;
Нежная Дженни! — воскликнула Розмари, —
Утешение всей жизни его,
роса, павшая на тутовое дерево...»
 
 — Смысла в этом немного, — заметила она.
 
 Обиженный ее пренебрежительным отношением к столь благородным примерам, он некоторое время молча шагал взад-вперед, оставляя за собой облако дыма. Впрочем, кто на суше способен понять значение каждой мелочи корабельной жизни!.. Из всей семьи только Гэррит знал цену шанти и ночным вахтам, опасностям и красоте берегов при высадке — синих Фольклендов или Тенерифе, поднимающихся над облаками, спешному подъему и уборке парусов в шквалах полосы штилей.
 
 — А вот в Индии, — сказал он, остановившись в своем размеренном движении, — девочек отдают крокодилам.
 
 От этих слов рот ее приоткрылся, глаза расширились, и она сползла со стула.
 — Это ужасно, — выдохнула она. — Эти маленькие смуглые девочки... Ох, папа! — воскликнула она, увидев входящего в библиотеку Уильяма Аммидона. — Представляешь, что говорит дед: в Индии маленьких девочек... крокодилам! — Глотая от потрясения слова, она умолкла.
 
 — Зачем ты пугаешь ребенка, отец? — с упреком сказал Уильям. — Приберег бы эти ужасы для своих старых безбожников из Морского общества.
 
 Джереми почувствовал укол совести, его попутали возмутительные манеры и снобизм Камиллы. Ему и впрямь должно быть стыдно — в самом деле, рассказывать маленькой девочке такие вещи!

 — Британское правительство положит этому конец, — поспешно добавил он, — и обряду сати* тоже...

[Сати* (санскр.) — древний, ныне запрещенный похоронный обряд в индуизме, при котором вдова добровольно или принудительно сжигала себя на погребальном костре мужа. Обряд назван в честь богини Сати, совершившей самосожжение из — за унижения мужа Шивы].
 
 — А это что? — спросила она.
 — Неважно, Камилла, — вмешался отец. — Ступай к матери и сестрам.
 — Полагаю, говорить тебе что-то бесполезно, — продолжил Уильям, когда Камилла ушла, — но моя семья не команда матросов, а этот дом — не «Два мыса». Мог бы сделать над собой усилие и сообразить, что находишься на суше.
 — Я знаю, что я на суше, Уильям;  чтобы это сообразить, мне достаточно тебя увидеть. Но тебе не грех иногда послушать и о море. Ведь именно оно дало тебе всё, что у тебя есть; то же самое можно сказать почти о каждом в Салеме. Корабли привезли их сюда, корабли обеспечивали их существование; а когда причалы станут пусты, вот как сегодня днем, то скоро о Салеме нечего будет и сказать.
 
 — Сейчас ситуация изменилась, — ответил тот. — Объем грузов увеличивается, а сроки доставок сокращаются; поэтому нам понадобятся железные дороги и портовые возможности больших городов, Бостона и Нью-Йорка.
 
— Запасы расходуются быстро, это так, — согласился Джереми. — И вместе с ними уходит многое, чего ты больше никогда не увидишь — например, те люди, что брали рифы* у берегов Англии в двенадцатом году.
 
 — Опять эта старая песня! Сейчас время мирное, и это великое благо для судоходства.
— Мирное! — горячо воскликнул старик. — Ты и твои демократы можете это так называть, но это наглый обман: британцы обходят вас с наветренной стороны, а на ваших мачтах почти не видно парусов. Что Эдмунд Бёрк говорил в семьдесят пятом в парламенте о наших китобоях? Ну-ка, скажи! Что от Дэвисова пролива до самих Антиподов, от Фолклендских островов до Африки мы обошли и Голландию, и Францию, и Англию! А после законов и субсидий, принятых Конгрессом в восемьдесят девятом, что мы видели? Объем грузооборота увеличился на полмиллиона тонн примерно за три года! В двенадцатом году ваши сухопутные вояки были красивым зрелищем и только, а Капитолий горел; но когда война закончилась, каперы* пустили на дно британских судов на девять миллионов долларов, в то время как их суда – наших на шестьдесят тысяч. Но чесапикские люггеры* тоже ушли с приливом. И что же потом, видит бог, что потом? Гентский договор, по которому Англия принудительно вербовала наших моряков и швартовала наши корабли в тех портах, в каких ей вздумается, пользуясь правом досмотра! А в довершение всего ваши уполномоченные отменяют законы о судоходстве, и британцы позволяют вам возить в Соединенное Королевство только свои собственные грузы, да еще и дерут пошлины и портовые сборы.*#

[Брать рифы* — убирать паруса; то есть, Джереми имеет здесь конкретно в виду: герои-янки, которые бесстрашно высаживались на берега Англии во время войны 1812 года, и т.д.]
[Каперы* — частные лица, которые с официального разрешения государства (каперское свидетельство) использовали свои вооруженные суда для захвата торговых кораблей неприятеля. В отличие от пиратов, каперы действовали законно, нападая только на врагов, и делились добычей с нанявшим их правительством.]
[Люггер* — небольшое каботажное военное или рыболовное судно (XVIII — начало XX в.), отличавшееся быстроходностью. Использовалось для разведки, посыльной службы и контрабанды.]
[*# Речь идет об Англо-американской войне 1812 года, которую часто называют «Второй войной за независимость». Джереми вспоминает унизительные для США условия морской торговли и британский произвол].

