То, что молчало

В последнее время мысли всё чаще возвращались в прошлое — будто прожитого осталось больше, чем того, что впереди. Да и времени теперь стало больше. Тридцать лет они с мужем работали с утра до вечера. Переехав из Стамбула в Нью-Йорк, начали с небольшого лотка по продаже фруктов. А недавно продали бизнес — несколько магазинов — и решили отдохнуть. Наверное, поэтому воспоминания и нахлынули: когда появляется пауза, прошлое тут же заполняет её.
Мать всю жизнь твердила, что она непослушная. И это было правдой — во многом дочь с ней не соглашалась. Мать часто её раздражала, но при этом… наверное, она всё-таки любила её. Теперь уже трудно понять.
А потом был Вазген. Они встретились — и будто током ударило. Мать, узнав об их отношениях, начала в своём стиле давить: турчанка и армянин — невозможно, прошлое всегда будет стоять между вами. Причём тут прошлое? Мы живём в настоящем. Но разве мать переубедишь. А отца она не знала.
Сейчас, спустя годы, это казалось почти смешным: в Нью-Йорке подобные слова звучат странно, словно отголосок жизни, от которой она давно уехала, но которая так и не отпустила.
У неё теперь были друзья — армянская семья. Иногда вместе готовили долму, пахлаву, а потом ехали в Центральный парк на пикник. Но тогда… тогда мать билась против этого брака насмерть и в конце концов добилась своего.
Как она могла уступить? Наверное, сработала детская обида: мать всегда называла её непослушной — и вот в самом главном она решила, наконец, быть послушной.
Сукру стал для неё хорошим мужем. Надёжным. Но любви с её стороны так и не было. Назло матери она убедила его уехать в Америку.
Они много работали, потом появились дети — времени на себя почти не оставалось. Теперь они с Сукру остались вдвоём, и говорить им было особенно не о чем. Она любила читать, слушать музыку. Он был простым, трудолюбивым человеком и всегда её поддерживал. За это она была ему благодарна.
Скоро свадьба внука, а она всё ещё не выбрала платье. Его назвали Сукру — в честь деда. Сегодня он пригласил её на ланч. Такое случалось нечасто, и с утра она ловила себя на радости, вспоминая о предстоящей встрече.
Они встретились на углу 49-й улицы и Шестой авеню. Каждый раз она невольно улыбалась, видя его стройную фигуру и красивые глаза.
— Айтан, тут есть приятный маленький ресторанчик, — сказал он. — Можно спокойно пообщаться.
Он выглядел слегка взволнованным.
После обычных «как ты?», «как готовитесь к свадьбе?» он неожиданно сменил тему:
— Я сделал ДНК-анализ. Ты знаешь, сейчас это модно. И оказалось, что я примерно на двадцать пять процентов армянин. Как ты думаешь, откуда это?
— Нет-нет, — машинально ответила она и подумала— Я родила через два года после расставания с Вазгеном, а вслух сказала— Может, от твоей мамы.
— Может… но я никогда ничего такого от неё не слышал.
— А это так важно? — спросила Айтан.
— Мне просто интересно. Я знаю всю эту историю между турками и армянами. Здесь мы далеко от этого, но всё равно… интересно.
Ей вдруг захотелось подыграть внуку.
— А давай я тоже сделаю этот твой чёртов ДНК-анализ.
— Айтан, если бы ты знала, как я тебя люблю.
— Ну ладно, не подлизывайся, — улыбнулась она.
Когда пришёл результат, Айтан оцепенела.
Она перечитала письмо несколько раз, будто надеясь, что цифры изменятся.
Сто процентов.
Она закрыла ноутбук и долго сидела молча. Перед глазами всплыли лицо матери, Вазген — молодой, упрямый, влюблённый. И вдруг она подумала: мать, возможно, боролась не столько с этим браком, сколько с собственным прошлым — с тем, что она сама скрывала.
Всё сложилось в странную, запоздалую ясность.
Айтан подумала, что на свадьбу внука наденет армянский национальный головной убор — такой, какой она видела однажды у знакомой армянской семьи. Просто как знак того, что больше не нужно молчать.