Поэзия и думы Ивана Никитина

Велик, кто взрос среди порока,
Невежества и нищеты –
И остается без упрека,
Жрецом добра и правоты,
Кто видит горе, знает голод,
Усталый, чахнет за трудом,
И, крепкой волей вечно молод,
Всегда идет прямым путем!
Но – пусть, как мученик, сквозь пламень
Прошел ты, полный чистоты,-
Остановись, поднявши камень
На жертву зла и нищеты!
Корою грубою закрытый,
Быть может, в грязной нищете
Добра зародыш неразвитый
Горит, как свечка в темноте!
Быть может, жертве заблужденья
Доступны редкие мгновенья,
Когда казнит она свой век
И плачет, сердце надрывая,
Как плакал, перед дверью рая,
Впервые падший человек.
Иван Никитин

                В историю русской поэзии и литературы Иван Саввич Никитин вошел прежде всего как выдающийся русский поэт, прошедший трудный и драматичный жизненный путь провинциала-мещанина, но сумевший реализовать свой поэтический талант, став певцом народного горя и защитником всех униженных и оскорбленных. По своему дарованию Иван Никитин – глубоко народный поэт, на что указывают как пафос социального протеста против угнетения и преобладающая тематика его поэзии, посвященной жизни, думам, чаяниям и страданиям народа, выраженным в трогательных, пронзительных до слез и берущих за душу стихотворениях – «Слепой гусляр», «Не вини одинокую долю», «Бурлак», «Рассказ ямщика», «Рассказ крестьянки», в поэмах «Тарас» и «Кулак», так и сам его народный язык и обращение к песенному и сказовому жанру. Не случайно великий русский писатель Иван Бунин, посвятивший И.С. Никитину очерк «памяти сильного человека», читая его стихи, с изумлением воскликнул: «Какая полнота его лучших типических черт сохранилась в великом поэте! Всмотритесь в его лицо на портрете: и посадка, и черты лица, и эти немного приподнятые брови, и этот взгляд прекрасных скорбных глаз – взгляд искоса – все типично! Откройте его книгу – в языке поэта много своеобразных выражений, оборотов именно того говора, которым отличается его сословие». Когда я перечитываю поэму «Кулак», повесть «Дневник семинариста» и стихи Ивана Никитина «Тихо ночь ложится…», «Лес», «Русь», «Засохшая береза», «Черемуха», «Сибирь!..»,  «Вечность», «В темной чаще замолк соловей…», «Вырыта заступом яма глубокая…», то понимаю, что он внес бесценный вклад в сокровищницу русского языка и русской культуры. Неоценимый вклад поэзии Никитина в развитие русского литературного языка, столь изумлявшего Ивана Бунина и Льва Толстого, заключается в том, что он влил «народную языковую струю» в русскую лирику, став, наряду со своим предшественником Кольцовым, одним из первооткрывателей жанра народной песни. Как верно подметил А.М. Лаврецкий, «язык персонажей Никитина, как поэта реалиста, всегда верен их среде. Это язык крестьянина и мелкого городского люда. В то же время Никитин чужд натурализма. Он всегда стремился писать для широких слоев народа и блестяще осуществил эту задачу». Благодаря своей глубине и силе поэтическое слово Ивана Никитина продолжает жить не только в его стихах, но и в виде отдельных цитат и крылатых выражений: «Под большим шатром голубых небес, вижу, даль степей расстилается», «Едет пахарь с сохой, едет – песню поет», «Богачу-дураку и с казной не спится», «Бобыль гол как сокол», «Это ты, моя Русь державная, моя Родина православная». По словам А.М. Лаврецкого, Иван Никитин – едва ли не единственный из поэтов некрасовской школы, чьи стихи поются до сих пор народом. Строками из его стихотворений подтверждали свои раздумья Максим Горький и святитель Лука Крымский, а Иван Бунин в «Жизни Арсеньева»  в знаменитых никитинских строках «под большим шатром голубых небес, вижу, даль степей расстилается» видел «широкое и восторженное описание великого простора, великих и разнообразных богатств, сил и дел России». Признаваясь, что поэзия И.С. Никитина заставляет видеть перед собой живых людей, чувствовать веяние живой природы и трепетать лучшие струны сердца, Иван Бунин охарактеризовал этого поэта как сильного человека, крепко связанного с родной почвой и народным духом, входящего «в числе тех великих, кем создан весь своеобразный склад русской литературы, ее свежесть, ее великая в простоте художественность, ее сильный простой язык, ее реализм в самом лучшем смысле этого слова». Вообще характерной чертой поэзии Ивана Никитина является искренность и реализм – правдивое изображение жизни. Как точно подметила Галина Черешнева, «существенным качеством поэзии Никитина является искренность. Его творчество не было заказным, надуманным, заискивающим… Поэзия для Никитина –  не средство обогащения, а искреннее выражение чувств… Душевность, доброта, деликатность, скромность – это те качества, которыми обладал Никитин. Ко всему прочему у него был сильный характер, который позволил ему с достоинством выйти из трудных жизненных ситуаций, бороться с болезнью, находить силы для занятия творчеством, самообразованием». Для того, чтобы убедиться, что лирические стихи Ивана Никитина – это грустные песни, наполненные горячим чувством, рвущимся из глубин его растроганного и потрясенного сердца, отзываясь в душе и побуждая сопереживать – достаточно обратиться к его знаменитому стихотворению «Зимняя ночь в деревне» с ее «напевом печали» и «разгулом тоски», с картиной занесенного снегом сонного села, тишиной пустых улиц, тихой молитвой и горькими думами старушки, гадающей о том, что будет с ее детками-сиротками, когда она умрет:

Весело сияет
Месяц над селом;
Белый снег сверкает
Синим огоньком.

Месяца лучами
Божий храм облит;
Крест под облаками,
Как свеча, горит.

Пусто, одиноко
Сонное село;
Вьюгами глубоко
Избы занесло

Тишина немая
В улицах пустых,
И не слышно лая
Псов сторожевых.

Помоляся Богу,
Спит крестьянский люд,
Позабыв тревогу
И тяжелый труд.

Лишь в одной избушке
Огонек горит:
Бедная старушка
Там больна лежит.

Думает-гадает
Про своих сирот:
Кто их приласкает,
Как она умрет.

Горемыки-детки,
Долго ли до бед!
Оба малолетки,
Разуму в них нет;

Как начнут шататься
По дворам чужим -
Мудрено ль связаться
С человеком злым!..

А уж тут дорога
Не к добру лежит:
Позабудут Бога,
Потеряют стыд.

Господи, помилуй
Горемык-сирот!
Дай им разум-силу,
Будь ты им в оплот!..

И в лампадке медной
Теплится огонь,
Освещая бледно
Лик святых икон,

И черты старушки,
Полные забот,
И в углу избушки
Дремлющих сирот.

Вот петух бессонный
Где-то закричал;
Полночи спокойной
Долгий час настал.

И Бог весть отколе
Песенник лихой
Вдруг промчался в поле
С тройкой удалой,

И в морозной дали
Тихо потонул
И напев печали,
И тоски разгул.

                Литературное творчество Ивана Никитина неотделимо от прозы его жизни. Для глубокого понимания и верного осмысления его поэзии нужно вникнуть в его историческую эпоху и основные вехи его жизненного пути. Иван Савич Никитин родился 3 октября (по старому стилю 21 сентября) 1824 года в Воронеже в семье местных мещан – отцом его был купец Савва Евтихиевич Никитин, занимавшийся торговлей церковными свечами, а матерью – Прасковья Ивановна. По словам М.Ф. Де-Пуле, на характере Ивана Никитина отпечатлелись некоторые черты его родителей – от отца своего он унаследовал внутреннюю стойкость, смекалку и трезвость в оценке ситуаций, а от матери –  душевную утонченность и терпение, эстетическую отзывчивость и чуткость ко всему возвышенному и прекрасному. Если предки Ивана Никитина по отцу происходили из духовного сословия и были священнослужителями, то по линии матери они были мещанами. Свечная лавка Саввы Никитина располагалась около Митрофановского монастыря, а потому его будущий поэт с детства встречал там странствующих богомольцев, бродячих певцов и музыкантов, что не могло не сказаться на его внутреннем мире. В детские годы он начал задумываться над жизнью и присматриваться к окружающему миру. Огромное влияние на эстетическое сознание Ивана Никитина оказала живописная природа Воронежского края, о чем он поведал в своем стихотворении «Лес»:

Шуми, шуми, зеленый лес!
Знаком мне шум твой величавый,
И твой покой, и блеск небес
Над головой твоей кудрявой.
Я с детства понимать привык
Твое молчание немое
И твой таинственный язык
Как что-то близкое, родное.

Как я любил, когда порой,
Краса угрюмая природы,
Ты спорил с сильною грозой
В минуты страшной непогоды,
Когда больших твоих дубов
Вершины темные качались
И сотни разных голосов
В твоей глуши перекликались.

Или когда светило дня
На дальнем западе сияло
И ярким пурпуром огня
Твою одежду освещало.
Меж тем в глуши твоих дерев
Была уж ночь, а над тобою
Цепь разноцветных облаков
Тянулась пестрою грядою.

И вот я снова прихожу
К тебе с тоской моей бесплодной,
Опять на сумрак твой гляжу
И голос слушаю свободный.
И, может быть, в твоей глуши,
Как узник, волей оживленный,
Забуду скорбь моей души
И горечь жизни обыденной.

                На пробуждение поэтического таланта Ивана Никитина благотворно подействовали как любовь к природе родного края, так и неудержимая тяга к музыке и книгам. С большим искусством Никитин играл на гитаре и гуслях, увлекался гармонией звуков и обладал хорошим музыкальным слухом, что отразилось на его поэзии. Размышляя о музыкальности стихов Никитина, Юлий Айхенвальд писал: «какое бы изношенное лицо ни было у человека и как часто в своей действительности и в своих настроениях ни посещал бы он кладбища, все-таки звучит для него песня, «серебром рассыпается», и реет в синем воздухе «гостья погоста, певунья залетная». На погосте никитинской поэзии тоже бывает гостья песни и красоты. День его прозаичен и пылен (с пылью сравнивает он и всепроникающую сплетню, эту фею провинции) – ночью же хочется пойти в душистый и сумрачный сад, полюбоваться звездами в пруду, ракитами, которые заснули над его «хрустальной гладью», и послушать «певучие звуки рояли». Певучие звуки, рояль у Никитина...». Самые изящные стихи Никитина необыкновенно музыкальны – его пронзительные строки в мелодичных звучаниях изливались из его впечатлительной поэтической души:

Ярко звезд мерцанье
В синеве небес;
Месяца сиянье
Падает на лес.

В зеркало залива
Сонный лес глядит;
В чаще молчаливой
Темнота лежит.

Слышен меж кустами
Смех и разговор;
Жарко косарями
Разведен костер.

По траве высокой,
С цепью на ногах,
Бродит одиноко
Белый конь впотьмах.

Вот уж песнь заводит
Песенник лихой,
Из кружка выходит
Парень молодой.

Шапку вверх кидает,
Ловит – не глядит,
Пляшет-приседает,
Соловьем свистит.

Песне отвечает
Коростель в лугах,
Песня замирает
Далеко в полях...

Золотые нивы,
Гладь да блеск озер,
Светлые заливы,
Без конца простор,

Звезды над полями,
Глушь да камыши...
Так и льются сами
Звуки из души!

                На стихи Ивана Никитина написали более шестидесяти песен и романсов многие известные композиторы – B.C. Калинников, С. Монюшко, Я.Ф. Пригожий, Н.А. Римский-Корсаков, В.В. Соколов, а отдельные его песни ушли в народ и стали считаться народными – «Ухарь-купец», «Ехал на ярмарку ухарь-купец...». Самые отрадные минуты в детские годы Никитина – это минуты, проведенные на лоне природы, оставившие светлое и жизнерадостное чувство, спасавшее его от отчаяния в часы скорбей и излившееся в его лирических стихах. По своему собственному признанию Ивана Никитина, его детство было печальным и отмеченным одиночеством: «Мечтами детскими ни с кем я не делился, не знал веселых дней, веселых игр не знал». Под влиянием одиночества от природы чуткий мальчик с живым умом и воображением стал не по годам сосредоточенным и замкнутым в себе. В своем великолепном стихотворении «Воспоминание о детстве» Никитин обмолвится о себе – «дитя степей, дитя свободы, в пустыне рос я сиротой», подчеркивая, что величайшей отрадой в его жизни было созерцание красот живописной природы и тихие ночи, проведенные за книгой:

Однообразно и печально
Шли годы детства моего:
Я помню дом наш деревянный,
Кусты сирени вкруг него,
Подъезд, три комнаты простые
С балконом на широкий двор,
Портретов рамы золотые,
Разнохарактерный узор
Причудливых изображений
На белом фоне потолков -
Счастливый плод воображенья
Оригинальных маляров,
Лампадку перед образами,
Большой диван и круглый стол,
На нем часы, стакан с цветами.
Под ним узорчатый ковер...
С каким восторгом я встречал
Час утра летнею порою,
Когда над сонного землею
Восток безоблачный пылал
И золотистыми волнами,
Под дуновеньем ветерка,
Над полосатыми полями
Паров вставали облака!
С какой-то тайною отрадой
Глядел я на лазурь небес.
На даль туманную и лес
С его приветливой прохладой,
На цепь курганов и холмов,
На блеск и тень волнистой нивы,
На тихо спящие заливы
В зеленых рамах берегов.
Дитя степей, дитя свободы,
В пустыне рос я сиротой,
И для меня язык природы
Одной был радостью святой...
Зато как скучен я бывал,
Когда сырой туман осенний
Поля и дальние деревни,
Как дым свинцовый, одевал,
Когда деревья обнажались
И лился дождь по целым дням,
Когда в наш дом по вечерам
Соседи шумные сбирались,
Бранили вечный свой досугу
Однообразный и ленивый,
А самовар, как верный друг,
Их споры слушал молчаливо
И пар струистый выпускал
Иль вдруг на их рассказ бессвязный
Какой-то музыкою странной.
Как собеседник, отвечал...
В ту пору, скукою томимый,
От шума их я уходил
И ночь за книгою любимой,
Забытый всеми, проводил,
Иль слушал няни устарелой
О блеске чудных царств и гор
Одушевленный разговор
Во мраке залы опустелой.

                Неугасимая и страстная любовь к чтению – одна из самых главных черт в личности Ивана Никитина, для которого «не читать – значит не жить». Едва выучившись грамоте, он увлеченно предавался чтению светских и духовных книг. Когда Никитину минуло восемь лет, то его отдали в духовное училище, а затем – он поступил в Воронежскую духовную семинарию, где изучались богословские науки, древние языки, логика и красноречие, можно было читать Вольфа и Декарта, Руссо и Боэция, Цицерона и Эпиктета, Канта и Лейбница, Карамзина и Жуковского, Ломоносова, Сумарокова и Хераскова. Обучением в духовной семинарии было навеяно единственное прозаическое произведение Ивана Никитина – «Дневник семинариста», работа над которым началась в 1856 году, а была завершена в конце декабря 1860 года. В «Дневнике семинариста» раскрылся талант Никитина как писателя-прозаика, предвосхитившего как «Очерки бурсы» Помяловского, так и роман Ивана Тургенева «Отцы и дети». В «Дневнике семинариста» много саркастичных и горестных страниц, описывающих грубые нравы духовной школы, готовившей будущих церковных пастырей по схоластической методике образования. «Дневник семинариста» – это потрясающая по художественной силе и искренняя в своем реалистическом пафосе книга о семинарской жизни, написанная поэтом, щедро вводящим в повествование автобиографические моменты. В рассуждениях Яблочкина и Белозерского о необходимости просвещения и в защиту нравственного идеализм, в порицании пьянства – недуга, низводящего человека на уровень бессловесных животных, делая его мучителем и стыдом для семьи и вредным членом общества, губящим свою душу, в восторженных строках о необыкновенной музыкальности стихов  поэме Лермонтова «Демон», в восхищении высоким стилем Державина и «Мертвыми душами» Гоголя, в лирических описаниях звездной ночи и омытого росой сада –  излагаются мысли, чувства и эстетические оценки самого Ивана Никитина. По слову Олега Ласунского, «Никитин интенсивно использовал в работе над повестью собственный опыт, наблюдения и впечатления своей суровой юности. Под пером Белозерского бурса часто приобретает черты конкретной Воронежской семинарии». При всей автобиографичности «Дневника Семинариста», это – не мемуары и не свидетельство очевидца событий, а художественное произведение – блестящий образец реалистической прозы, в которой правдиво запечатлен уклад семинарской жизни и нравы его героев – студентов, профессоров и представителей духовенства. В повести «Дневник семинариста» описаны грубые сцены из семинарской жизни, но ни на одной странице Иван Никитин не опустился до вульгарного натурализма и сохранил веру в высокое призвание священнического пути: «Знаешь ли, друг мой, сан священника – великое дело. Эта мысль приходила мне в голову в бессонные ночи, когда, спрятав учебные книги, усталый, я бросался на свою жесткую постель. Вот, - думал я, - наконец, после долгого труда, я удостоиваюсь сана священнослужителя. Падает ли какой-нибудь бедняк, убитый нуждою, я поддерживаю его силы словом евангельской истины. Унывает ли несчастный, бесчестно оскорбленный и задавленный, - я указываю ему на бесконечное терпение божественного страдальца, который, прибитый гвоздями на кресте, прощал своим врагам. Вырывает ли ранняя смерть любимого человека из объятий друга, - я говорю последнему, что есть другая жизнь, что друг его теперь более счастлив, покинув землю, где царствует зло и льются слезы... И после этого, быть может, я приобретаю любовь и уважение окружающих меня мужичков. Устраиваю в своем доме школу для детей их обоего пола, учу их грамоте, читаю и объясняю им святое Евангелие. Эти дети становятся взрослыми людьми, разумными отцами и добрыми матерями... И я, покрытый сединами, с чистою совестью ложусь на кладбище, куда, как духовный отец, проводил уже не одного человека, напутствуя каждого из них живым словом утешения…». Повесть «Дневник семинариста» стала своеобразным знамением своего времени, а Иван Никитин – одним из первых русских писателей, создавших положительный образ героя-разночинца – идеалиста с напряженной внутренней жизнью, поиском своего предназначения, раздумьями о вековечных философских вопросах, жаждой познания и служения своему народу. Главный герой никитинской повести – Василий Белозерский, от лица которого ведется повесть. Нравственно чуткий человек, лишенным сильной и твердой воли, он мечется между желанием походить на идеалиста Яблочкина и угодить своему отцу-священнослужителю, страшась утратить сознание своего высокого предназначения и окаменеть умом и сердцем в окружающей прозаической среде. Но самым обаятельным и запоминающимся героем «Дневника семинариста» является Яблочкин – талантливый студент, рвущийся к знаниям, самоотверженный и благородный русский интеллигент-разночинец, обладающий не только высокими нравственными качествами и глубоким умом, но и сильной волей. Воспитанный на статьях Белинского и величайших шедеврах русской и мировой литературы – произведениях Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Кольцова, Гете и Шиллера, Шекспира и Байрона, Яблочкин учится в духовной семинарии и не удовлетворен ее схоластическими методами преподавания.  В сердце его пылает неугасимая вера в духовную силу просвещения, а ум – тянется к знаниям. Яблочкин самостоятельно изучает философию и литературу, овладевает иностранными языками, чтобы читать Гете и Шиллера, Шекспира и Байрона в оригинале, мечтает о научной и общественной деятельности. На протяжении всей повести за душу Белозерского ведется духовная борьба – с одной стороны, Яблочкин покоряет его своим нравственным идеализмом и стремлением к познанию, а с другой – обывательская окружающая среда, давит его высокие устремления духа. К финалу повести Василий Белозерский так и остается на распутье, а в конце его будущность окончательно определилась: «Моя будущая судьба теперь окончательно определилась. Пройдут еще два года трудовой однообразной жизни, и я приму на себя звание духовного врача. Видит Бог, намерения мои всегда были чисты. Если я заблуждался, мечтая о другой дороге, заблуждение мое было бескорыстно, мысль не заходила далеко…». В отличие от пребывающего в душевных метаниях и мучительных сомнениях Белозерского, Яблочкин непоколебимо верит в звезду своего высокого предназначения и вера его сильнее, чем собственная физическая немощь и сама смерть. Когда читаешь в «Дневнике семинариста» о незаурядной личности Яблочкина, его «сияющих глазах» и «огненных речах», то еще сильнее переживаешь драматическую сцену его смерти – особенно отчаянных криков умирающего: «Стены горят... Мне душно в этих стенах!.. Спасите!». Эти предсмертные слова Яблочкина имеют символический смысл: В нашем мире, лежащем во зле, душно всем идеалистам, не способным приспосабливаться к низости обыденной жизни и идти на компромиссы с существующим порядком вещей. В столкновении с жестоким миром Яблочкин умирает в расцвете лет от чахотки, но духовно он одерживает победу и торжествует над миром насилия и лжи, над обыденной жизнью и неумолимой смертью. В уста умирающему Яблочкину Иван Никитин вложил свое самое сильное и проникновенное стихотворение – знаменитый поэтический реквием «Вырыта заступом яма глубокая...»:

Вырыта заступом яма глубокая,
Жизнь невеселая, жизнь одинокая,
Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,
Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая, -
Горько она, моя бедная, шла
И, как степной огонек, замерла.
Что же? усни, моя доля суровая!
Крепко закроется крышка сосновая,
Плотно сырою землею придавится,
Только одним человеком убавится...
Убыль его никому не больна,
Память о нем никому не нужна!..
Вот она - слышится песнь беззаботная,
Гостья погоста, певунья залетная,
В воздухе синем на воле купается;
Звонкая песнь серебром рассыпается...
Тише!.. О жизни покончен вопрос.
Больше не нужно ни песен, ни слез!

