Странники

...Мы ехали молча минут двадцать.
Юг Чили был похож на место, где Земля слегка устала от самой себя. Низкое небо висело над дорогой, как старое шерстяное одеяло. Ветер гнал по асфальту клочья тумана, и казалось, что дорога не ведёт никуда — просто существует из упрямства.

Рагне вела машину спокойно, одной рукой.
Вторая лежала на руле так лениво, словно она управляла не автомобилем, а мыслью.

— Ты слишком внимательно смотришь, — вдруг сказала она.
— На дорогу?
— Нет. На меня.
— Я художник. Это профессиональное заболевание.

Она слегка усмехнулась.
— Тогда у тебя странная специализация. Ты рисуешь людей, которых больше никогда не увидишь.
— Иногда это лучшие модели.
— Потому что не могут возражать?
— Потому что не могут разочаровать.

Рагне фыркнула.
— Неправда. Люди умеют разочаровывать даже после исчезновения.

Мы снова замолчали.
Я рассматривал её профиль. У Рагне было лицо человека, который слишком много видел, но не спешил делать из этого выводы. Такие люди обычно либо становятся философами… либо барменами.
Через какое-то время она вдруг спросила:
— Ты читаешь норвежскую литературу, Сандер?
— Странный вопрос для норвежца.
— Нет, серьёзно. Многие норвежцы её как раз и не читают.

Я подумал.
— Иногда мне кажется, что вся наша литература — это длинный разговор с туманом.
— Очень точно, — сказала она.
— У нас даже герои такие… будто слегка потеряны.
— Как у Кнута Гамсуна, — сказала она. — Помнишь его героев? Они всё время идут куда-то и не понимают, зачем.
— Как мы сейчас, — сказал я.

Она улыбнулась.
— Да. Только у Гамсуна они ещё и постоянно голодные.
— У нас есть шанс исправить сюжет.

Мы проехали ещё километров десять.

— А вообще, — сказала Рагне, — наша норвежская литература странная вещь.
— Почему?
— Потому что она очень тихая. Даже когда говорит о безумии.

Она немного подумала.
— Например, у Генрика Ибсена всё взрывается… но почти без шума.
— Да, — сказал я. — В норвежских пьесах люди разрушают жизнь друг другу так спокойно, будто обсуждают погоду.
— Именно.

Она взглянула на дорогу и добавила:
— Иногда мне кажется, что норвежская литература — это просто способ вежливо страдать.

Я рассмеялся.
— Отличное определение.

— А у тебя есть любимый писатель?
— Наверное, Кнут Гамсун.
— Конечно, — сказала она. — Каждый второй норвежец отвечает так.
— А у тебя?

Она пожала плечами.
— Мне нравится Тарьей Весос.
— О! Это серьёзный выбор.
— Потому что у него всё немного странно, — сказала она. — У Весоса люди иногда ведут себя так, будто они не совсем люди.
— Или будто они слишком люди.

Она улыбнулась.
— Да.

Мы снова замолчали. Дорога стала хуже, ветер сильнее.

— Ты изучал мистику? — внезапно спросила она.
— Немного.
— Тогда ответь на вопрос.
— Попробую.
— Как ты думаешь… случайные встречи существуют?
— Конечно.
— Нет. Я имею в виду настоящие случайности.

Я подумал.
— Если честно… нет.
— Вот и я так думаю.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему.
— Значит, вселенная зачем-то посадила в мою машину норвежского художника.
— Возможно.
— И зачем?
— Чтобы ты подвезла меня до ближайшего города.

Она засмеялась.
— Это самая скучная космическая миссия в истории.
— Не знаю, — сказал я. — Если бы это писал Кнут Гамсун, машина бы сломалась через пять страниц.
— Почему?
— Потому что в норвежской литературе счастье долго не длится.
— Логично.

В этот момент двигатель тихо кашлянул. Потом ещё раз. И окончательно заглох.
Машина медленно остановилась посреди пустой дороги. Мы посмотрели друг на друга. Рагне медленно подняла брови.
— Ты сейчас не пошутил про Гамсуна?
— К сожалению, нет.

Она рассмеялась так громко, что эхо ушло в горы. — Потрясающе. Мы буквально внутри норвежского романа.

Я вышел из машины. Холодный ветер сразу полез под куртку.
— Прокатная машина? — спросил я.
— Да.
— Тогда у меня плохие новости.
— Какие?
— Обычно такие машины ломаются только в самых неудобных местах.

Она тоже вышла.
Мы огляделись. Пустая дорога. Горы. Туман. И ни души.
— Великолепно, — сказала Рагне.

Я открыл капот. С умным видом посмотрел на двигатель.

— Ну? — спросила она.
— Я понял проблему.
— Правда?
— Да.
— И?
— Я ничего не понимаю в машинах.

Она снова рассмеялась.
— Тогда всё совсем по-норвежски.
— В каком смысле?
— Герой стоит посреди пустоты и размышляет о смысле жизни… вместо того чтобы чинить машину.
— Очень литературно.

Через несколько минут из тумана появился старый пикап. Он остановился рядом.
Водитель — бородатый чилиец лет шестидесяти — высунулся из окна и что-то сказал по-испански.
Мы с Рагне посмотрели друг на друга.
— Ты знаешь испанский? — спросил я.
— Нет.
— Я тоже.

Чилиец повторил вопрос. Мы снова переглянулись. И совершенно синхронно ответили:
— Noruego.

Чилиец задумался. Потом широко улыбнулся и сказал на чистом английском:
— О, норвежцы! Садитесь. Я как раз еду в бар.

Рагне посмотрела на меня.
— Видишь? — сказала она.
— Что?
— Норвежская литература никогда не заканчивается баром.
— Да.

Она открыла дверь пикапа.
— А вот жизнь — иногда да.
— Тогда это уже не Ибсен.
— Нет, — сказала она весело. — Это гораздо лучше написано.