 —  Но, несмотря на Конгресс и на разных политических акул, — продолжил он, — мы отправлялись в Индию и Китай самым прямым путем, при этом наш «Джордж» возвращался из Калькутты в Англию через девяносто пять дней, а корабли Ост-Индской Компании — через шесть-семь месяцев по более короткому маршруту. Я могу показать тебе, что об этом писала лондонская «Таймс», она лежит у меня на столе. Послушай: «Двенадцать лет мира, и… интересы судоходства… наполовину разрушены… тысячи наших товаров ищут спасения за границей». Далее в ней говорится, что американские моряки уже прибрали к рукам добрую долю британской торговли в Ост-Индии. Тем не менее ваши драгоценные законодатели открывают нашу вест-индскую торговлю для Великобритании, однако у них почему-то не хватает духу просить взамен дозволения возить наши грузы из Британской Индии в Ливерпуль или Канаду.
 — Постой, отец, — вставил Уильям, — ты снова кипятишься. Тебе это вредно. Сегодня мы вовсе не такие глупцы, какими ты нас выставляешь.
 
 — А посмотри на наших капитанов! — запальчиво продолжал Джереми. — Не на этих болванов, что пробивают себе путь к капитанскому мостику с помощью кофель-нагеля, а на джентльменов вроде Гэррита, закончивших Гарвард. Наши могли вести корабль с командой вдвое меньшей, чем у британцев, с их неуклюжими желтыми пеньковыми парусами, в провисающем пузе которых можно шлюпку потерять. Заметь, я не говорю, что англичане плохи в морском деле или что они не сумеют зарифить марсель на самом краю ада. Всему, что мы умеем на море, мы научились от них. Но мы их превзошли, Уильям, и они это знают; и, естественно, лезут из кожи вон, чтобы нас обойти. Я не виню Англию, я виню наше чертово…
 
 — Отец! — твердо прервал его Уильям. — Ты кричишь так, словно стоишь в  разгар шторма на квартердеке. Я прошу тебя успокоиться, у тебя же сосуд лопнет.
 
 — Может, и лопнет, — пробормотал Джереми, — невелика беда. Когда я вижу нацию, чьи капитаны ставят свои королевские паруса, там где другие предпочитают лечь в дрейф, — и всё же добираются до цели, то и дело увязая в береговой неразберихе и во всем этом политическом хаосе, я и впрямь готов лопнуть от злости.
 
 — Рода сказала, что ты был сегодня у Дансэков; а я вчера в Бостоне встретил Эдварда.
 
 — Да хоть самого Летучего голландца, мне плевать! — пробормотал старик, всё еще тяжело дыша.
 
 — Странное дело эта служба в Китае, — продолжал Уильям. — Всякий, кто проводит там несколько лет, сам становится похож на китайца. Эдвард желт как лимон, но цвет этот совсем не радует глаз. К тому же он тощий, нервный; руки так и ходят ходуном, ни минуты покоя. Почему он ушел из компании «Хирд и Ко», он не сказал, ну а мне не хотелось спрашивать. Эдвард прибыл из Англии на «Королеве Запада», судне компании «Ласточкин хвост». Я спросил его, не собирается ли он осесть в Салеме, но он не сказал ничего определенного; упоминал какой-то дом в Бостоне. Кажется, Гэррит согласился захватить на «Наутилусе» его сундук и вещи из Кантона, из чистой любезности.
 
 Джереми внезапно почувствовал странную слабость: тело у него обмякло, колени подогнулись; он грузно опустился в кресло у камина. Уильям тут же оказался рядом.
 
 — Тебе следовало бы прислушиваться к тому, что тебе говорят, отец, — с беспокойством проговорил Уильям. — Как ты себя чувствуешь?
 
 — Со мной всё в порядке, — раздраженно бросил Джереми, пытаясь отмахнуться от пелены, плывущей перед глазами.
 
 — Помочь тебе подняться в спальню?
 
 — Пойду спать, когда сам захочу, — огрызнулся Джереми. — Я пока еще не старое корыто на приколе.
 
 Желая показать, что он вполне еще бодр и деятелен, он встал и подошел к секретеру, достал свежую сигару и зажег ее чуть дрожащими пальцами. Он что-то невнятно бормотал, вспоминая собственные подвиги, — как он ходил под всеми парусами и ставил рекорды скорости под самым носом у неповоротливых судов почтенной Ост-Индской компании. «Пришло время отлива», — подумал он с тоской, глядя на удаляющуюся фигуру Уильяма. Как много хорошего уносится в море, чтобы никогда не вернуться!.. А от Гэррита по-прежнему никаких вестей.
 
 В очередной раз он стряхнул с себя гнетущее бремя страха и привычно зашагал по комнате — от секретера к дверям холла. Он заметил, что узкая полоска ковра в том месте, где ноги его ступали чаще, протерлась до дыр. Надо будет позаботиться о новом ящике сигар, причем самого высшего сорта; и пусть не думают подсовывать ему второй сорт! В последнее время его часто отодвигали на второй план; люди делали вид, будто слушают его, а сами думали о чем-то своем; или же просто вежливо молчали, считая его слишком старым и не имеющим никакого веса.
 Он видел, что в последнее время семья старается уберечь его от утомления или от волнений; что в конторе, — он был уверен в этом, — от него скрывают самые важные контракты. При мысли об этом его охватила новая волна гнева. Яростно меряя комнату шагами, он твердо решил, что завтра же покажет любому клерку, который не пожелает считаться с его желаниями или советами, что он по-прежнему старший партнер компании «Аммидон, Аммидон и Солтонстоун».

  ****

  _