                Вырыта заступом яма глубокая» – это самое пронзительное стихотворение Ивана Никитина и надгробный плач, излившийся из скорбящей души. В начале сороковых годов XIX века Воронежская духовная семинария, «еще была полна воспоминаниями о поэтах – А.П. Серебрянском и А.В.Кольцове». В семинарские годы Никитин пламенно увлекся поэзией и литературой – он находил образец высокого слога в одах Державина, читал стихи Пушкина и Лермонтова, восхищаясь их необыкновенной музыкальностью, читал статьи Белинского и произведения Гоголя, в которых «жизнь бьет ключом из каждой строчки», зачитывался Шекспиром и Кольцовым, видя в животрепещущих кольцовских строках о невольном соколе – драматичный образ своей судьбы и откликнувшись на них в стихах:

На старом кургане, в широкой степи,
Прикованный сокол сидит на цепи.
Сидит он уж тысячу лет,
Все нет ему воли, все нет!
И грудь он когтями с досады терзает,
И каплями кровь из груди вытекает.
Летят в синеве облака,
А степь широка, широка...

                Если темпераментный Кольцов восклицал – «Иль у сокола крылья связаны, иль пути ему все заказаны?», то Никитин изображал картину прикованного сокола, сидящего тысячу лет на цепи. В необычайно емком по смыслу образе никитинского сокола прежде всего видели угнетенный народ, скованный цепью крепостного права, но можно истолковать его и как горестный автопортрет поэта, итог его философских раздумий о собственной судьбе. Если поэзия Кольцова – это могучий порыв к соколиному полету, то поэзия Никитина – это горькая дума и жалобная песнь о грустной судьбе прикованного сокола – о судьбе поэта, скованного и сдавленного суровыми тяготами обыденной жизни. Ни окружающая действительность, ни семинарское образование не смогли искоренить «возвышенные стремления» Ивана Никитина, но душа его остро переживала разлад между высокой мечтой и грубой прозой мещанской жизни, а рано развившаяся способность к рефлексии и осознание своего одиночества стали источником нравственных страданий: «Если б вы знали, какие сцены окружали меня с детства, какая мелочная, но, тем не менее, страшная драма разыгрывалась перед моими глазами – драма, где мне доводилось играть роль, возмущавшую меня до глубины души!».  Как верно отметил Ф.Е. Сивицкий: «Никитин вышел из той же мещанско-купеческой среды Воронежа, к которой принадлежал и его даровитый предшественник А. В. Кольцов. В этом царстве торговли и наживы, темного невежества и грубых нравов, по-видимому, нет места для каких-либо других, более благородных стремлений, и переход отсюда в чистую область творчества и мысли представляется особенно трудным. Только избранные натуры путем тяжелой борьбы, в которой надламываются силы и растрачиваются лучшие чувства, могут сохранить в себе и вынести на свет «искру Божию» таланта. Это – своего рода подвиг, по большей части невидный и непонятный другим, но настолько же высокий, насколько и трудный. В этом отношении история жизни Никитина представляет много поучительного; лучшим эпиграфом к ней могут служить слова самого поэта:

Горек жребий мой суровый,
И много сил я схоронил,
Пока дорогу жизни новой
Средь зла и грязи проложил».

                Когда торговые дела Саввы Никитина ухудшились и благополучие их семьи сменилось бедностью, что привело его к нравственному падению – пристрастию к алкоголю, Иван Никитин был вынужден пропускать семинарские занятия, чтобы помогать отцу и все более тяготился бытовыми условиями своей «каторжной жизни»: «Все более, росла у меня обида на этот жестокий быт. Сдерживая неудержимое желание избить ухмыляющихся торгашей, я в бессильной злобе проклинал и их, и свою каторжную жизнь». В жизни Ивана Никитина были страшные и мучительные минуты, когда он доходил до отчаяния – возможно даже до мысли о самоубийстве, отразившейся «зловещим выражением лица его», ужаснувшего случайно встреченного набожного прохожего, остановившего задумавшегося поэта и сказавшего: «Стой, молодец! Ты задумал что-то недоброе! Ты, знать, порешить себя хочешь – утопиться или удавиться?.. Иди же домой и помолись Богу». Отголоски мрачного душевного настроения поэта и его отчаянных и горьких дум отчетливо слышатся в его надрывно-исповедальном стихотворении «С суровой долею я рано подружился…»:

С суровой долею я рано подружился:
Не знал веселых дней, веселых игр не знал,
Мечтами детскими ни с кем я не делился,
Ни от кого речей разумных не слыхал.
Но все, что грязного есть в жизни самой бедной, -
И горе, и разгул, кровавый пот трудов,
Порок и плач нужды, оборванной и бледной,
Я видел вкруг себя с младенческих годов.
Мучительные дни с бессонными ночами,
Как много вас прошло без света и тепла!
Как вы мне памятны тоскою и слезами,
Потерями надежд, бессильем против зла!..
Но были у меня отрадные мгновенья,
Когда всю скорбь мою я в звуках изливал,
И знал я сердца мир и слезы вдохновенья,
И долю горькую завидной почитал.
За дар свой в этот миг благодарил я Бога,-
Казался раем мне приют печальный мой,
Меж тем безумная и пьяная тревога,
Горячий спор и брань кипели за стеной...
Вдруг до толпы дошел напев мой вдохновенный,
Из сердца вырванный, родившийся в глуши, -
И чувства лучшие, вся жизнь моей души
Разоблачилися рукой непосвященной.
Я слышу над собой и приговор, и суд...
И стала песнь моя, песнь муки и восторга,
С людьми и с жизнию меня миривший труд,
Предметом злых острот, и клеветы, и торга...

                В стихах Ивана Никитина раздаются искренние звуки жалобных песен и горьких дум, изливающихся из его страждущего сердца. Испытав на своем личном опыте, что значит суровая школа жизни, поэт не отрекся от своего высокого призвания. Как верно подметил Ф.Е. Сивицкий, «вся умственная жизнь тогдашнего русского общества сосредоточивалась на литературе… Литература перестает быть каким-то случайным и внешним украшением жизни, напротив – она тесно примыкает к жизни и сливается с ней. Главная заслуга в этом перевороте принадлежит Белинскому…Писательство из ремесла, предназначенного для забавы, для развлечения скучающего читателя, обращается в дело общественного служения. Задача писателя – «глаголом жечь сердца людей», служить лучшим интересам человеческой мысли и нравственному совершенствованию того общества, в котором он живет… На тогдашнюю молодежь пламенные статьи Белинского производили чрезвычайно сильное впечатление; их читали, штудировали, даже заучивали наизусть, у семинаристов, конечно, не могло образоваться от этого чтения какого-либо цельного и определенного мировоззрения; но, во всяком случае, его влиянию нужно приписать ту любовь к знанию и литературе и те, может быть, смутные, но хорошие стремления, которые так глубоко проникли в душу Никитина еще на семинарской скамье и помогли ему впоследствии выйти на «дорогу новой жизни». Увлечение литературой, в особенности же стихотворениями Кольцова, заставило Никитина уже в семинарии испытать свои силы на этом поприще. Первое свое стихотворение он показал профессору словесности Чехову, который одобрил этот опыт и советовал продолжать. С этих пор сочинение стихов сделалось любимым занятием Никитина, своего рода потребностью: оно заменяло ему игры и товарищеские беседы. Между товарищами за Никитиным скоро установилась репутация семинарского поэта». Приобретя постоялый двор и погрузившись в заботы хозяйственной жизни, Иван Никитин был окружен «темной средой» и «грязной действительностью», но он встретился лицом к лицу с простым народом, узнал его быт, радости и горе, а любовь к поэзии все сильнее разгоралась в его душе: «Окруженный людьми, лишенными малейшего образования, не имея руководителей, не слыша разумного совета, за что и как нужно взяться, я бросался на всякое сколько-нибудь замечательное произведение, бросался и на посредственное. Продавая извозчикам овес и сено, я обдумывал прочитанные мною и поразившие меня строки, обдумывал их в грязной избе под крик и песни разгулявшихся мужиков... Найдя свободную минуту, я уходил в какой-нибудь отдаленный уголок моего дома. Там я знакомился с тем, что составляет гордость человечества, там я слагал скромный стих, просившийся у меня из сердца. С летами любовь к поэзии росла в моей груди, но вместе с тем росло и сомнение: есть ли во мне хоть искра дарования?». На протяжении всей жизни Ивана Никитина мучили сомнения в своем поэтическом призвании, а его вступление на литературное поприще предваряло робкое письмо редактору «Воронежских губернских ведомостей» В.А. Средину, в котором было написано: «Я – здешний мещанин. Не знаю, какая непостижимая сила влечет меня к искусству, в котором может быть я – ничтожный ремесленник! Какая непонятная власть заставляет меня слагать задумчивую песнь в то время, когда горькая действительность окружает жалкою прозою мое незавидное существование! Скажите, у кого мне просить совета и в ком искать теплого участия? Круг моих знакомых слишком ограничен и составляет со мной решительный контраст во взглядах на предметы, в понятиях и желаниях. Быть может, мою любовь к поэзии и мои грустные песни вы найдете плодом раздраженного воображения и смешною претензией выйти из той сферы, в которую я поставлен судьбой. Решение этого вопроса я предоставляю вам и, скажу откровенно, буду ожидать этого решения не совсем равнодушно: оно покажет мне или, мое значение, или мою ничтожность, мое нравственное – быть или не быть?». Несмотря на все мучительные сомнения в своем призвании и вопреки низкой прозе окружающей действительности, Никитин не оставлял свое заветное желание стать поэтом и проявить себя в литературе. В своем очерке «Памяти сильного человека» Иван Бунин с  сочувствием и неподдельным восхищением писал о Никитине: «Более десяти лет был он хозяином и дворником своего постоялого двора. Целый день он хлопочет и переносит бесконечные разговоры с кухаркой о горшках, щах, солонине и пр., галдит с мужиками, размещая их телеги под навесом, отпускает овес, торгуется. А утомившись порядочно за день, - читаем мы дальше в его письмах, - в сумерки я зажигаю свечу, читаю какой-нибудь журнал... берусь за Шиллера и копаюсь в лексиконе, покамест зарябит в глазах. Часов в двенадцать засыпаю и просыпаюсь в четыре, иногда в три часа. Рассвет застает меня уже за чаем». Да небось и этот короткий сон приходилось прерывать каждую ночь, вскакивать, заслышав стук кнутовищем в окно, накидывать полушубок, совать босые ноги в валенки, еще не высохшие на загнетке, и выбегать на мороз отворять ворота обозу, который, скрипя полозьями, пришел оттуда, где

Белеет снег в степи глухой,
Стоит на ней ковыль сухой;
Ковыль сухой и стар и сед,
Блестит на нем мороза след...
Простор и сон, могильный сон,
Туман, что дым, со всех сторон,
А глубь небес в огнях горит,
Вкруг месяца кольцо лежит...

                Да и разве тому, кто написал это, не случалось самому лежать в такую ночь на возу, завеянном ночною поземкой, блестящем при месяце снежной пылью? Не случалось разве кружиться в бешеной вьюге степной ночи, ходить искать дорогу, утопать по пояс в сугробах, измокнуть в снегу и промерзнуть на морозе?.. Верно, не многие из нынешних поэтов, поющих «челн томленья, челн тревог», знают, какое это ощущение, когда полушубок станет «как кол» да сапоги задеревенеют («выскочил, как на грех, в нагольных сапожонках!») да в лицо, в глаза, в уши, в волосы набивает мокрым снегом, захватывает ветром дыхание! Все это Никитин испытал, все видел и все-таки был крепок телом и бодр духом. Тоска его звучала в стихах энергией великого народного духа, силой энергичных своих слов, пережитых всем сердцем». Истоки грустных интонаций никитиской лирики коренятся в самой жизни поэта, протекавшей в заботах о постоялом дворе и книжной лавке, в разладе высоких устремлений его духа и низкой прозы жизни, в сочувствии горестям народным. Конфликт высоких устремлений духа и неприглядной действительности обыденной жизни, сомнения в своем поэтическом призвании и неудовлетворенность бытием повергали Никитина в уныние и доводили до отчаянных признаний: «Нет, придется, верно, отказаться от мира искусства, в котором когда-то мне жилось так легко, хотя этот мир и был ложный, созданный моим воображением, хотя чувства, из него выносимые, были большей частью «пленной мысли раздраженье». Придется, видно, по словам Пушкина: «Ожесточиться, очерстветь и, наконец, окаменеть...». Грустная будущность! Но что же делать? Видно, я ошибся в выбранной». «Иглы, ежедневно входящие в мое тело, искажают мой характер, делают меня раздражительным, доводят иногда до желчной злости, за которою немедленно следуют раскаяние и слезы, увы! – слезы тоски и горя, жалкие, бессильные слезы!». «Если же снова я буду принужден взяться за грязную торговлю на постоялом дворе, поить водкою извозчиков, зазывать их на двор с улицы, вставать с постели в полуночную пору для шумных с ними расчетов, короче – быть в постоянной пытке, в постоянном раздражении – тогда лучше умереть». Эпистолярное наследие Ивана Никитина – это исповедь поэтической души, рвущейся в миры возвышенного и прекрасного, но придавленной к земле тяжестью обыденного мещанского существования с его суетными житейскими попечениями, грубостью и невыносимой прозаичностью. Хотя Никитин и говорил, что «жалеть об утраченном – бесплодно; жаловаться на судьбу – не в моем характере», но многие его стихи проникнуты скорбными интонациями и жалобой на жизнь, а его письма содержат горестные признания: «Молодость, здоровье, беззаботное веселье – все убито!». О мрачном состоянии духа, отразившемся на творчестве Никитина, вспоминал М.Ф. Де-Пуле: «Я никогда не видал его в таком мрачном состоянии духа, никогда лицо его не выражало такой скорби и негодования, как 8 ноября 1858 года, когда он принес и прочел мне одно из превосходных своих стихотворений, оканчивающееся следующими словами, которые поэт едва дочитал»: «Где вы – веселье, и сон, и здоровье? Взмокло от слез у меня изголовье, темная даль мне бедою грозит...». Надо сказать, что по натуре своей Иван Никитин не был мрачным и унылым человеком. Его друг М.Ф. Де-Пуле вспоминал: «В немногие часы здоровья и душевного спокойствия Никитин был совсем другой человек: живой, веселый, шутник, неумолкаемый рассказчик». Но тягости мещанской жизни наложили на его светлую и жизнерадостную душу неизгладимую печать, сообщив его стихам скорбные интонации и жалобную тональность, а ему самому – зоркость к страданиям окружающих, умение сопереживать и сочувствовать, не замыкаться в своем горе, а быть открытым жизни окружающих его людей:

Оставь печальный твой рассказ,
Насмешки желчию облитый,
И сердца гнев полуоткрытый,
И блеск заимствованных фраз.

Ужель нам новы эти слезу
И повесть грустная утрат,
Ума обманутого грезы
И заблуждений длинный ряд?

Ужель мы сами не читали
Любви и ревности страниц
Или на мраморе гробниц
О милых сердцу не рыдали?..

Скажи, зачем ты раскрывал
Свои нам раны и страданья
И от толпы рукоплесканья,
Как нищий милостыни, ждал?

Свой плач и свой венец терновый
Зачем для всенародных глаз
Ты выставляешь напоказ,
Как женщина свои обновы?..

К чему весь этот жалкий брел.
Болезненный и непонятный,
О заблужденьях прежних лет,
О молодости невозвратной?

Кого из нас теперь займет
Твое затверженное слово?
Скажи: какою мыслью новой
Оно нам сердце потрясет?..

Нет! есть другой предмет для слез,
Не личные твои страданья,
Не плод твоих ничтожных грез
И тягостного испытанья;

Но нашей жизни нищета
С однообразной пестротою
И, скрытая под мишурою,
Пороков наших нагота.

Да, плачь о том, что увядает
Наш ум в бездествии пустом,
Что правда светлая страдает,
Разврат увенчан торжеством;

Что мы постыдно позабыли
Прекрасный мир живых идей
И что позором заклеймили
Себя как граждан и людей,

Что нет в нас сил для возрожденья,
Что мы бесчувственно влачим
Оковы зла и униженья
И разорвать их не хотим…

Об этом плачь! И, может статься,
Заставишь ты кого-нибудь
В своем бессилии сознаться
И строго на себя взглянуть.

                В своих заметках Н.И. Второв так описал жизненный и творческий путь Ивана Никитина: «тернистый путь пройден им, даже слишком тернистый, и при всем том, в промежутках от выносимых страданий, в минуты как бы самозабвенья – сколько веселости проявлялось в нем, веселости оживленной, искренней; подчас проглядывало в нем много юмора, но юмора не желчного, не ожесточенного (каким, казалось бы, мог сделаться он по обстоятельствам), а светлого, доброго, мягкого, если позволено так выразиться... Придавленный обстоятельствами, мог ли Никитин развить вполне свое дарование? То ли бы вышло у него при другой обстановке? Это был сильный талант, которому недоставало простора, талант, связанный по рукам и ногам жизненными путами. Чего-чего не было, чтобы заглушить, забить этот талант: и семинарское-то воспитание, и борьба с нуждой, тирания пьяного отца, и физические недуги... При всем том, как была велика сила таланта, что он успел-таки заявить себя, хоть и не во всем своем блеске... Одна сторона таланта Никитина высказалась, можно сказать, блестящим образом: где нужно было нарисовать картину, представить изображение природы, очертить какой-нибудь тип, - там он немного имел соперников; наблюдательность его была необыкновенна». Содержание постоялого двора отнимало много сил и времени, не давая всецело отдаться поэтическому и литературному творчеству. В письме к Второму от 6 октября 1858 года Никитин с грустью писал: «Утомившись порядочно за день, в сумерки я зажигаю свечу, читаю какой-нибудь журнал; когда же чувствую себя несколько здоровее, берусь за Шиллера и копаюсь в лексиконе, покамест зарябит в глазах...». Несмотря на постоянную занятость житейскими делами и нехватку свободного времени, поэт внимательно следил за русской и мировой литературой, брался за немецкий язык и зачитывался Шиллером и Гейне. Не желая ни от кого зависеть и стремясь к материальной самостоятельности, Никитин открыл книжную лавку – «магазин-библиотеку», преследуя как коммерческие, так и просветительские цели. С увлечением занявшись книжным магазином-библиотекой, Никитин говорил, что его заветное желание – принести малейшую пользу читающей публике и способствовать распространению грамотности. Но из-за работы в книжном магазине Никитину не хватало времени на творчество, что вызвало недовольство его друзей, обвинявших поэта в корысти и забвении былых духовно-эстетических идеалов. Убежденный, что «не могут ужиться в одном человеке торгаш и поэт», И.А. Придорогин утверждал, что «дух спекуляции» и «физическое истощение убили в Никитине поэта». До глубины души мучимый скорбью из-за непонимания близких людей, Иван Никитин сетовал на то, что друзья поставили его «в разряд торгашей, которые ради приобретения лишнего рубля не задумываются пожертвовать своею совестью и честью». В ответ на упреки в корысти Никитин говорил: «Я берусь за книжную торговлю не в видах чистой спекуляции». Открыв первую в Воронеже библиотеку при своем книжном магазине, Никитин способствовал культурному развитию провинциального города, внимательно выискивая у столичных книготорговцев лучшие образцы русской и мировой литературы, выписывая журналы и газеты, чтобы способствовать просвещению народа. С ранних лет Никитину была суждена судьба, лишенная целостности – днем он занимался делами по содержанию постоялого двора, а затем – книжного магазина, но «святой ночью» – в уединении и тишине отдавался стихам:

И дождь и ветер. Ночь темна.
В уснувшем доме тишина.
Никто мне думать не мешает.
Сижу один в моем угле.
При свечке весело играет
Полоска света на окне.
Я рад осенней непогоде:
Мне шум толпы невыносим.
Я, как дикарь, привык к свободе,
Привык к стенам моим родным.
Здесь все мне дорого и мило,
Хоть радости здесь мало было...
Святая ночь! Теперь я чужд
Дневных тревог, насущных нужд.
Они забыты. Жизни полны,
Виденья светлые встают,
Из глубины души, как волны,
Слова послушные текут.
И грустно мне мой труд отрадный,
Когда в окно рассвет блеснет,
Менять на холод беспощадный,
На бремя мелочных забот...
И снова жажду я досуга
И темной ночи жду, как друга.

                Рассматривая день и ночь в поэзии Никитина, Юлий Айхенвальд писал: «Если день – базар, а ночь - тишина, то стихией ночи была объята для нашего автора и сама природа: он был ее, природы, гость нелишний, со своей думой и песней, - она успокаивала его, учила, лечила и ласковым дыханием обвевала горячую голову; она поселяла в душе то задумчивое и тихое, в чем отказывала жизнь. Утешение живого, будущий приют мертвого, «синела степь безгранной далью», и, поэт степи, Никитин воспевал ее красивой и красочной мелодией стихов». Как истинный романтик по духу, вслед за Новалисом и Тютчевым называя ночь святой, Иван Никитин искал утешение «от пошлых встреч, от жизни грязной и печальной» в тишине ночей и пейзажах природы, в глубоких думах о жизни и чтении книг, в тихих молитвах и поэтическом творчестве. На протяжении всей жизни поэт мучился роковым несоответствием между высокими запросами его духа и прозаическими условиями его бытия. В становлении Ивана Никитина как поэта положительную роль сыграл литературный кружок Николая Ивановича Второва – с ним Никитина связали священные узы искренней  дружбы:

Как другу милому, единственному другу,
Мой скромный труд тебе я посвятил.
Ты первый взор участья обратил
На музу робкую, мою подругу.
Ты показал мне новый, лучший путь.
На нем шаги мои направил,
И примирил с людьми, и жизнь любить заставил,
Развил мой ум, согрел мне грудь...
Я помню все! Что б ни было со мною, -
В одном себе по гроб не изменю:
В день радости, в день горя – под грозою, -
В моей душе твой образ сохраню.

                Может быть, отчасти прав Ф.Е. Сивицкий, говоря, что «опека кружковцев иногда тяготила Никитина», ведь взяв начинающего поэта под свою опеку, «второвцы» «тонко навязывали» ему свои взгляды на искусство, но неоспоримая заслуга Второвского кружка состоит в том, что теплое дружеское участие благотворно подействовало на Никитина и на пробуждение его творческих сил. В лице членов Второвского кружка поэт обрел близких друзей и нравственную поддержку, благодарных слушателей и ценителей поэзии, способствовавших его первым публикациям и открывших России великого поэта. В лице Никитина члены Второвского кружка нашли поэта с благородной натурой и чувством изящного – «воронежского Шиллера», который не мог жить без искусства. Вместе с тем следует отметить, что если кружок Второва объединил приверженцев идеи «чистого искусства», то зоркий к действительности Никитин все более склонялся к некрасовскому пониманию смысла и основных задач поэзии и литературы. Литературный дебют Никитина состоялся в 1853 году, когда в литературных журналах были опубликованы его стихи, среди которых было стихотворение «Русь», ставшее широко популярным:

Под большим шатром
Голубых небес –
Вижу – даль степей
Зеленеется.

И на гранях их,
Выше темных туч,
Цепи гор стоят
Великанами.

По степям в моря
Реки катятся,
И лежат пути
Во все стороны.

Посмотрю на юг –
Нивы зрелые.
Что камыш густой,
Тихо движутся;

Мурава лугов
Ковром стелется,
Виноград в садах
Наливается.

Гляну к северу –
Там, в глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится;

Подымает грудь
Море синее,
И горами лед
Ходит по морю;

И пожар небес
Ярким заревом
Освещает мглу
Непроглядную...

Это ты, моя
Русь державная.
Моя родина
Православная!

Широко ты, Русь,
По лицу земли
В красе царственной
Развернулася!

У тебя ли нет
Поля чистого,
Где б разгул нашла
Воля смелая?

У тебя ли нет
Про запас казны,
Для друзей стола,
Меча недругу?

У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой,
Громких подвигов?

Перед кем себя
Ты унизила?
Кому в черный день
Низко кланялась?

На полях своих,
Под курганам,
Положила ты
Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть
Вела спор с Литвой
И дала урок
Ляху гордому.

И давно ль было,
Когда с Запада
Облегла тебя
Туча темная?

Под грозой ее
Леса падали,
Мать сыра-земля
Колебалася,

И зловещий дым
От горевших сел
Высоко вставал
Черным облаком!

Но лишь кликнул царь
Свой народ на брань –
Вдруг со всех концов
Поднялася Русь.

Собрала детей.
Стариков и жен.
Приняла гостей
На кровавый пир.

И в глухих степях,.
Под сугробами,
Улеглися спать
Гости навеки.

Хоронили их
Вьюги снежные,
Бури севера
О них плакали!..

И теперь среди
Городов твоих
Муравьем кишит
Православный люд.

По седым морям
Из далеких стран
На поклон к тебе
Корабли идут.

И поля цветут,
И леса шумят,
И лежат в земле
Груды золота.

И во всех концах
Света белого
Про тебя идет
Слава громкая.

Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерью,

Стать за честь твою
Против недруга,
За тебя в нужде
Сложить голову!

                В стихотворении «Русь» Никитин с эпическим размахом восторженно изобразил грандиозную панораму России с ее необозримыми просторами, воспевая величие и силу своего отечества. Громкий литературный успех Ивана Никитина, начавшийся со стихотворения «Русь», проникнутого думами о величии России, состоялся как благодаря патриотическим настроениям русского общества во время Крымской войны, так и неоспоримому поэтическому дару поэта, великолепно овладевшего литературным языком. В исследовательской литературе не раз отмечалось, что стихотворение «Русь» проникнуто любовью к родине, чувством ее величия и невероятного размаха русской истории и русской природы. Известный публицист и литературный критик И.И. Введенский прислал Никитину восторженное письмо и предрекал ему «блистательную будущность», обратив внимание на то, что «еще никто из наших поэтов не начинал так блистательно своей карьеры». По словам Введенского, в стихах Никитина «ярко выражается русская душа, бьется русское сердце». Восхищаясь образностью и безыскусностью языка никитинских песен, Введенский обращался к поэту с призывом: «Продолжайте изучать русскую природу в самом ее источнике, продолжайте наблюдать Ваших собратий, исследовать их нравы и обычаи… В этой сфере Вы будете великим всегда, и в этой только сфере сделаетесь Вы нашею гордостью, нашею национальною славою, блистательным украшением нашей национальной литературы». В годы Крымской войны в своих патриотических стихах «Русь», «Юг и Север», «Война за Веру», «Новая борьба», «Донцам», «Уж как был молодец...», «На взятие Карса», Никитин обратился в излюбленному жанру Ломоносова и Державина – к оде, прославляя величие и мощь России, жертвенность и героизм русского народа («Я пел святой Руси величие и славу, родного Севера высокую судьбу»), продолжая традицию патриотической лирики, идущей от Ломоносова, Державина и Пушкина:

Опять призыв к войне! Еще на Русь святую
Две тучи новые грозу свою несут
И снова нашу Русь на битву роковую,
На битву страшную помериться зовут!
Но не забыли мы своей недавней славы!
Еще не прожил сил великий наш народ;
И так же грозный он, и так же величавый,
Как буря зашумит и двинется вперед.
Вперед за христиан, позорно умерщвленных!
Вперед за нашу честь и за права отцов,
За славу мест святых, несчастьем оскорбленных,
За веру русскую - наследие веков!
Пришла теперь пора для нашего народа
Решить своим мечом современный вопрос:
Свята ли христиан поруганных свобода
И крепок ли досель наш северный колосс?..
Понятно Англии кичливое волненье:
Народный русский дух не много ей знаком;
Она не видела Полтавского сраженья,
И чужды ей наш снег и Бородинский гром.
И может быть, она узнает слишком поздно
Своей политики запятнанную честь,
И начатой войны расчет неосторожный,
И нашу правую воинственную месть.
Но этот ли Париж, уж дважды пощаженный
Благословенного державною рукой,
Опять подъемлет меч, бесчестно обнаженный,
Заране хвастаясь бесславною борьбой!
Вы ль это, жаркие поклонники свободы,
Об общем равенстве твердившие всегда,
На брань позорную сзываете народы
И защищаете насилье без стыда!
Вы ль, представители слепые просвещенья,
Сыны Британии и Франция сыны,
Забыли вы свое народное значенье
И стали с гордостью под знаменем Луны!..
С каким презрением потомок оскорбленный,
Краснея, ваш позор в историю внесет
И, гневом праведным невольно увлеченный,
Постыдный ваш союз, быть может, проклянет!
Но славу Севера, наследие столетий,
Но честь своей страны Россия сохранит!
Восстанет стар и млад, и женщины и дети,
И благородный гнев в сердцах их закипит!
И далеко наш клич призывный пронесется,
И пробудит он всех униженных славян,
И грозно племя их в один народ сольется
И страшной карою падет на мусульман!
И вновь увидит мир, как мы в борьбе кровавой
Напомним скопищам забывшихся врагов
Свой богатырский меч, запечатленный славой,
И силу русскую, и доблести отцов!

                Патриотические стихи Никитина проникнуты не только высоким гражданским пафосом и верой в непобедимость русского народа, но и глубоким религиозным чувством – он горячо любит Россию и воспевает воинскую доблесть русского народа. В высоком порыве религиозно-патриотического настроения поэт исповедует в стихах веру в мощь России, одолевшей «полчища татар», «на жизнь и смерть» ведшей «спор с Литвой» и давшей «урок ляху гордому». Как патриот Иван Никитин воздавал хвалу «Русской земле» и мыслил себя сыном Руси – «Я Руси сын! здесь край моих отцов!». Любовь поэта к отечеству пламенна и восторженна, глубока и бескорыстна,иведь для него Россия – «Родина православная», «Русь державная», «родной Север»:

Есть сторона, где все благоухает;
Где ночь, как день безоблачный, сияет
Над зыбью вод и моря вечный шум
Таинственно оковывает ум;

Где в сумраке садов уединенных,
Сияющей луной осеребренных,
Подъемлется алмазною дугой
Фонтанный дождь над сочною травой;

Где статуи безмолвствуют угрюмо,
Объятые невыразимой думой;
Где говорят так много о былом
Развалины, покрытые плющом;

Где на коврах долины живописной
Ложится тень от рощи кипарисной;
Где все быстрей и зреет и цветет;
Где жизни пир беспечнее идет.

Но мне милей роскошной жизни Юга
Седой зимы полуночная вьюга,
Мороз, и ветр, и грозный шум лесов,
Дремучий бор по скату берегов,

Простор степей и небо над степями
С громадой туч и яркими звездами.
Глядишь кругом - все сердцу говорит!
И деревень однообразный вид,

И городов обширные картины,
И снежные безлюдные равнины,
И удали размашистый разгул,
И русский дух, и русской песни гул,

То глубоко беспечной, то унылой,
Проникнутой невыразимой силой...
Глядишь вокруг - и на душе легко,
И зреет мысль так вольно, широко,

И сладко песнь в честь родины поется,
И кровь кипит, и сердце гордо бьется,
И с радостью внимаешь звуку слов:
«Я Руси сын! здесь край моих отцов!»

                В скором времени после публикации стихотворения «Русь, стихи Никитина вышли в журналах «Отечественные записки», «Библиотека для чтения», «Москвитянин», «Современник» и были восторженно встречены в литературных кругах. В лице Ивана Никитина русское общество чаяло найти талант-самородок, вышедший из простонародья – каковым был Кольцов, но не найдя в Никитине народного поэта в духе Кольцова, некоторые литературные критики отказались признать в нем оригинальный талант и видели лишь подражателя. На страницах журнала «Современник» Чернышевский выступил с резкой критикой стихотворений Ивана Никитина, утверждая, что автор ничего не чувствует в природе и жизни, тяготеет к «чистой поэзии» и лишен поэтического чувства. Для крайне предвзятого в литературных оценках Чернышевского Никитин был романтиком и представителем чистого искусства, увлеченным звучностью стихов, что предопределило негативный характер столь несправедливой и оскорбительной рецензии. Литературный критик Н.А. Добролюбов упрекал Ивана Никитина за изменения рифм и фраз в своих стихах и высказывал нелепую мысль, что  Никитину «важнее рифмованные строчки, нежели поэтическая мысль и чувство». Но самые абсурдные упреки заключались в том, что некоторые литературные критики утверждали, что Никитина «мало видно» в его стихах, словно не замечая, что поэт открыл в лирике свою душу – излил в поэтических строках свои думы и печали, свои чаяния, слезы и мольбы. Удивительно читать как в журнале «Сын Отечества», справедливо указав на художественные достоинства стихотворений Никитина – «звучность, гладкость, легкость стиха, правильность языка и богатую рифму», поэта упрекнули в том, что его стихи не выстраданы сердцем – будто он овладел лишь внешними приемами  поэзии Лермонтова, Тютчева, Кольцова и Майкова, без ее глубочайшего внутреннего содержания. При этом характерной чертой поэзии Ивана Никитина было ее обращение не только к внутреннему миру, но и к внешнему – он никогда не замыкался в кругу своих личных душевных переживаний, но был открыт миру и зорко видел всю  окружающую действительность, быт людей и их трагические судьбы, изображая в стихах не только народное горе, но и смутные порывы к лучшей доле и светлой жизни, богатырскую удаль русского человека. В нашем литературоведении Ивана Никитина зачастую рассматривают как поэта-печальника Русской земли, что имеет свои основания, ведь его герои – бедные и несчастные люди, стонущие и плачущие, они жалуются и поют  «песни унылые, песни печальные, песни постылые», но в то же время поэт защищает веру в высший смысл жизни и выступает против настроений отчаяния и беспросветного пессимизма:

Не говори, что жизнь ничтожна.
Нет, после бурь и непогод
Борьбы суровой и тревожной
И цвет и плод она дает.

Не вечны все твои печали.
В тебе самом источник сил.
Взгляни кругом: ее для тебя ли
Весь мир сокровища раскрыл.

Кудряв и зелен лес дремучий,
Листы зарей освещены,
Огнем охваченные тучи
В стекле реки отражены.

Покрыт цветами скат кургана.
Взойдя и став на вышине, -
Какой простор! Сквозь сеть тумана
Село чуть видно в стороне.

Звенит и льется птички голос,
Узнай, о чем она поет;
Пойми, что шепчет спелый колос
И что за речи ключ ведет?

Вот царство жизни и свободы!
Здесь всюду блеск! здесь вечный пир!
Пойми живой язык природы –
И скажешь ты: прекрасен мир!

                В стихах Ивана Никитина отразился не только его душевный мир, по и его родство с народным духом. Обращаясь с призывом к современникам, поэт говорил: «Надо учиться нашим литераторам говорить с народом, для этого нужен огромный талант и родство с народным духом». В своем биографическом очерке Ф.Е. Сивицкий верно подметил, что «как народный поэт Никитин был преемником Кольцова в изображении народной жизни, оставаясь, однако, в этой области самостоятельным наблюдателем. Его скорбные стихотворения, проникнутые таким искренним сочувствием к страдающему и обездоленному люду, их трезвая правда составляют прекрасное дополнение к поэзии Кольцова. Недаром же имена Кольцова и Никитина обыкновенно ставятся рядом». Во дни когда в Никитина видели «второго Кольцова», редактор «Библиотеки для чтения» A.B. Старчевский даже обращался к поэту с просьбой не подражать Кольцову и Некрасову, а раскрыть свой оригинальный талант: «Только ради Бога не подражайте ни Кольцову, ни Некрасову, ни кому бы то ни было. Пишите, как хотите, только оригинально». Каждый настоящий поэт проходит период подражания великим предшественникам и поиска «собственного голоса», основанного на личном жизненном опыте и высоких литературных образцах. В творчестве Ивана Никитина обычно выделяют два периода: 1) ранний период – подражательный и ученический, охватывающий семь лет его жизни – от 1849 года до 1856 года, начинающийся с семинарских стихов и завершающийся выходом в свет сборника стихов в 1856 году; 2) зрелый период – от 1857 года до 1861 года, отмеченный расцветом его самобытного поэтического дарования. Первые стихи Никитина – в том числе его знаменитое стихотворение «Русь» – были навеяны Музой Пушкина, Лермонтова и Кольцова, но нельзя не признать, что уже в них ощущается подлинный талант и самобытный русский поэт. Вся жизнь истинного поэта и его творчество протекает в диалоге с классиками, а потому нет ничего удивительного в том, что в стихотворении Никитина «Русь» слышатся отзвуки лиры Кольцова, «Война за веру» перекликается с произведением Пушкина «Клеветникам России», никитинское стихотворение «Ключ» по размеру, рифме и образу одинокого ручья, напоминает «Три пальмы» Лермонтова, философской лирике его созвучны думы Тютчева и его одухотворенный взгляд на природы, передача душевных настроений – импрессионистической манере Фета, идиллическое описание природы в стихотворениях «Ночь», «Вечер после дождя», «Буря» отсылает к творчеству Жуковского.  По справедливому замечанию Галины Черешневой, «высокий пафос гражданственных од Ломоносова оказал мощное воздействие на развитие патриотической поэзии Никитина, воспевавшего русский народ. От творчества Державина он взял сочетание классицистической торжественности и изящества стихов, образ чудо-богатыря из од, посвященных победам A.B. Суворова, П.А. Румянцева и Г.А. Потемкина». Надо сказать, что несмотря на неоспоримое влияние русских классиков от Ломоносова и Державина до Жуковского, Тютчева и Фета на лирику Ивана Никитина, в его стихах присутствуют лишь слабые отзвуки их поэзии, ведь гораздо ближе по духу и стилю ему – Кольцов и Некрасов, а кроме того огромное влияние на него оказал Лермонтов. В лирических стихах Ивана Никитина «Тайное горе», «Ключ», «Когда закат прощальными лучами...», «Я помню счастливые годы...», «Засохшая береза», «Певцу», «Юг и Север», «О сколько раз я проклинал...», «Наскучив роскошью блистательных забав...» ощущаются лермонтовские думы и мотивы одиночества, душевной грусти и восхищения красотой природы. Одним из самых лермонтовских стихов в лирике Никитина по настроению, мелодике стиха и мотивам является стихотворение «Дуб»:

От темного леса далеко,
На почве бесплодно-сухой,
Дуб старый стоит одиноко,
Как сторож пустыни глухой.

Стоит он и смотрит угрюмо
Туда, где под сводом небес
Глубокую думает думу
Знакомый давно ему лес;

Где братья его с облаками
Ведут разговор по ночам
И дивы приходят толпами
Кружиться по свежим цветам;

Где ветер прохладою веет
И чудные песни поет,
И лист молодой зеленеет,
И птица на ветках живет.

А он, на равнине песчаной,
И пылью и мохом покрыт,
Как будто изгнанник печальный,
О родине милой грустит;

Не знает он свежей прохлады,
Не видит небесной росы
И только – последней отрады –
Губительной жаждет грозы.

                Как отмечал К.В. Покровский, у Лермонтова и Никитина были родственные моменты в натуре и творчестве: «Они оба были люди рефлективные и замкнутые в себе, оба тяготились духовным одиночеством. Оба стояли выше окружающей их среды, совершенно их неудовлетворяющей, оба в природе искали отдыха и успокоения от той жизни, которую они вели и которая была ниже их духовного развития и сил. Обоим им, поэтому, были присущи мотивы разочарования и скорби». В своем творчестве Иван Никитин ориентировался на высокие образцы русского поэтического искусства, но это не отменяет того, что он был самобытным и оригинальным русским поэтом, а что до литературных влияний, то, как в свое время вопрошал литературный критик «Русского вестника» – «на каком поэтическом даровании нашего века не заметно влияние Пушкина и отчасти и Лермонтова?». Можно полностью согласиться с мыслью Олега Ласунского о том, что Никитин воспринял традиции русской классической поэзии, сохранив свою оригинальность и самобытность: «В творчестве Никитина своеобразно пересеклись лучшие отечественные традиции. Гражданственный пафос Рылеева, лермонтовская тяга к духовности, интерес Кольцова к простонародному быту дополнились современным воздействием обличительной некрасовской поэзии. Вместе с тем Никитин как художник не есть механическая сумма разнородных литературных традиций. Несмотря на перекличку мотивов и пользование сходными приемами, из Никитина выработался не слепой подражатель, но оригинальный мастер со своим кругом тем, со своими интонациями». В раннем творчестве Никитина уже содержатся все главные темы и мотивы его поэзии – стремление к прекрасному и возвышенному, скорбь от соприкосновения с пошлой действительностью, жалобы на свое одиночество и печальную долю – «жизнь пропадает в заботах о хлебе», глубокая религиозность и философские раздумья о жизни и ее смысле, о смерти и вечности, обращение к народной жизни и пронзительная искренность. В своих стихах Иван Никитин всегда искренен и честен – в них нет фальши, а его строки берут за душу, что составляет черту подлинного художника слова. В своем импрессионистическом очерке о Никитине, Юлий Айхенвальд охарактеризовал его как поэта «нетребовательного и заурядного», «поэта наспех», у которого часто бывает «проза, лишь плохо одетая в стихи». Это – крайне несправедливое и глубоко ошибочное суждение, не учитывающее то, как тщательно Никитина трудился над художественной отделкой своих стихов и как был требователен к себе как художник. В области художественной формы Никитин достиг вершин мастерства, испробовав свои силы почти во всех лирических и  лиро-эпических жанрах, используя тонические и силлабо-тонические способы стихосложения. Для Ивана Никитина как поэта характерны впечатлительность души и искренность чувств, легкость и музыкальность стиха, поэтическое мастерство и несомненное лиро-эпическое дарование. С течением времени литературный язык Никитина становился одновременно проще, богаче и художественно выразительнее, он использовал народные пословицы и поговорки, осваивал творчество предшествующих и современных ему поэтов, рос как художник и все более проявлял интерес к душевному миру людей и их судьбам, к окружающему быту и народной жизни. Начавшийся с 1857 года зрелый период творчества Ивана Никитина ознаменовался его постепенным переходом к реализму, что отразилось на характере его поэзии – в его лирике все более усиливаются черты эпики – сюжетность и психологизм, драматизация действия и сказовость. Незаурядное поэтическое дарование Никитина активно развивалось и, как поэт-художник, он научился передавать душевные переживания героев своих «рассказов в стихах», излагать свои душевные муки, поиски и думы в певучих лирических стихах с грустно-задумчивым настроением. В зрелый период своего творчества Никитин все более обращается к написанию произведений в простонародном духе и реалистических поэм – «Кулак» и «Тарас», его поэзия приобретает новые социальные темы, мотивы и направления, хотя философские раздумья, религиозные чувства  и пейзажная лирика продолжают занимать заметное место в его поэзии. В своих стихах Никитин использовал форму народной песни с ее разгульно-вольными и элегически-грустными напевами:

Бедная молодость, дни невеселые,
Дни невеселые, сердцу тяжелые!
Глянешь назад – точно степь неоглядная,
Глушь безответная, даль безотрадная.

Нет в этой дали ни кустика зелени,
Все-то зачахло да сгибло без времени,
Спит, точно мертвое, спит, как убитое,
Солнышком Божьим навеки забытое.

Солнышко Божье на свет поскупилося,
Счастье-веселье на зов не явилося;
Горькое горе без зову нагрянуло,
При горе радость свинцом в воду канула.

Бедная молодость, дни невеселые,
Дни невеселые, сердцу тяжелые!
Рад бы забыть вас, да что ж мне останется?
Чем моя жизнь при бездолье помянется?..

                В эпоху литературной деятельности Ивана Никитина в русской общественной мысли и литературе шла борьба между приверженцами идеи «чистого искусства» (Дружинин, Фет и Майков) и сторонниками социально-демократического и утилитарного отношения к искусству (Добролюбов, Чернышевский и Некрасов). Прежде чем всецело обратиться к реализму с его выразительными картинами народной жизни, бытовыми событиями и драматическими сценами, Иван Никитин прошел путь духовно-эстетических поисков, участвовал в литературном кружке Второва и переписывался с поэтом Аполлоном Майковым, сыгравшим большую роль в его становлении поэтом. Когда в 1854 году участник Второвского кружка А.П. Нордштейн познакомил Майкова с рукописями Никитина, то метр одобрил стихи начинающего поэта, «потому что везде нашел прекрасные мысли, темы, предметы, содержание», несомненное поэтическое дарование, но заметил, что многие никитинские стихи «требуют исправления и отделки в форме» – нужно достичь гладкости стиха и полнозвучия рифмы, избегать двусмысленных слов и более сильно концентрировать мысли и чувства. «В знак уважения и сочувствия своего» Майков передал для Никитина сборник своих стихов «Очерки Рима» с дарственной надписью: «В Вас дарование такое, что оно может оставить нас всех за собою. Поэтому не обращайтесь с Вашей Музой легкомысленно. Содержание Вам даст природа и жизнь, но выработать форму – это дело наше. Первое – дело рук Божиих, второе – рук человеческих. Грех будет, если от нерадения и умственной лени поэт не обработает дар свой, а потому поставьте себе законом добиваться гармоничного целого и вообще наблюдайте крайнюю строгость формы». Высоко оценивая поэтическое дарование Никитина, Майков дал ему совет не спешить с выпуском в свет своих стихов, но тщательно отделывать каждое стихотворение. Для самого Майкова переработка своих произведений являлась характерной чертой его поэтического творчества, что было обусловлено его взглядами на громадное значение формы в искусстве. Неудовлетворенный своими стихами и вдохновляемый словами Аполлона Майкова, Никитин не раз перерабатывал свои стихи, добиваясь более сильного идейно-художественного звучания и более глубокого эстетически-эмоционального воздействия каждой строфы, выходящей из-под его пера. Находясь в дружеских отношениях с Майковым, Иван Никитин обращался к нему за советом в письмах – стоит ли ему писать стихотворения в простонародном духе, для которых нужно особое чутье к народному слову и говору, а Майков призывал его «берись за все, не бегай от идеи, которая лезет в голову… Да ни хвала, ни брань не будут Вам законом, вырабатывайте в себе внутреннего человека, как учит Христос, и тогда Вы будете говорить дело, а если есть талант, то будете говорить его победоносно. Ради Бога слушайтесь только этой общечеловеческой морали, взятой под известным углом зрения какой бы то ни было партии… Пусть вокруг нас кипят и враждуют страсти, наш мир – художество, служащее нравственным началом, художество, ведущее свое происхождение не от французской ветреной и памфлетической музы, а прямо от библейских пророков». Вдумчивое чтение стихов Пушкина и Лермонтова, напряженные духовно-эстетические поиски и раздумья о поэзии и жизни, глубокая религиозность и романтическая вера в священную миссию искусства, а также дружеская переписка с Аполлоном Майковым – все это сформировало возвышенное представление Никитина о высшем предназначении поэта – быть глашатаем вечной Божественной Истины и вдохновенным пророком в своем отечестве:

Не пой о счастии, певец, не утешай
Себя забавою ничтожной;
Пусть это счастие невозмутимый рай,
Оно в наш век – лишь призрак ложный.
Пусть песнь твоя звучна, - она один обман
И обольстительные грезы:
Она не исцелит души глубоких ран
И не осушит сердца слезы.

Взгляни, как наша жизнь ленивая идет
И скучно и однообразно,
Запечатленная тревогою забот
Одной действительности грязной;
Взгляни на все плоды, которые в наш век
Собрать доселе мы успели,
На все, чем окружен и занят человек
До поздних лет от колыбели.

Везде откроешь ты печальные следы
Ничтожества иль ослепленья,
Причины тайные бессмысленной борьбы,
Нетвердой веры и сомненья,.
Заметишь грубого ничтожества печать,
Добра и чести оскорбленье,
Бессовестный расчет, обдуманный разврат
Или природы искаженье.

И многое прочтет внимательный твой взор
В страницах ежедневной жизни...
И этот ли слепой общественный позор
Оставишь ты без укоризны?
И не проснется вмиг в тебе свободный дух
Глубокого негодованья?
И ты, земной пророк и правды смелый друг,
Не вспомнишь своего призванья!

О нет! не пой, певец, о счастии пустом
В годину нашего позора!
Пусть песнь твоя меж нас, как правосудный гром,
Раздастся голосом укора!
Пусть ум наш пробудит и душу потрясет
Твое пророческое слово
И сердце холодом и страхом обольет
И воскресит для жизни новой!

                В переписке с Майковым Иван Никитин изложил свои рассуждения об искусстве и современной ему литературе: «Почти с детства, когда я начинал понемногу знакомиться с нашей литературой, воображение мое привыкло рисовать мне литератора в высшей степени облагороженным и исключительным; с ним нераздельно соединялись в моем уме идеи истины, красоты и добра, и я видел в нем их безукоризненно чистого жреца и достойного глашатая. Горько мне в этом разуверяться, но теперь я невольно сознаю неосновательность моих прежних убеждений. Вот, например, загляните в журналы. К чему ведет эта постоянная полемика, эти обоюдные остроты... эти вечные толки по поводу ничтожных причин – каких-нибудь мелких статеек, модных картинок. Где тут любовь к искусству? Где светлый добросовестный взгляд на современные литературные произведения, на которые один журнал смотрит так, другой иначе, выписывает какое-нибудь неудачное выражение и отделывается шуткой от серьезного критического разбора. Может быть, я не имею права об этом судить, но, право, становится больно, когда берешь в руки журнал, думаешь извлечь для себя урок из критического разбора сочинений, развить и уяснить понятия об искусстве и вместо всего этого находишь:

Мелкие нападки
На шрифт, виньетки, опечатки,
Намеки тонкие на то,
Чего не ведает никто...»

                Во время событий «Крымской войны, Аполлон Майков послал Никитину свою «книжку «1854-й год» – книжку наполненную Россией», прося высказать свое мнение о его стихах, в которых чувствуется, что «Россия вызвана на созерцанье миру, на суд истории». Дав положительный отзыв на сборник патриотических стихов Майкова, Иван Никитин на подъеме патриотических чувств восторженно писал: «Честь и слава Вашей музе, откликнувшейся на общий голос родины! Пал наш Севастополь, хотя и славно его падение!.. Не знаю, как Вы, я рад миру. Довольно мы показали блистательного мужества в борьбе с врагами, но довольно сознали и свою отсталость от современного европейского просвещения. После битвы с внешним неприятелем, пора нам, наконец, противостать врагам внутренним – застою, неправде, всякой гадости и мерзости». Как справедливо отметила Галина Черешнева, «в лице известного поэта Майкова, Никитин нашел чуткого и понимающего друга, сыгравшего большую роль в развитии его таланта. Их общение помогло начинающему поэту расширить свой кругозор, выбрать свой путь». Но как не старался Аполлон Майков сделать из Ивана Никитина певца вечной гармонии и убежденного сторонника «чистого искусства» и как не жаловался Норшдштейн на то, что в никитинских стихах появились «некрасовские едки сарказмы», Никитин живо откликался на насущные запросы жизни, поднимая наиболее острые вопросы современности и взыскуя социальной и жизненной правды. Если в историю русской литературы Майков по преимуществу вошел как поэт-классицист, влюбленный в античный мир, как приверженец идеи «чистого искусства», то путь Ивана Никитина пролегал к реализму – он стал известен как поэт «некрасовской школы» и «печальник народного горя», вышедший из мещанской среды, как выразитель дум, чувств и настроений разночинной интеллигенции и талантливый преемник Кольцова со своими берущими за душу песнями:

Зашумела, разгулялась
В поле непогода;
Принакрылась белым снегом
Гладкая дорога.
Белым снегом принакрылась,
Не осталось следу,
Поднялася пыль и вьюга,
Не видать и свету.
Да удалому детине
Буря не забота:
Он проложит путь-дорогу,
Лишь была б охота.
Не страшна глухая полночь,
Дальний путь и вьюга,
Если молодца в свой терем
Ждет краса-подруга.
Уж как встретит она гостя
Утренней зарею,
Обоймет его стыдливо
Белою рукою,
Опустивши ясны очи,
Друга приголубит...
Вспыхнет он – и холод ночи
И весь свет забудет.

                О таинственной и символической связи двух поэтов – Кольцова и Никитина – в их жизни, творчестве и смерти верно писал Олег Ласунский: «В центре Воронежа, на месте прежней тихой окраины, посреди высоких современных домов, зажат уголок бывшего Митрофаньевского кладбища с двумя дорогими каждому русскому сердцу могилами. Есть особый печальный смысл в том, что А.В. Кольцов и И.С. Никитин похоронены рядом. В сознании многих поколений эти имена неразрывно связаны между собою. Поэтов роднит не только город, в котором они выросли, но и схожесть жизненной судьбы». Когда первые стихотворения Ивана Никитина появились в печати, то его сразу окрестили преемником безвременно угасшего поэта Кольцова. С самого начала литературной деятельности Никитина сравнивали с Кольцовым и высказывали мысль о том, что «в Никитине суждено воскреснуть Кольцову». Как и Кольцова, Ивана Никитина упрекали в однообразии мотивов, но как верно заметил И.З. Суриков – однообразие мотивов у Кольцова и Никитина оттого, что «жизнь у них была пуста и однообразна, а талант у них был – и не малый, против этого спорить никто не станет… Все дело сводится к тому, у кого как сложится жизнь, какие она даст впечатления и материалы, то должно отразиться в песне». При всех очевидных чертах сходства между народными поэтами были и существенные различия. В письме к И.З. Сурикову, поэт И.Г. Воронин защищал Ивана Никитина от упреков в «сухости» и писал о том, что «у Никитина в жизни было более драматизма, нежели у Кольцова. Кольцов жил в большем довольстве, нежели Никитин. А человек образованный всегда нам кажется «сух», но нужно быть справедливым, Никитин никогда не отворачивался от своих друзей, и в поэме «Кулак» к падшему брату проявил глубокую любовь. Эта любовь сообщается даже читателю и заставляет душевно сожалеть «Кулака», этого погибшего с юных лет человека… Я всегда убежден был, что более образованный человек менее склонен к эгоизму, во всяком случае не способен зазнаться и заважничать так, как это сделаться может с менее образованными людьми. Кольцов понимал только идеальную сторону народной жизни, а не касался ее глубины, социального быта и едва ли понимал истину: что нравственное и умственное состояние народа, во многом зависит от его социального быта. Тогда как Никитин воспроизвел это с поразительной силой в своем Кулаке». Кольцов был истинным сыном своего народа, тем самородком, чей талант почти не обязан образованию и литературе. У Кольцова было «много дум в голове, много в сердце огня», которые выливались вылиться в форме его народных песен. Талант Кольцова неподражаем, на что обратил внимание еще Белинский, писавший: «С ним родилась его поэзия, с ним и умерла ее тайна». Литературный критик A.B. Дружинин писал, что Никитин «невольным образом заставляет вспомнить Кольцова» и видел в нем «поэта, воспитавшегося на пушкинской поэзии», умного и совестливого  человека. Обращая внимание на то, что великие образцы русской и мировой поэзии потрясли впечатлительную душу Ивана Никитина, Дружинин призывал поэта к самостоятельному и оригинальному творчеству, указывая на то, что  образованной и смыслящей в искусстве публике «хотелось прочесть, вместо слабых подражаний образцам мастеров, несколько наивных, задушевных слов русского человека», «хотелось бы уловить еще раз волшебные звуки Кольцова». Поэтическая натура Никитина пробудилась от соприкосновения с лиризмом Пушкина, Лермонтова, Баратынского и Кольцова, стихи его – гладки и звучны, хотя и напоминают «свежие копии со старинных мастеров», но в реалистических балладах его с описанием природы, характеров и судеб людей чувствуется талант самобытный и оригинальный. В книге «Истории русской литературы XIX столетия» Н.А. Энгельгардт высказывал мысль, что  в стихах Никитина не найти того своеобразия, которое отличает гениальные песни Кольцова, но его описания природы сливаются с «глубоко трогательной исповедью сердца», а в «гражданских гимнах» раскрывается «вся чистая и верующая натура его раскрывается так полно, с такой искренностью». Судьба Ивана Никитина – это жизненный путь, выходца из мещанской среды, получившего образование в семинарии, но всем сердцем и умом рвущегося к высотам культуры. Вся внешняя жизнь Ивана Никитина протекала в тесном провинциальном кругу – в борьбе с лишениями и среди «темного люда», но по складу души своей он был чужд мещанской среде и всеми силами стремился к самообразованию и приобщению к сокровищам мировой литературы. С раннего детства в душу Никитина запала глубокая любовь к литературе. В своих художественных произведениях и письмах он упоминал имена Пушкина и Лермонтова, Кольцова и Гоголя, Шиллера и Байрона. В самых первых стихотворениях Ивана Никитина чувствуется знакомство с лучшими образцами русской поэзии – с Пушкиным и Лермонтовым, а когда он раскрылся как самобытный поэт, то в его стихах звучали мотивы народной скорби – он стал «печальником народного горя», гораздо более близким Некрасову, чем Кольцову. Никитину были близки социальные мотивы поэзии Некрасова, а порой и его гневно-обличительный тон – взять хотя бы никитинское стихотворение «Тяжкий крест несем мы, братья…»:

Тяжкий крест несем мы, братья,
Мысль убита, рот зажат,
В глубине души проклятья,
Слезы на сердце кипят.

Русь под гнетом, Русь болеет;
Гражданин в тоске немой;
Явно плакать он не смеет,
Сын об матери больной!

Нет в тебе добра и мира,
Царство скорби и цепей,
Царство взяток и мундира,
Царство палок и плетей.

                Иван Никитин высоко ценил творчество Некрасова и был знаком с его стихами: «Некрасов у меня есть, не утерпел –  добыл. Да уж как же я его люблю! А жаль, что он не сократил «Поэта и гражданина», в особенности в описании бури, да и начало того... не приготовляет к целому, но вещь все-таки превосходная». Некрасов придал поэзии и литературе страстный гражданский пафос и превратил журнал «Современник» в литературную трибуну идеи служения литературы народу, выступая против «чистого искусства» и провозглашая: «Нет науки для науки, нет искусства для искусства – все они существуют для общества, для облагораживания, для возвышения человека, для его обогащения знанием и материальными удобствами жизни». Преклоняясь перед поэзией Некрасова и восприняв идею служения искусства народу, Иван Никитин был убежден, что слово должно непременно переходить в дело:

Новой жизни заря –
И тепло и светло;
О добре говорим,
Негодуем на зло.

За родимый наш край
Наше сердце болит;
За прожитые дни
Мучит совесть и стыд.

Что нам цвесть не дает,
Держит рост молодой, -
Так и сбросил бы с плеч
Этот хлам вековой!

Где ж вы, слуги добра?
Выходите вперед!
Подавайте пример!
Поучайте народ!

Наш разумный порыв,
Нашу честную речь
Надо в кровь претворить,
Надо плотью облечь.

Как поверить словам –
По часам мы растем!
Закричат: «Помоги!»-
Через пропасть шагнем!

В нас душа горяча,
Наша воля крепка,
И печаль за других –
Глубока, глубока!..

А приходит пора
Добрый подвиг начать,
Так нам жаль с головы
Волосок потерять:

Тут раздумье и лень,
Тут нас робость возьмет...
А слова... на словах
Соколиный полет!..

                Невозможно согласиться с мыслью Галиной Черешневой, утверждавшей, что в поэзии Никитина нет обличительного тона и горькой иронии, а влияние Некрасова на его творчество не было значительным. Исследуя вопрос о литературных влияниях и отзвуках в поэзии Никитина, подобное мнение выказывал К.В. Покровский, полагавший, что «вряд ли можно признать влияние Некрасова хоть сколько-нибудь значительным». Но уже дореволюционный исследователь В.П. Малыхин отмечал, что «Никитин, поддаваясь влиянию Некрасова», ушел «из области изящного» – от лирических стихов перешел к лиро-эпическому рассказу в стихах о будничных трагедиях, разворачивающихся в сельской и городской жизни. По справедливому суждению Сергея Городецкого, «черты лирики Никитина определяются тем, что поэтический талант его в основе своей был эпическим. Преобладающей формой его стихотворений является лиро-эпическая песня, в центре которой лежит рассказ о каком-нибудь событии: о восходе солнца, о приезде ямщика, о несчастной любви. Движение мысли в его стихотворениях тоже явно эпического характера». Гражданская лирика Некрасова с ее социальными мотивами – это зеркало трагических судеб простых русских людей. Как писал П.В. Безобразов в своих «Воспоминаниях» в поэзии Некрасова – «что ни человек, то мученик, что ни жизнь, то трагедия!». Некрасовский трагический реализм был близок мироощущению Никитина, обращавшегося в своей поэзии к тяжелой жизненной действительности и отчаянно протестуя против всех форм духовного и социального угнетения. Со скорбными думами размышляя о долготерпении русского народа, Иван Никитин в своих стихах оплакивал народное горе и сетовал на то, что в народных массах недостает гражданского самосознания – русские люди привыкли воспринимать себя как подданных, а не как свободных граждан. Но если Некрасов считал, что «бесполезно плакать и молиться» («Плач детей»), то в никитинской поэзии социальные мотивы переплетаются с религиозными смыслами, а его герои не только горюют и тоскую, терпеливо переносят страдания, льют горькие слезы и рвутся на простор вольной жизни, но и живут верой в Бога и молятся Ему. Общей чертой поэзии Некрасова и Никитина является их гражданский пафос, пронзительные аккорды глубокой скорби и изображение той суровой среды, «где поколения людей живут и гибнут без следа и без урока для детей!». При всем явном сходстве Никитина и Некрасова и созвучии мотивов, идей и образов их поэзии, стремлении посвятить искусство служению народу и показать тяготы народной жизни, Ивану Никитину «оказался чужд полифонизм некрасовской поэзии», а его стихотворения – это малые пьесы в стихах и реалистические баллады, они кажутся растянутыми по сравнению с некрасовскими стихами, но берут за душу своими «скорбными интонациями», столь пронзительно звучащими в его стихотворении «Портной»:

Пали на долю мне песни унылые,
Песни печальные, песни постылые,
Рад бы не петь их, да грудь надрывается,
Слышу я, слышу, чей плач разливается:
Бедность голодная, грязью покрытая,
Бедность несмелая, бедность забытая, -
Днем она гибнет, и в полночь, и за полночь,
Гибнет она – и никто нейдет на помочь,
Гибнет она – и опоры нет волоса,
Теплого сердца, знакомого голоса...
Горький полынь – эта песнь невеселая,
Песнь невеселая, правда тяжелая!
Кто здесь узнает кручину свою?
Эту я песню про бедность пою.

                Прежде всего Иван Никитин – это глубоко народный поэт и певец народного горя, защитник всех страждущих и гибнущих под гнетом нужды. По меткой характеристике Ивана Иванова, Никитин – поэт горькой правды, «удивительный человек, соединяющий в себе столь, по-видимому, противоречивые нравственные свойства и оригинальное вдохновение – носить самое заурядное имя, происходить из самой прозаической среды, получить менее всего изящное и либеральное воспитание, всю жизнь заниматься самым не эстетическим делом – быть хозяином двора и книжной лавки», но при этом – быть поэтом. «Отыщите еще у какого-нибудь поэта такой букет прозы, «суетных забот», житейских мелочей и пошлостей. Вы вспомните Кольцова, земляка и старшего современника Никитина. Но какая разница! Там с самой ранней молодости поэзия врывается в жизнь, да еще какая поэзия!  Степь с ее чудной, могучей красотой, с ее безграничным простором, с ночными стоянками чумаков, с неизъяснимой, чарующей меланхолическою тоской малорусских песен и былей – все это картины и мотивы совершенно другого порядка, чем душная и пыльная городская площадь, пьяный гомон извозчиков, копеечные расчеты с молодцами и кухарками. А этот таинственный, но потрясающий роман Кольцова с крепостной красавицей, этот смертельный недуг от разлуки с ней и страстный взрыв «дум» и «сердечного огня», когда надежда на счастье исчезла безвозвратно!.. Ведь, такой школе позавидовал бы самый мечтательный и лирический романтик. И ничего подобного у Никитина!». Жизнь видится поэту как путь по какой-то «степи неоглядной, глуши безответной, дали безотрадной». Жалобная лира Ивана Никитина звучит с пронзительной печалью, в которой слышится неудовлетворенность самим собой и окружающей действительность – даже великолепная песнь о любимой поэтом цветущей природе родной степи проникнута не только эстетическим восторгом, но грустными интонациями, щемящими чуткое сердце:

Спокойно небо голубое;
Одно в бездонной глубине
Сияет солнце золотое
Над степью в радужном огне;
Горячий ветер наклоняет
Траву волнистую к земле,
И даль в полупрозрачной мгле,
Как в млечном море, утопает;
И над душистою травой,
Палящим солнцем разреженный,
Струится воздух благовонный
Неосязаемой волной.
Гляжу кругом: все та ж картина,
Все тот нее яркий колорит.
Вот слышу - тихо над равниной
Трель музыкальная звучит:
То – жаворонок одинокой,
Кружась в лазурной вышине,
Поет над степию широкой
О вольной жизни и весне.
И степь той песни переливам,
И безответна и пуста,
В забытьи внемлет молчаливом,
Как безмятежное дитя;
И, спрятавшись в коврах зеленых,
Цветов вдыхая аромат,
Мильоны легких насекомых
Неумолкаемо жужжат.
О степь! люблю твою равнину,
И чистый воздух, и простор,
Твою безлюдную пустыню,
Твоих ковров живой узор,
Твои высокие курганы,
И золотистый твой песок,
И перелетный ветерок,
И серебристые туманы...
Вот полдень... жарки небеса...
Иду один. Передо мною
Дороги пыльной полоса
Вдали раскинулась змеею.
Вот над оврагом, близ реки,
Цыгане табор свой разбили,
Кибитки вкруг постановили
И разложили огоньки;
Одни обед приготовляют
В котлах, наполненных водой;
Другие на траве густой
В тени кибиток отдыхают;
И тут же, смирно, с ними в ряд,
Их псы косматые лежат,
И с криком прыгает, смеется
Толпа оборванных детей
Вкруг загорелых матерей;
Вдали табун коней пасется...
Их миновал – и тот же вид
Вокруг меня и надо мною;
Лишь дикий коршун над травою
Порою в воздухе кружит,
И так же лентою широкой
Дорога длинная лежит,
И так же солнце одиноко
В прозрачной синеве горит.
Вот день стал гаснуть... вечереет...
Вот поднялись издалека
Грядою длинной облака,
В пожаре запад пламенеет,
Вся степь, как спящая краса,
Румянцем розовым покрылась.
И потемнели небеса,
И солнце тихо закатилось.
Густеет сумрак... ветерок
Пахнул прохладою ночною,
И над уснувшею землею
Зарницы вспыхнул огонек.
И величаво месяц полный
Из-за холмов далеких встал
И над равниною безмолвной,
Как чудный светоч, засиял...
О, как божественно прекрасна
Картина ночи средь степи
Когда торжественно и ясно
Горят небесные огни,
И степь, раскинувшись широко,
В тумане дремлет одиноко,
И только слышится вокруг
Необъяснимый жизни звук.
Брось посох, путник утомленный,
Тебе ненадобно двора:
Здесь твой ночлег уединенный,
Здесь отдохнешь ты до утра;
Твоя постель – цветы живые,
Трава пахучая – ковер,
А эти своды голубые –
Твой раззолоченный шатер.

                По собственному признанию Иван Никитин – «глухих степей незнаемый певец», а его поэзия подобно далекому, но приветливому огоньку вечерней звезды, мерцающему над всей суетой и скорбью обыденного существования. Сравнивая поэзию Кольцова и Никитина, Юлий Айхенвальд писал: «Кольцов был однажды навсегда опьянен и очарован золотою нивой, и он любил рассказывать, как потом это космическое золото природы у зажиточного крестьянина обменивается на реальное богатство золотой казны и всех этих пирушек обильных, с полными блюдами; никитинский же пахарь бесталанный, своим делом, своим земледелием не восхищенный, хотя из земли роет золото, но сам-то «сыт сухою коркою». И даже его соха – «горькой бедности помощница»; она всех кормит, но сама пребывает одинокой сиротой, и качающаяся на меже дикая полынь, эта символическая для поэзии Никитина трава, соком своим отзывается на долю сохи-сироты, подобно тому как на могиле бедняка вырастает «травка дикая»: к бедному смерть не благосклоннее, чем жизнь. Сиротство сохи, бесталанность пахаря, одиночество бобыля – все это излюбленные темы Никитина. Он взял их, конечно, из самого себя, из настроенности и предрасположений собственной души… В произведениях Никитина так часто и настойчиво появляется, такую существенную долю имеет бедность, что она даже принимает характер какой-то реальной сущности. Песня про бедность, уныло звучащая у нашего поэта, не есть эпопея о чем-то случайном или только об отдельных очагах нужды, - здесь видишь нужду самое, видишь ее олицетворенной, с морщинистым лицом, слышишь ее тихую, неотвратимую поступь: «войдешь ты, - пол не заскрипит»; медленно душит она свои жертвы, как и вообще доля бесталанная убивает не сразу, не мгновенно…». По замечанию Ф.Е. Сивицкого, в произведениях Никитина «искали и не нашли той простоты и свежести, того безыскусственного выражения народной жизни, которые внесла в нашу литературу поэзия Кольцова… На всех его произведениях лежит печать сознательности, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет», в них видно, наконец, влияние образования и литературы… В стихах Никитина нет светлой поэзии Кольцова, его простого и трогательного лиризма, нет широты и оригинальности этого таланта-самородка. Никитин по преимуществу скорбный поэт, поэт бедности и горя». По характеру своего дарования и взгляду на задачи поэзии Иван Никитин был наиболее близок Некрасову – он сочетал в себе талант лирика и эпического рассказчика, и если лирический дар его выражался по преимуществу в стихотворениях о природе, то как эпик он был наиболее силен в рельефном и экспрессивном изображении народной жизни – прежде всего ее трагической стороны:

Село замолчало; безлюдны дороги;
Недвижно бор темный стоит;
На светлые воды, на берег отлогий
Задумчиво месяц глядит.

Как яркие звезды, в тумане сверкают
Вдоль луга огни косарей,
И бледные тени их смутно мелькают
Вокруг разведенных огней.

И вторит отчетливо чуткое эхо
Уснувших давно берегов
Разгульные песни, и отзывы смеха,
И говор веселых косцов.

Вот песни умолкли; огни потухают;
Пустынно и тихо вокруг;
Лишь светлые звезды на небе сияют
И смотрят на воды и луг.

Как призраки, в зеркале вод отражаясь,
Зеленые ивы стоят
И, мерно от тихого ветра качаясь,
Чуть слышно ветвями шумят.

И в сумраке лунном, поднявшись высоко
Над крепко уснувшим селом,
Белеется церковь от изб недалеко,
Село осеняя крестом.

Спит люд деревенский, трудом утомленный,
Лишь где-нибудь бедная мать
Ребенка, при свете лучины зажженной,
Сквозь сон продолжает качать;

Да с жесткой постели поднятый нуждою,
Бездетный и слабый старик
Плетет себе обувь дрожащей рукою
Из свежих размоченных лык.

                По верному замечанию В.И. Ереминой: «Новаторство И.С. Никитина ярко проявилось именно в разработке особого жанра лирики – рассказа в стихах о трагических в своей будничности судьбах тружеников города и деревни. Эпос и лирика начинают разрабатываться им одновременно». По преимуществу своего дарования и направления своей поэзии Иван Никитин  – реалист некрасовской школы, но это не отрицает того неоспоримого факта, что он был самобытным поэтом. Стихи Кольцова и Некрасова были для Никитина высокими образцами поэзии, равно как и творчество Лермонтова, оказавшее сильнейшее влияние на «печальника народного горя» и веющее из самых глубинных недр никитинской натуры и поэзии. Изучая поэзию Никитина, Иван Иванов обратил внимание на то, что в самых задушевных стихах его ощущается влияние лермонтовской лирики. «И если Лермонтов-аристократ так близок нашим сочувствиям, так обаятельна власть его поэзии над всем юношески-благородным и сильным, то Никитин-мещанин, хотя бы его талант и уступал блеском и мощью гению старшего современника –  подлинное воплощение тысяч русских людей, волею «жребия» присужденных к «низкой доле» но личною волей проложивших дорогу жизни новой   средь зла и грязи...». Пройдя жизненный и творческий путь от подражаний Пушкину, Лермонтову, Кольцову и Некрасову к самобытному художественному творчеству, Иван Никитин оставил драгоценное литературное наследие, отличающееся идейно-смысловым, стилистическим и жанровым многообразием, содержа в себе песни и думы, лирические стихи и поэмы, письма и повесть «Дневник семинариста», позволяющие проникнуть как во внутренний мир поэта, так и заглянуть в его историческую эпоху. В советское время в Иване Никитине по преимуществу видели поэта некрасовской школы, в раннем творчестве отдавшего дань религиозно-мистическим настроениям, идиллически-созерцательным описаниям природы, а затем обратившегося к темам народной жизни и ставшего выдающимся продолжателем реалистической традиции русской классической поэзии и литературы, главным заветом которой являлось требование художественной правды. В своих трудах о жизни и творчестве Ивана Никитина С.Н. Прядкин особенно акцентировал внимание на вопросе о влиянии на его поэзию творчества Кольцова, а М. Новикова охарактеризовала Никитина как поэта-гражданина в некрасовском смысле и классического  русского интеллигента-разночинца, одаренного поэтическим талантом. Всякий раз, когда перо Ивана Никитина описывает сцены из деревенской и мещанской жизни, раскрывается его эпический талант, а стихотворения «Ночлег извозчиков», «Ссора», «Жена ямщика», «Упрямый отец», «Купец на пчельнике», «Староста», «Дележ», «Лесник и его внук», «Деревенский бедняк», «Рассказ ямщика» – это настоящие малые пьесы в стихах, раскрывающие драму жизни никитинских героев – ямщиков, бурлаков, мельников, лесников, пахарей, нищих и бобылей. Не случайно Сергей Городецкий указывал на то, что во многих стихах Никитина эпос преобладает над лирикой, а поэт мастерски описывает картины природы и быта, обстановку, одежду, фигуры и лица из мещанской и деревенской среды, а каждое его стихотворение проникнуто гуманистическим пафосом – «во всяком герое Никитин прежде всего видит человека». Взять хотя бы проникновенное стихотворение «Бурлак» с его пронзительными строками – скорбную исповедь русского страдальца, с малых лет жившего в нужде и не раз испытавшего горе – пережившего горестную утрату любимой жены и маленького сына, от страшной тоски подавшегося в бурлаки и ищущего забвения своего горя там, где «волга с шумом бежит и про волю поет на просторе»:

Эх, приятель, и ты, видно, горе видал,
Коли плачешь от песни веселой!
Нет, послушай-ка ты, что вот я испытал,
Так узнаешь о жизни тяжелой!
Девятнадцати лет, после смерти отца,
Я остался один сиротою;
Дочь соседа любила меня, молодца,
Я женился и зажил с женою!
Словно счастье на двор мне она принесла, -
Дай Бог Царство Небесное бедной! –
Уж такая-то, братец, хозяйка была,
Дорожила полушкою медной!
В зимний вечер, бывало, лучину зажжет
И прядет себе, глаз не смыкает;
Петухи пропоют – ну, тогда отдохнет
И приляжет; а чуть рассветает -
Уж она на ногах, поглядишь - побежит
И овцам, и коровам даст корму,
Печь истопит и снова за прялкой сидит
Или что прибирает по дому.
Летом рожь станет жать иль снопы подавать
С земи на воз, - и горя ей мало.
Я, бывало, скажу: «Не пора ль отдыхать?»
- «Ничего, говорит, не устала».
Иногда ей случится обновку купить
Для утехи, так скажет: «Напрасно:
Мы без этого будем друг друга любить,
Что ты тратишься, сокол мой ясный!»
Как в раю с нею жил!.. Да не нам, верно, знать,
Где и как нас кручина застанет1
Улеглася жена в землю навеки спать...
Вспомнишь - жизнь немила тебе станет!
Вся надежа была - словно вылитый в мать,
Темно-русый красавец сынишка.
По складам уж псалтырь было начал читать...
Думал: «Выйдет мой в люди мальчишка!»
Да не то ему Бог на роду написал:
Заболел от чего-то весною, -
Я и бабок к нему, знахарей призывал,
И поил наговорной водою,
Обещался рублевую свечку купить,
Пред иконою в церкви поставить, -
Не услышал Господь... И пришлось положить
Сына в гроб, на кладбище отправить...
Было горько мне, друг, в эти черные дни!
Опустились совсем мои руки!
Стали хлеб убирать, - в поле песни, огни,
А я сохну от горя и скуки!
Снега первого ждал: я продам, мол, вот рожь,
Справлю сани, извозничать буду, -
Вдруг, беда за бедой, - на скотину падеж...
Чай, по гроб этот год не забуду!
Кой-как зиму провел; вижу – честь мне не та:
То на сходке иной посмеется:
«Дескать, всякая вот что ни есть мелкота
Тоже в дело мирское суется!»
То бранят за глаза: «Не с его-де умом
Жить в нужде: видишь, как он ленится;
Нет, по-нашему так: коли быть молодцом,
Не тужи, хоть и горе случится!»
Образумил меня людской смех, разговор:
Видно, бог свою помочь мне подал!
Запросилась душа на широкий простор...
Взял я паспорт; подушное отдал...
И пошел в бурлаки. Разгуляли тоску
Волги-матушки синие волны!..
Коли отдых придет – на крутом бережку
Разведешь огонек в вечер темный,
Из товарищей песню один заведет,
Те подхватят, - и вмиг встрепенешься,
С головы и до ног жар и холод пойдет,
Слезы сдержишь – и сам тут зальешься!
Непогода ль случится и вдруг посетит
Мою душу забытое горе –
Есть разгул молодцу: Волга с шумом бежит
И про волю поет на просторе;
Ретивое забьется, и вспыхнешь огнем!
Осень, холод - не надобна шуба!
Сядешь в лодку – гуляй! Размахнешься веслом,
Силой с бурей помериться любо!
И летишь по волнам, только брызги кругом...
Крикнешь: «Ну, теперь Божия воля!
Коли жить – будем жить, умереть - так умрем!»
И в душе словно не было горя!

                Среди всех русских поэтов нет никого, кто имел бы право именоваться «печальником народного горя» и «певцом народных скорбей» более, чем Иван Никитин, чья жалобная лира с ее рыдающими аккордами навеки запечатлела печальные сцены из крепостнической действительности и горькую крестьянскую долю. Нет ничего удивительного в том, что слова «грусть», «печаль», «тоска» и «горе» – едва ли не самые распространенные в никитинской речи. Когда перечитываешь его пронзительные до слез стихи «За какую ж вину и беду…», «Новая утрата», «Помоги ты мне…», «Горькие слезы», то нельзя не почувствовать никитинской скорби при виде униженных и оскорбленных, нуждающихся и обездоленных, нельзя не изумиться его душевному умению сочувствовать и сопереживать чужим страданиям («чужой бедой я волновался, от слез чужих не спал всю ночь»), не проникнуться его гуманистическим пафосом и нравственными идеалами свободы, правды и любви. В груди Ивана Никитина гнездилась боль, которая разрывала его сердце и исторгала из его страждущих недр звуки скорбных песнопений:

Не спится мне. Окно отворено,
Давно горят небесные светила,
Сияет пруд, в густом саду темно,
Ночь ясная безмолвна, как могила...

Но там – в гробах – наверно, есть покой;
Здесь жизни пир; во тьме кипят желанья,
Во тьме порок идет своей тропой,
Во тьме не спят ни страсти, ни страданья!

И больно мне и страшно за людей,
В ночной тиши мне чудятся их стоны,
И вижу я, как в пламени страстей
И мучатся и плачут миллионы...

И плачу я... Мне думать тяжело,
Что день и ночь, минута и мгновенье
Родят на свет невидимое зло
И новое, тяжелое мученье.

                Возвысившись до мировой скорби – сопереживания страданиям миллионов, Иван Никитин вошел в историю отечественной литературы как певец скорбной судьбы обездоленного человека и выразитель дум, надежд и печалей простого народа. В великолепном по художественному мастерству стихотворении «Нищий», словно навеянном народным фольклором, поэт изобразил тяжелую и горькую крестьянскую долю, создав монументальный эпический образ бедного труженика, работающего ночью и днем, пребывающего в беспросветной нужде, но не впадающего в отчаяние и оплаканного облаками и бурей:

И вечерней и ранней порою
Много старцев, и вдов, и сирот
Под окошками ходит с сумою,
Христа ради на помощь зовет.

Надевает ли сумку неволя.
Неохота ли взяться за труд, -
Тяжела и горька твоя доля,
Бесприютный, оборванный люд!

Не откажут тебе в подаянье,
Не умрешь ты без крова зимой, -
Жаль разумное божье созданье,
Человека в грязи и с сумой!

Но беднее и хуже есть нищий:
Не пойдет он просить под окном,.
Целый век, из одежды да пищи
Он работает ночью и днем.

Спит в лачужке, на грязной соломе,
Богатырь в безысходной беде,
Крепче камня в несносной истоме,
Крепче меди в кровавой нужде.

По смерть зерна он в землю бросает.
По смерть жнет, а нужда продает;
О нем облако слезы роняет.
Про тоску его буря поет.

                В произведениях Ивана Никитина тяжелая и мрачная атмосфера нужды и тоски бедняков настолько художественно сгущается, что поэту удается реалистично изобразить душевное настроение тех страдальцев, что стали равнодушны к смерти – «рад он жить, не прочь в могилу – в темный уголок». Куда не бросишь взор на жизнь простых людей, всюду – проклятая нищета и скорбная доля, драма попранных судеб и несбывшихся надежд на счастье. Как бы вступая в литературное состязание с А.А. Фетом – изысканным русским лириком и ярким представителем «чистого искусства», Иван Никитин, используя ритмику его знаменитого безглагольного стихотворения «Шепот, робкое дыханье…», напишет свое стихотворение «Ночлег в деревне» – пронзительный крик души, до жгучих слез потрясенной безотрадной картиной нищенской и скорбной крестьянской жизни:

Душный воздух, дым лучины,
Под ногами сор,
Сор на лавках, паутины
По углам узор;
Закоптелые полати,
Черствый хлеб, вода,
Кашель пряхи, плач дитяти...
О, нужда, нужда!
Мыкать горе, век трудиться,
Нищим умереть...
Вот где нужно бы учиться
Верить и терпеть!

                В своих стихах Иван Никитин не только глубоко сочувствовал угнетенному народу – долготерпеливому и мечтающему о воле, находящему утешение в тихой молитве и красоте природы, в надежде на лучшие дни, но и воспевал его богатырскую удаль и силу, способность, невзирая на перипетии судьбы, не впадать в отчаяние и возвышаться духом над своей горькой долей. В отечественном литературоведении зачастую рассматривали Никитина как поэта народного горя, утверждая, что его поэзия – песнь о народных скорбях, а не поэзия гнева и печали как у Некрасова. В своей статье «Лирика И.С. Никитина в ракурсе современной лингвопоэтике» современный исследователь Д.А. Романов писал, что «Никитину был чужд пафос социального протеста». Это – глубоко ошибочное воззрение на поэзию Ивана Никитина, в которой была как печаль о народных скорбях, так и гневные ноты социального протеста, не уступающие по своему накалу нравственного возмущения  лермонтовской «Думе» и сильнейшим некрасовским стихам на гражданские и социальные темы – достаточно вспомнить такие мощные никитинские стихотворения как «Тяжкий крест несем мы, братья…» и «Постыдно гибнет наше время!..»:

Постыдно гибнет наше время!..
Наследство дедов и отцов,
Послушно носит наше племя
Оковы тяжкие рабов.

И стоим мы позорной доли!
Мы добровольно терпим зло:
В нас нет ни смелости, ни воли...
На нас проклятие легло!

Мы рабство с молоком всосали,
Сроднились с болью наших ран.
Нет! в нас отцы не воспитали,
Не подготовили граждан.

Не мстить нас матери учили
За цепи сильным палачам –
Увы! бессмысленно водили
За палачей молиться в храм!

Про жизнь свободную не пели
Нам сестры... нет! под гнетом зла
Мысль о свободе с колыбели
Для них неведомой была!

И мы молчим. И гибнет время...
Нас не пугает стыд цепей –
И цепи носит наше племя
И молится за палачей...

                По справедливому суждению Олега Ласунского, «Никитин никогда не взирал на бедствия отчизны глазами холодного наблюдателя. Не оставался он и в роли только безвольного и жалостливого «печальника». В этом мещанине, застенчивом и робком на вид, бушевал скрытый пламень негодования, который подчас прорывался наружу, опаляя сердца читателей своим жаром». В никитинских стихах нет никакой поэтизации покорности и долготерпенья, напротив – там звучит не только плач о судьбе народа, но резкий социальный протест против всякого угнетения. Всем сердцем сострадая всем униженным и оскорбленным, поэт взял на себя роль «заступника народного», с праведным гневом проклиная социальное неравенство и произнеся грозное пророчество:

Падет презренное тиранство,
И цепи с пахарей спадут,
И ты, изнеженное барство,
Возьмешься нехотя за труд.
Не нам – иному поколенью
Отдашь ты бич свой вековой,
И будешь ненавистной тенью,
Пятном в истории родной...
Весь твой разврат и вероломство,
Все козни время обнажит,
И просвещенное потомство
Тебя проклятьем поразит.
Мужик – теперь твоя опора,
Твой вол –  и больше ничего –
Со славой выйдет из позора,
И вновь не купишь ты его.
Уж всходит солнце земледельца!..
Забитый, он на месть не скор;
Но знай: на своего владельца
Давно уж точит он топор...

                В могучих, грозных и торжественных – почти одических по своей тональности строках стихотворения « Падет презренное тиранство…» с невероятной силой выразилось все моральное возмущение Ивана Никитина, его социальный протест и гнев, скопившийся в сердце. Среди всех русских поэтов никто – включая Кольцова и Некрасова – не мог с такой художественной силой, эмоциональной выразительностью и шекспировским драматизмом поведать о сценах из крестьянской жизни – рассказать о житейских драмах простых людей, не впадая в лирическую мелодраму и меланхолическую элегию, описать почти все ежедневные драмы крестьянской жизни на народном языке, вкладывая в стих как народную житейскую мудрость, так и свои личные чувства – свою многодумную и многострадальную душу поэта и народного печальника. В поэзии Ивана Никитина есть стихотворение «Порывы» – это настоящая лирическая исповедь в стихах и строгий суд над самим собой – «мучеником на миг один», готовым сострадать всем скорбящим, но не имеющим силы воли реально помочь им:

Людскую скорбь, вопросы века –
Я знаю все... Как друг и брат,
На скорбный голос человека
Всегда откликнуться я рад.

И только. Многое я вижу,
Но воля у меня слаба,
И всей душой я ненавижу
Себя как подлого раба,

Как я неправду презираю,
Какой я человек прямой,
Покуда жизни не встречаю
Лицом к лицу, - о Боже мой!

И если б в жизнь переходили
Мои слова, - враги мои
Меня давно б благословили
За сердце, полное любви.

Погас порыв мой благородный.
И что же? Тешится над ним
Какой-нибудь глупец холодный
Безумным хохотом своим…

                Как поэт чуткий к чужому горю и обладающий обостренным чувством справедливости, Иван Никитин не мог сказать вслед за А.С. Пушкиным, что «слова поэта – суть его дела». Одним из ключевых понятий в художественном мире Ивана Никитина и его нравственном сознании было понятие «доброго дела».  По свидетельству современников, Никитина неотступно преследовала мысль о «добром деле», не покинувшая его и на смертном одре. Все свои сочинения поэт завещал издать для доброго дела, будучи убежденным, что искусство должно не уводить в волшебный мир грез, а реально изменять мир к лучшему. Сердцу его был дорог деятельный и целеустремленный характер – совестливый и волевой человек, для которого нет пропасти между словом и делом. С нравственным негодованием поэт обрушивался не только на бессердечных богачей, циничных чиновников и расчетливых купцов, но и на каждого народного витию, неспособного реально трудиться на пользу ближнему. С величайшей строгостью Иван Никитин относился как к себе – к своим стихам и своей жизни, так и ко всем остальным поэтам, требуя, чтобы их поэзия была не просто изысканной и прекрасной речью, а огненным глаголом неотразимой правды о мире и человеке, о жизни и смерти, о страданиях и счастье, о душе и природе. В никитинском понимании вся прелесть поэзии в простоте и правде. Вопрошая в одном из своих стихотворений – «Куда бежать от громких слов?», Иван Никитин развенчивал пустое красноречие – когда на словах – «соколиный полет», а на деле – раздумье, лень, робость. Желая видеть реальные плоды поэтического слова, Иван Никитин пережил болезненное разочарование в Некрасове. Из сокровенных глубин сердца поэта вырвались огненные строки:

Обличитель чужого разврата,
Проповедник святой чистоты,
Ты, что камень на падшего брата
Поднимаешь, - сойди с высоты!
Уж не первый в величье суровом,
Враг неправды и лени тупой,
Как гроза, своим огненным словом
Ты царишь над послушной толпой.
Дышит речь твоя жаркой любовью,
Без конца ты готов говорить,
И подумаешь, собственной кровью
Счастье ближнему рад ты купить.
Что ж ты сделал для края родного,
Бескорыстный мудрец-гражданин?
Укажи, где для дела благого
Потерял ты хоть волос один!
Твоя жизнь, как и наша, бесплодна,
Лицемерна, пуста и пошла...
Ты не понял печали народной,
Не оплакал ты горького зла.
Нищий духом и словом богатый,
Понаслышке о всем ты поешь
И бесстыдно похвал ждешь, как платы
За свою всенародную ложь.
Будь ты проклято, праздное слово!
Будь ты проклята, мертвая лень!
Покажись с твоей жизнию новой,
Темноту прогоняющий день!
Перед нами – немые могилы,
Позади – одна горечь потерь...
На тебя, на твои только силы,
Молодежь, вся надежда теперь.
Много поту тобою прольется
И, быть может, в глуши, без следов,
Очистительных жертв принесется
В искупленье отцовских грехов.
Нелегка твоя будет дорога,
Но иди - не погибнет твой труд.
Знамя чести и истины строгой
Только крепкие в бурю несут.
Бесконечное мысли движенье,
Царство разума, правды святой –
Вот прямое твое назначенье,
Добрый подвиг на почве родной!

                С пророческим гневом восклицая – «Будь ты проклято, праздное слово!», Иван Никитин выступал против всякой риторики в поэзии и не терпел празднословия. Молитвой всей его жизни были слова преподобного Ефрема Сирина: «дух празднословия не дай мне». В лице Ивана Никитина находили выразителя нравственных и эстетических, духовных и социальных взглядов и чаяний демократической России, а Б.Я. Бухштаб считал, что «Никитин находит свой путь в стихотворных сценах из жизни крестьянства и городского мещанства, отличающихся точным и богатым знанием этой жизни, пристальной наблюдательностью, верной подачей речи «низших» социальных слоев». Рассматривая Ивана Никитина как крупнейшего и талантливейшего представителя некрасовской школы, Н.Н. Скатов отмечал, что его лучшие произведения самостоятельны и оригинальны в изображении народной жизни, о чем свидетельствует его стихотворение крестьянка – повесть о скорбной доле сельской женщины:

Ох, много, мои матушки,
И слез я пролила,
И знала горя горького,
И нужд перенесла!
Тут Бог послал безвременье –
Овин у нас сгорел,
Тут, эдак через полгода!
Вдруг муж мой заболел.
Пора была рабочая –
И кинуть жаль его,
И в поле-то не y6paно,
Как надо, ничего,
А там детишки малые, -
Хлопочешь день-деньской,
Разломит все суставчики
Ночною-то порой.
Раз в поле я работаю –
Жара, терпеть невмочь,
Напиться-то мне нечего...
Пока настала ночь,
Уж так я утомилася –
Не подыму руки.
Щемит мое сердечушко
И ноет от тоски.
Ох, ну-ка, мол, проведаю
Больного я пойду;
Пришла, а он, касатик мой,
Уж мечется в бреду.
Теленок был на привязи –
Покромку оборвал
И всю солому кой-куда
В избе поразбрыкал.
Сынишка перепуганный
Сидит, кричит в углу,
А дочь грудная ползает
И плачет на полу.
Я на нее как глянула –
Едва не обмерла!
Взяла бедняжку на руки
Да к мужу подошла.
«Васильевич! Васильевич!
Опомнись, мол, на час.
Уж на кого, родименький.
Ты покидаешь нас?»
Он застонал, голубчик мой
Рукой вот так махнул,
Сказал: «На волю Божию» -
Да навек и уснул.
Осталася с детишками
Одна я одиной...
Покрылся без хозяина
Широкий двор травой.
Пришла зима с морозами –
А я без дров сижу.
Не знаю себе отдыха,
Горюю и тужу.
Тут дети просят хлебушка,
Покою не дают,
Там лошади голодные
Стоят и корму ждут;
То надо печь соломою
Топить и щи варить;
То за водою на реку
С ведерками сходить;
То снег самой откидывать
Лопатой от ворот, -
Денек-ат как помаешься,
Еда на ум нейдет.
Детишки, мои ягодки,
Сиротками глядят,
Общипаны, оборваны,
Худеют да болят.
Смотрю на них и думаю:
«Уж чем их я вскормлю?»
И думу свою крепкую
И сплю-то не засплю...
Вдруг за меня посватался
Зажиточный мужик;
Такой, Господь с ним, взбалмошный,
Причудливый старик,
Всегда с женою ссорился,
А бабу грех корить –
Она была разумная,
Умела домом жить.
И был он мне не по сердцу,
А вышла за него;
Теперь глаза и колет мне
Семья-то вся его:
«Что вот-де навязалася
Какая-то с детьми,
Сама родила, нянчила,
Сама их и корми!»
Да благо, что сиротки-то
Пригреты у меня,
А о себе-то, матушки,
Уж не забочусь я.

                По силе и масштабу своего таланта Иван Никитин не уступает Кольцову и Некрасову, он – своеобразный и яркий поэт-бытописатель крестьянской жизни, умеющий переплавлять думы и чаяния своего сердца, опечаленного страданиями человеческими, в незабываемые стихи. При всем обилии исследовательской литературы о жизни и творчестве Ивана Никитина и всей верности суждений о ключевых мотивах, гражданских, нравственных и духовных смыслах и отличительных чертах его литературного творчества нельзя не заметить их односторонний характер – самобытная творческая личность поэта со всей полнозвучностью – художественной и идейно-смысловой полифонией его поэзии – не вмещается в узкие рамки характеристик «поэт-реалист», «представитель «некрасовской школы», «певец народного горя», «выразитель дум и надежд разночинной интеллигенции». Нет ничего удивительного в том, что Лев Толстой пророчески заметил в свое время: «Никитин еще не оценен в достаточной мере. Его оценка в будущем, и с течением времени его будут ценить все более и более». Схожую мысль высказывал Ф.Е. Савицкий в своем биографическом очерке: «произведения Никитина и до сих пор не нашли себе надлежащей оценки; но поэтические достоинства их признаны уже несомненно, и некоторые из его стихотворений по справедливости поставлены в один ряд с лучшими произведениями нашей литературы». Будучи представителем некрасовской школы, Иван Никитин был самобытным поэтом, а многие его стихи религиозно-философского содержания не вписываются в канон некрасовского направления, но сознательное желание поставить поэзию на борьбу за благо народа – роднит его с некрасовским пониманием основных задач искусства. Вершиной творчества Ивана Никитина как бытописателя народной жизни стала его поэма «Кулак», написана в духе традиций натуральной школы с ее социально-психологическим реализмом, с ее изображением народного быта и яркими сценами из городской жизни, обращение к теме «маленького человека» и окружающей его социальной среды. Как точно подметил Олег Ласунский, «не много знает история отечественной словесности произведений, которые могли бы соперничать с никитинской поэмой по силе выраженного в ней гуманистического пафоса. Это – задушевное детище никитинской фантазии и вместе с тем поэтическая трансформация собственного житейского опыта. Не случайно в цепь событий, развертывающихся в произведении, то и дело внедряется взволнованный голос автора…». Для того, чтобы понять историко-литературное значение поэмы «Кулак», навеянной как изучением Иваном Никитиным творчества Пушкина, Гоголя и Островского, так и его непосредственным наблюдением за действительностью, нужно с одной стороны, признать связь его поэмы с традициями пушкинского и гоголевского реализма, а с другой – подлинное новаторство в изображении в эпическом жанре характеров и судеб простых людей – кулака Карпа Лукича и его жены Арины, их дочери Саши, столяра Василия и купца Тараканова.  По словам академика Я.К. Грота, в то время «в русской поэзии давно не было такого замечательного явления, как новая поэма Никитина», в которой «множество ярких и разнообразных картин русского быта, столь удачных, что это произведение в полном смысле заслуживает название народного», оно отличается живостью диалогов и рассказа, который «удивительно ловко воспроизводит иногда пушкинские приемы». Поэма «Кулак» – самое крупное произведение Ивана Никитина она написана с эпическим размахом и охватывает жизнь различных слоев провинциального города – мещан и купцов, преподавателей семинарии и ремесленников, правдиво изображая их нравы и жизнь являясь вершиной художественного мастерства поэта, усвоившего приемы пушкинского творчества:

День гаснет. Облаков громада
Покрыта краской золотой;
От луга влажною струей
Плывет душистая прохлада;
Над алым озером тростник
Сквозной оградою поник.
Порой куда-то пронесется
Со свистом стая куликов,
И снова тишь. В тени кустов
Рыбачий челн не покачнется.
Вдоль гати тянется обоз;
Скрипят колеса. За волами
Шагают чумаки с кнутами;
Кипит народом перевоз.
Паром отчалили лениво,
Ушами лошади пугливо
Прядут; рабочие кричат,
И плещет по воде канат.
Шлагбаум, с образом часовня,
Избушки, бани, колокольня
С крестом и галкой на кресте,
И на прибрежной высоте
Плетни, поникнувшие ивы -
Все опрокинуто в реке.
Белеют мойки вдалеке,
Луками выгнулись заливы;
А там - кусты, деревня, нивы
Да чуть приметный сквозь туман
Средь поля чистого курган.
Тому давно, в глуши суровой,
Шумел тут грозно лес дубовый,
С пустынным ветром речи вел,
И плавал в облаках орел;
Синела степь безгранной далью,
И, притаясь за вал с пищалью,
Зажечь готовый свой маяк,
Татар выглядывал казак.
Но вдруг все жизнью закипело,
В лесу железо зазвенело -
И падал дуб; он отжил век...
И вместо зверя человек
В пустыне воцарился смело.
Проснулись воды, и росли,
Гроза Азова, корабли.
Те дни прошли. Уединенно
Теперь под кровлей обновленной
Стоит на острове нагом
Безмолвный прадедовский дом,
Цейхгауз старый. Тихи воды.
Где был Петра приют простой,
Купец усердною рукой
Один почтил былые годы -
Часовню выстроил и в ней
Затеплил набожно елей.
Но город вырос. В изголовье
Он положил полей приволье,
Плечами горы придавил,
Болота камнями покрыл.
Одно пятно: в семье громадной
Высоко поднятых домов,
Как нищие в толпе нарядной,
Торчат избенки бедняков;
В дырявых шапках, с костылями,
Они ползут по крутизнам
И смотрят тусклыми очами
На богачей по сторонам;
Того и жди - гроза подует,
И полетят они в овраг...
Таков домишко, где горюет
С женой и дочерью кулак:
На крыше старые заплаты,
Приют крикливых воробьев,
Карниз обрушиться готов;
Стена крива; забор дощатый
Подперт осиновым колом;
Двор тесный смотрит пустырем;
Растет трава вокруг крылечка;
Но сад... В сад после завернем;
Теперь мы в горенку войдем.
Она светла. Икона, печка,
С посудой шкаф, сосновый стол,
Скамейка, красный стул без спинки,
Комод пузатый под замком -
Все старина, зато соринки
Тут не заметишь ни на чем.

                В поэме «Кулак» глубокий и многогранный талант Ивана Никитина расцвел как в мастерском изображении картин природы  и русского быта,  а его стих  поражает пушкинской легкостью и звучностью, хотя слабостью поэмы является ее растянутость. По справедливому суждению A.C. Суворина между поэмой и прежними стихами Никитина «лежит почти целая бездна. Тут и стих ярче, и взгляд на жизнь шире, и характер главного действующего лица, мещанина, весь свой век пробивающегося плутнями, нарисован крупными чертами; растянутость, прозаичность и ненужность некоторых сцен ослабляют общее впечатление, но частности поэмы, верно схваченные бытовые картины, переданные иногда сжатым, сильным языком, и одушевляющая поэму гуманная мысль мирит читателя с ее недостатками». Как поэт-бытописатель Иван Никитин всегда был тонким наблюдателем жизни, отсюда – этнографически-исторический колорит его поэмы «Кулак» с целой галерей героев провинциального города и обыденного уклада его жизни. Сергей Городецкий верно полагал, что поэма «Кулак» «в своем роде является произведением единственным, настолько оригинальна в русском стихотворстве ее тема и настолько высоко социальное значение гуманистического в духе всепрощения рассказа о самом раннем, может быть, типе городского мелкого мещанства. Если же прибавить сюда, что в намерение Никитина входило дать галерею типов: и беспечного помещика Долбина, и плута-подрядчика из служилых людей Скобеева, и скупого святоши купца Пучкова, профессора-взяточника Зорова, и доброхотных деятелей провинциалов, священника и дьякона, и скопидома-лавочника Тараканова, чуть ли не новые «Мертвые души» написать, и если принять во внимание, что намерение это выполнено именно так, как надо было ожидать, общем недостаточно стройно, а по отдельным картинам, с точки зрения реалистического письма блестяще, то значение поэмы «Кулак» предстанет во всю свою крупную величину, и это произведение займет свое место в ряду великих опытов русского эпоса... Одной из сильных сторон поэмы «Кулак» является ее драматизм... Вдумчивость автора ни разу не дает сатире стать угловатой, а глубокая проникновенность взглядом, выраженным в эпиграфе из Шекспира: «все благо и прекрасно на земле, когда живет в своем определеньи», особенно усиливает оттенок высокой печали». Когда читаешь поэму «Кулак», то сразу бросается в глаза ее полифоничность – многоголосие: речь Лукича груба и отрывиста, полна торговой лексики и фразеологии, речь его жены Арины – нетороплива, плавная и ласкова – «вишь, родной», «ноченька», «соловьюшек», речь Тараканова – напыщенна и вычурна, речь Саши – грустна и сердечна, кроме того поэт ввел в поэму народную речь, пословицы и поговорки. В поэме Ивана Никитина «Кулак» есть чудные описания природы и реалистически-неприглядное изображение русского быта, власти нужды и тяжести социального гнета, бесправия женщин и страсти к стяжательству, она содержит потрясающие по своему драматизму сцены из самой жизни:

Арине сердце предвещало,
Что пьян и грозен муж придет;
Чуть раздавался скрип ворот,
В озноб и жар ее кидало.
Свеча горела. За чулком
Грустила Саша под окном.
Заботам чужд, как уголь, черный,
Не унывал лишь кот проворный:
Клубком старушки на полу
Играл он весело в углу.
«Иду!.. – раздался на крылечке
Знакомый крик. – Огня подать!»
И Саша бросилася к свечке,
Отца готовая встречать.
Дверь распахнулась - он явился:
Лоб сморщен, дыбом волоса,
Дырявый галстук набок сбился,
И кровью налиты глаза.
«Без картуза!» - всплеснув руками,
Старушка молвила.
«Молчать!
Я дам вам дружбу с столярами!
Тсс!.. Смирно!.. рта не разевать!..».

                По слову Галины Черешневой, «правдиво и с глубокой скорбью за человека описана Никитиным тяжелая и унизительная жизнь «кулака» - перекупщика, мелкого торгаша. Поэт раскрыл власть нужды, тяжесть семейно-бытовых отношений, трагизм бесправия женщины». Основная тема поэмы «Кулак» – тема судьбы и характера «маленького человека», исковерканного и забитого – тема, волновавшая многих русских писателей – взять хотя бы изобразивших жизненную драму мелкого чиновника Гоголя с его повесть «Шинель» и Достоевского с его произведением «Бедные люди». В своей поэме «Кулак» Никитин вывел новое лицо в русскую литературу – «маленького человека» из мещанской среды, кулака – мелкого базарного перепродавца, который подчас обмерит и обвесит, который жертвует всем во имя материальной выгоды:

Лукич на ярмарке с рассвета;
Успел уж выпить, закусить,
Купить два старых пистолета
И с барышом кому-то сбыть.
Теперь он с бабою хлопочет,
Руками уперся в бока,
Лицо горит, чуть не соскочит
Картуз с затылка, - речь бойка.
«Ты вот что, умная молодка,
По сторонам-то не смотри,
Твой холст, к примеру, не находка...
Почем аршин-то? – говори».
- «По гривне, я тебе сказала;
Вон и другие так берут».
- «Не ври! куда ты указала!
Там по три гроша отдают!»
- «И, що ты! аль я одурела!
Поди-ко цену объявил!
Купец четыре мне сулил,
Да я отдать не захотела...
Вон он стоит...»
- «Ха-ха! ну так!;
Отдай! и ты не догадалась!
Эх, дура! с кулаком связалась!
Ведь он обмеряет! кулак!
А я на совесть покупаю...
Эй, голова! почем пенька?» -
Остановивши мужика,
Он закричал.
«Спасибо! знаю!..»
«Должно, наш брат учил тебя!» -
Лукич подумал про себя
И снова с бабою заспорил,
Голубушкою называл,
Раз десять к черту посылал
И напоследок урезонил…»

                С похвалой отозвавшись на новую и оригинальную поэму «Кулак», Добролюбов указал на ее социальную значимость и художественную выразительность, «живую наблюдательность», «много живых, энергически выраженных стихов», отметив, что ее идейно-смысловое содержание раскрыто «в ряде сцен и изображений, показывающих, с одной стороны, обстоятельное знание того быта, который он описывает, а с другой – ясное понимание того характера, который сделал он героем своей поэмы». Обратив внимание на идейную и социальную направленность поэму «Кулак», Добролюбов верно отметил о ее главное герое Карпе Лукиче – «маленьком человеке», униженном окружающим миром и вымещающем свои негативные чувства на близких, став деспотом в подвластной ему семейной жизни, ищущем только выгоды: «Жизнь сделала свое дело, она наложила на него тяжелую печать общей безнравственности той среды, в которой ему суждено было вырасти, и воля кулака обессилела к добру». Лукич – собирательный персонаж и типичная фигура мещанской среды, но в то же время он обладает яркой индивидуальностью – это пронырливый человек, не умеющий трудиться и живущий обманом, готовый пойти на любую низость по имя выгоды, самодур и деспот в семье, но временами в нем просыпается совесть и он признается себе: «А крал без совести и страха! Ох, горе, горе! Ведь метла годится в дело! Что же я-то? Что я-то сделал, кроме зла?». С глубокой скорбью и тонким психологизмом в реалистической манере изображая скверную натуру и неприглядную жизнь Лукича, Иван Никитин несколькими штрихами дает понять, что Лукич мог быть иным человеком. Стоя с топором в руке Лукич с грустью смотрит на старую иву – ему жалко рубить любимое дерево, посаженное его покойным отцом. Обруганный на базаре и не заработавший ни одной копейки, Лукич идет под проливным дождем, встречает группу арестантов и, не задумываясь, отдает им последний грош. С печалью стоя над бездыханным телом своей умершей жены Арины, он осознает свое нравственное падение и ищет оправдания своей жизни – хотя бы одного доброго поступка, вспоминая как когда-то в молодости спас утопающего:

Вот свечи... гроб... где это взято?
Крестьянин, мужичок-бедняк
На пашне потом обливался
И продал рожь... а я, кулак,
Я, пьяница, не побоялся,
Не постыдился никого,
Как вор бессовестный, обмерил,
Ограбил, осмеял его –
И смертной клятвою уверил,
Что я не плут!.. Все терпит Бог!..
Вот зять, как нищему, помог...
В глазах мутилось, сердце ныло, -
Я в пояс кланялся, просил!..
А ведь и я добро любил,
Оно ведь дорого мне было!
И смел и молод, помню, раз
В грозу и непогодь весною
Я утопающего спас.
Когда он с мокрой головою.
Нагой, на берегу лежал,
Открыл глаза, пошевелился
И крепко руку мне пожал, -
Я, как ребенок, зарыдал
И радостно перекрестился!
И все пропало! Все забыл!..
И голову он опустил,
И, задушить его готова,
Вся мерзость прожитая снова
С укором грозным перед ним
Стояла призраком немым.
Бедняк, бедняк! Печальной доли
Тебя урок не вразумил!
Своих цепей ты не разбил.
Послушный раб бессильной воли!
Ты понимал, что честный труд
И путь иной тебе возможен,
Что ты, добра живой сосуд
Не совершенно уничтожен;
Ты плакал и на помощь звал...
Подхваченный нужды волнами,
В последний раз взмахнул руками –
И в грязном омуте пропал.

                В изображении Ивана Никитина, Лукич – это «жертва зла и нищеты»: не снимая нравственной ответственности за бесчестные поступки со своего героя, поэт выявляет то тлетворное и губительное влияние, которое оказала на его душу социальная среда:

Быть может, с детства взятый в руки
Разумной матерью, отцом,
Лукич избег бы жалкой муки –
Как ныне, не был кулаком.
Велик, кто взрос среди порока,
Невежества и нищеты
И остается без упрека
Жрецом добра и правоты;
Кто видит горе, знает голод,
Усталый, чахнет за трудом
И, крепкой волей вечно молод,
Всегда идет прямым путем!
Но пусть, как мученик сквозь пламень,
Прошел ты, полный чистоты,
Остановись, поднявши камень
На жертву зла и нищеты!
Корою грубою закрытый,
Быть может, в грязной нищете
Добра зародыш неразвитый
Горит, как свечка в темноте!
Быть может, жертве заблужденья
Доступны редкие мгновенья,
Когда казнит она свой век
И плачет, сердце надрывая,
Как плакал перед дверью рая
Впервые падший человек!

                Вся грубость и деспотичность Лукича в семье, его черствость и страсть к наживе проистекают из его тяжелой жизни – натерпевшись нужды, он стал видеть залог счастья в богатстве, попирая робкие надежды дочери Саши на счастливую семейную жизнь с бедным столяром Василием и отдавая ее в жены за циничного, но состоятельного купца Тараканова. Желая лучшей доли и искренне веря, что брак Саши с Таракановым спасет всю семью от нужды, Лукич доходит до крайнего деспотизма в своей «отцовской воле» и губит свою дочь. Одной из главных тем поэмы «Кулак» является тема тяжелого и бесправного положения женщин, которой были посвящены многие стихи Никитина – взять хотя бы его стихотворения «Упрямый отец», «Порча» и «Три встречи». Женские образы в поэме обаятельны и возвышенны – жена Лукича Арина и их дочь Саша изображены поэтом с несомненным сочувствием. Старушка Арина – добрая и мягкая по нраву женщина, чуткая к красоте природы – соловьиному пенью, она беспредельно любит свою дочь и понимает муки своего мужа – любит и прощает его, но при всех положительных чертах, будучи до крайности забитой своим мужем и покорной его воле, она не в силах перечить ему. С глубоким сочувствием и нежной любовью Иван Никитин изобразил Сашу – добрую девушку с поэтичной натурой, испытавшую на себе социальный гнет и вынужденную выйти за купца Тараканова по произволу своего отца, но не страшащуюся бросить вызов в лицо своему мужу и выразить ему свое презрение. Если в ранней редакции поэмы образ Саши был приземленным – она быстро забыла своего бедного столяра Василия ради мещанского счастья, сделавшись бездушной эгоисткой, которую не трогает ни смерть матери, ни горе отца, то в окончательной редакции поэмы Саша хоть и выходит замуж за богатого купца Тараканова по принуждению отца, но остается сострадательной и совестливой, она не может забыть своего любимого, заболевает смертельным недугом и чахнет в мире торгашества и тьмы. Самым омерзительным персонажем поэмы «Кулак» является циничный и расчетливый купец Тараканов – это жадный и бессердечный человек с мелкой торгашеской душой, чья бездушность раскрывается в сцене, когда он отказывается дать деньги Лукичу на похороны его жены, а после ссоры с Сашей дает ее отцу жалкие гроши с подобающими наставлениями: «А вам пора за ум приняться! – прибавил зять: -  Вы наш родной, не с поля вихорь, не чужой, а с пьяным нечего мне знаться!». В отличие от бездушного и богатого купца Тараканова, положительным героем и необыкновенно обаятельной личностью выступает бедный столяр Василий – красавец и силач, глубоко любивший Сашу и с добрыми чувствами относившийся к ее отцу – Лукичу, погубившему их счастье. В образе честного и трудолюбивого Василия Иван Никитин изобразил возвышенный тип русского труженика с его великодушием, добротой и благородством, умением любить и прощать, что великолепно выражено в сцене последней встречи Василия и Лукича – столяр утешает избитого кулака, не упрекая его в поруганной любви, а предлагая свою бескорыстную помощь:

- «Слышь, Карп Лукич! Ты не сердися...
Вот деньги есть... Не откажися,
Возьми на праздник. Видит бог,
Даю из дружества. Ведь хуже
Обманывать, дрожать на стуже...
Возьми, пожалуйста, сосед!
Ну, хоть взаем... как знаешь!"
- «Нет!
Я виноват перед тобою:
Ты с Сашей рос...»
- «Оставь! пустяк!
Угодно было Богу так...
Возьми! Ты, слышь, не спорь со мною:
В карман насильно положу,
Вот на!.. и руки подержу».
- «Покинь! Мне стыдно!»
- «Знаю, знаю!
А ты не вынимай назад:
Я что родному помогаю,
Не то что, значит... чем богат!
Утри-ко лучше кровь полою,
Неловко... Стой! Господь с тобою!
Ты плачешь?»
- «Ничего, пройдет.
Я так. Озяб... вода течет...
Сегодня в воровстве поймали,
Прибили... милостыню дали...
А дочь... Проклятый зять! Прощай!»
- «Да брось его! не поминай!
Вот завтра праздник, дел-то мало,
Ты завернешь в мой уголок,
Мы потолкуем, как бывало,
Ну да! Присядем за пирог...
Ты просто приходи к обеду:
Равно!» И старому соседу
Он руку дружески пожал,
И на прощанье шапку снял…

                Не помня зла, Василий заступился за Карпа Лукича в тот момент, когда разъяренная толпа набросилась на него, а затем помог ему деньгами. В конце поэмы, похоронив жену – Арину, и понимая, что погубил свою дочь – Сашу, потрясенный благородством Василия и с горечью вглядываясь в свою неприглядную жизнь, Лукич осознает свою вину и испытывает горькие душевные муки. Вся сила художественного реализма Ивана Никитина выразилась в изображении страшной судьбы кулака – в «обычной трагедии» «маленького человека», испытавшего нужду и унижения, очерствевшего сердцем и впавшего во власть жалких страстей, в моральной скорби за поруганную жизнь Лукича:

Прощай, Лукич! Не раз с тобою,
Когда мой дом объят был сном,
Сидел я, грустный, за столом,
Под гнетом дум, ночной порою!
И мне по твоему пути
Пришлось бы, может быть, идти,
Но я избрал иную долю...
Как узник, я рвался на волю,
Упрямо цепи разбивал!
Я света, воздуха желал!
В моей тюрьме мне было тесно!
Ни сил, ни жизни молодой
Я не жалел в борьбе с судьбой!
Во благо ль? Небесам известно...
Но блага я просил у них!
Не ради шутки, не от скуки
Я, как умел, слагал мой стих, -
Я воплощал боль сердца в звуки!
Моей душе была близка
Вся грязь и бедность кулака!
Мой брат! никто не содрогнется,
Теперь взглянувши на тебя!
Пройдет, быть может, посмеется,
Потеху пошлую любя...
Ты сгиб. Но велика ль утрата?
Вас много! Тысячи кругом,
Как ты, погибли под ярмом
Нужды, невежества, разврата!
Придет ли наконец пора,
Когда блеснут лучи рассвета;
Когда зародыши добра
На почве, солнцем разогретой,
Взойдут, созреют в свой черед
И принесут сторичный плод;
Когда минет проказа века
И воцарится честный труд;
Когда увидим человека –
Добра божественный сосуд?..

                Долгое время Иван Никитин трудился над написанием поэмы «Тарас» – широкого повествовательного полотна, главным героем которого был представитель простого народа – молодой крестьянин, «человек сохи» с незаурядной индивидуальностью,  горечей любовью к труду, светлой душой, огромной физической силой и поиском счастья. Образ Тараса волновал творческое воображение Никитина на протяжении многих лет, а его характерные черты прослеживаются в уже таких никитинских стихотворениях как «Бурлак», «Бобыль» и «Деревенский бедняк». По своей стилистике поэма «Тарас» написана на стыке романтизма и реализма – создавая сказание о странствующем мужике-правдоискателе, Иван Никитин наделил своего героя романтическими чертами сильной и волевой личности, истоки которых следует искать не только во влиянии поэзии Лермонтова, но и в фольклоре и русских народных песнях. Тарас чувствует в себе силу целую гору с места сдвинуть, но жалуется на брань отца и однообразный труд в поле, высказывая желание податься на Дон в степь или на Волгу в бурлаки. Надеясь осуществить свою мечту о счастье, Тарас покидает родное село и в поисках желанной доли отправляется в странствие. Донские земли – край изобилия, поразивший Тараса обилием хлеба: «Куда ни глянь – под хлебом берег гнется». «Недаром Русь кормилицей зовется и почивает на полях», «Вот где разгул! Вот милая сторонка!». Но пробыв три года на Дону, Тарас так и не нашел счастья – угрюмый и печальный, он отправляется на Волгу «искать счастья и добра». В поисках вольной жизни, веря, что труд спасает от горя и нищеты, Тарас трудится в поте лица – не зная отдыха, ни слыша ласкового слова, но он так и не заработал средств, чтоб жить безбедно и не испытывать нужды:

Так много нужд! Он пролил столько пота,
Казны так мало накопил...
Куда ж идти? Опять нужна работа,
Опять нужна растрата сил!

И будешь сыт... Так до сырой могилы
Трудись, трудись... но жить когда?
К чему казна, когда растратишь силы.
И надорвешься от труда?

А радости? иль нет их в темной доле,
В суровой доле мужика?
Иль кем он проклят, проливая в поле
Кровавый пот из-за куска?..

                Неустанно трудясь и не жалея своих молодецких сил, Тарас мучился думами о том, что вся жизнь человека проходит в нужде и беспрестанных трудах до самой смерти, а счастье и вольная жизнь так и остаются несбыточной мечтой. Литературные критики упрекали поэму «Тарас» в том, что ее стих тяжел и незвучен, но целью Никитина было не создание звучного и мелодичного стиха, а изображение характера и судьбы молодого русского крестьянина, ищущего счастливой доли и не страшащегося труда, изливающего тоску и сердечную боль в грустных песнях и задающегося вопросом о том, почему наш мир устроен так несправедливо. В лице Тараса Никитин видел выражение лучших черт русского народного характера, ищущего правды и справедливости, достойного лучшей участи, чем беспросветное существования в постоянной нужде и неустанных трудах. Не найдя желанной доли ни среди донских косарей, ни среди бурлаков, Тарас погибает на высшем взлете своего могучего духа – он гибнет, пытаясь спасти своего тонущего в бурю товарища:

«Сюда, ребята! Плотник утопает!» -
На барке голос раздался.
И по доскам толпа перебегает
На барку. «Эк он сорвался!»

- «Да где?» - «Вот тут. Ну, долго ль оступиться,
- «Вот горе; ветер-то велик!»
- «Плыви скорей!» - «Ништо, плыви топиться!
- «Спасите!» - разносился крик.

И голова мелькала над волнами.
Тарас уж бросился в реку
И во всю мочь размахивал руками.
- «Держись! - кричал он бедняку. –

Ко мне держись!» Но громкого призыва
Товарищ слышать уж не мог –
И погрузился в волны молчаливо...
Тарас нырнул. Уж он продрог

И был далеко. Глухо раздавался
И шум воды, и ветра вой;
Пловец из синей глуби показался
И вновь исчез... Немой толпой

Стоял народ с надеждою несмелой.
И вынырнул Тарас из волн.
Глядят – за ним еще всплывает тело...
И разом грянуло: «Спасен!»

И шапками в восторге замахала
Толпа, забывшая свой страх.
А буря выла. Чайки пропадали.
Как точки, в темных облаках.

Устал пловец. Измученный волнами,
Едва плывет. Они бегут
Все в белой пене, дружными рядами,
И все растут, и все растут.

Хотел он крикнуть – замерло дыханье.
И в воздухе рукой потряс,
Как будто жизни посылал прощанье,
И крикнул – и пропал из глаз...

                Жизнь и творчество Ивана Никитина, столь остро принимавшего к сердцу общественные вопросы, проявлявшего живой интерес к народной жизни и неустанно занимавшегося самообразованием,  –  это яркий пример служения искусству и народу. Можно согласиться с мыслью Галины Черешневой, гласящей, что «И.С. Никитин являл собой тип творческой, вдохновенно-поэтической личности; его мировоззрение, этические и эстетические взгляды при всем своем индивидуальном своеобразии соответствовали традициям русской классической литературы XIX века. Умение найти свой путь в искусстве, преодолеть темноту и трагизм жизни, потребность постоянного самообразования – все это характеризует поэта как человека с пытливым умом, с огромным талантом, постоянными творческими исканиями и взлетами художественных обретений». Для того, чтобы понять творчество Ивана Никитина и верно оценить его значение в судьбах русской поэзии и литературы нужно вникнуть в его эстетические и духовные искания, понять его душу и внутренний мир поэта, вникнуть в загадку его творческой самобытности, изучать его литературное наследие без идеологических штампов и предубеждений – во всей его жизнетворческой целокупности и во всех тончайших нюансах. Надо сказать, что попытки понять «новое слово» Ивана Никитина и уловить уникальные черты его поэзии, отличающие поэта от иных «певцов народного горя» предпринимались уже в дореволюционное время. В своем очерке, написанном на сорокалетие со дня кончины поэта, Владимир Шулятиков отмечал, что «Никитин был очень оригинальной литературной величиной, был определенным выразителем дум, чувств и настроений общественной группы, начавшей выступать на историческую авансцену в «николаевскую эпоху». Он принадлежал к числу пионеров разночинской интеллигенции. Он был интеллигентом, воспитанным в среде мелкого мещанства, всю жизнь прикованным к ней крепкими узами, но духовно отчужденным от нее. Он яснее, чем его великий предшественник Кольцов, заговорил о стремлениях «одинокой души» разночинца. В его произведениях индивидуальный облик «нового» интеллигента вырисовался рельефнее». Скорбные раздумья русского интеллигента-разночинца и горькие упреки, обращенные к своему поколению, забывшему «высокие стремленья» и тратящего «попусту избыток чувств», Иван Никитин выразил в патетико-обличительных строках своего стихотворения «Наскучив роскошью блистательных забав…», являющегося не только поэтическим откликом на печальные реалии своего века – «николаевской эпохи», но и на стихотворение Лермонтова «Дума»:

Наскучив роскошью блистательных забав,
Забыв высокие стремленья
И пресыщение до времени узнав,
Стареет наше поколенье.
Стал недоверчивей угрюмый человек;
Святого чуждый назначенья,
Оканчивает он однообразный век
В глубокой мгле предубежденья.
Ему не принесло прекрасного плода
Порока и добра познанье,
И на челе его осталось навсегда
Бессильной гордости сознанье;
Свое ничтожество не хочет он понять
И юных сил не развивает,
Забытой старине стыдится подражать
И нового не создавает.
Слабея медленно под бременем борьбы
С действительностию суровой,
Он смутно прожил всю слепую нить судьбы,
Влачит сомнения оковы,
И в жалких хлопотах, в заботах мелочных,
В тревоге жизни ежедневной
Он тратит попусту избыток чувств святых,
Минуты мысли вдохновенной.
Не зная, где найти страданию исход
Или вопросам объясненье,
Печальных перемен он равнодушно ждет,
Не требуя успокоенья;
Во всех явлениях всегда одно и то ж
Предузнавает он, унылый,
И сон хладеющей души его похож
На мир безжизненной могилы.

                Вникая в ключевые темы, смыслы и образы никитинской лирики, В.В. Кожинов писал, что «Никитин традиционно предстает в нашем сознании в трех резко выраженных обликах»: «народный поэт», автор «гражданских стихов» и «интимный лирик». Но в действительности диапазон поэзии Ивана Никитина и масштаб его личности – гораздо шире, ведь как самобытный поэт он был не только певцом народного горя и печальником о всех нуждающихся и страждущих, но и поэтом-мыслителем, задумывающимся о смысле жизни, о страданиях и счастье, о смерти и вечности; он был зорким бытописателем крестьянской жизни и мастером русского поэтического пейзажа, восторженно относящимся к природе и видевшим в ее великолепии – храм живого Бога; он был пламенным патриотом и обличителем сословно-крепостнической действительности, выразителем дум и надежд лучших представителей разночинной интеллигенции и глубоко религиозным поэтом-молитвенником. Поэзия Ивана Никитина наполнена не только социальными драмами в стихах и широкими эпическими полотнами как поэмы «Кулак» и «Тарас», но и чудесными картинами русской природы, и лирическими стихами, передающими внутренний мир человека – сокровенный мир душевных переживаний. В полифоничной и многогранной поэзии Никитина есть стихотворения патриотические – «Русь», «Юг и Север», «Войны за веру»; религиозно-философские – «Когда один, в минуты размышленья...», «Еще один потухший день...», «Вечность», «Кладбище», «Присутствие непостижимой силы...», «Монастырь», «Жизнь и смерть», «Успокоение», «С тех пор, как мир наш необъятный...», «Новый Завет», «Сладость молитвы»; стихи, изображающие сцены из народной жизни – «Тайное горе», «Жена ямщика», «Упрямый отец», «Бурлак», «Ночлег извозчиков», «Ссора», «Неудачная присуха», «Купец на пчельнике»; стихи, запечатлевшие картины природы –  «Лес», «Ночь на берегу моря», «На западе солнце пылает...», «Степная дорога», «Вечер после дождя». По проницательному замечанию Ивана Бунина, Никитин неподражаемо изображал не только народный быт, но и пейзажи природы: «В словах его, передающих ее картины, была та неуловимая художественная точность и свобода, та даже расстановка слов, тот выбор их, которыми руководствуется невольно только художник, знающий природу всем существом своим… Красота ранней зари передавалась им так, что все стихотворение было как бы напоено ее росами, крепкой утренней свежестью, всеми запахами мокрых камышей, холодком дымящейся алой реки, горячим блеском солнца... и вместе с стихотворением звенела веселым кличем:

Не боли ты, душа, отдохни от забот, -
Здравствуй, солнце да утро веселое!

                Вечер, летний вечер в поле... как дышит им каждое стихотворение поэта!

В чистом попе тень шагает...
Песня из леса несется,
Лист зеленый задевает,
Желтый колос окликает,
За курганом отдается.

За курганом, за холмами
Дым-туман стоит над нивой,
Свет мигает полосами,
Зорька тучек рукавами
Закрывается стыдливо.
Рожь да лес, зари сиянье, -
Дума, Бог весть, где летает...»

                В поэзии Ивана Никитина, природы – это чудный и таинственный мир, покоряющий сердце поэта своей красотой и утешающая скорбящего:

Когда один, в минуты размышленья,
С природой я беседую в тиши, -
Я верю: есть святое Провиденье
И кроткий мир для сердца и души.
И грусть свою тогда я забываю,
С своей нуждой безропотно мирюсь,
И небесам невидимо молюсь,
И песнь пою, и слезы проливаю...
И сладко мне! И жаль мне отдавать
На суд людской восторги вдохновений
И от толпы, как платы, ожидать
Пустых похвал иль горьких обвинений.
Глухих степей незнаемый певец,
Я нахожу в моей пустыне счастье;
Своим слезам, как площадной слепец,
Стыжусь просить холодного участья;
Печаль моя застенчиво робка, -
В родной груди скрываясь боязливо,
За песнь свою награды и венка
Не требует она самолюбиво.

                Сквозь всю пейзажную лирику Ивана Никитина проходит неугасимое стремление к покою и тихой молитве на лоне природы, вдали от шума будничной жизни и суеты житейской. Природа – источник радостных чувств и возвышенного настроения души, она – храм Всевышнего и родник вдохновения. Пребывая наедине с природой, поэт забывал свою печаль и безропотно примирялся с жизнью, уверяясь, что существует Бог и святое Провидение. Сердце его наполнялось восторгом, а с уст срывались задушевные песни и сокровенные мольбы. Когда в тихою ночь, звезды сияли над бескрайней степью, или в вечерний час закат озарял своими прощальными лучами зеркальную гладь озер и утопающие в душистых травах поля, то растроганный поэт находил в необъятной природе покой ума и сердца, становясь чужд всем суетным и горьким впечатлениям земного бытия:

Когда закат прощальными лучами
Спокойных вод озолотит стекло,
И ляжет тень ночная над полями,
И замолчит веселое село,
И на цветах и на траве душистой
Блеснет роса, посланница небес,
И тканию тумана серебристой
Оденется темнокудрявый лес, -
С какою-то отрадой непонятной
На Божий мир я в этот час гляжу
И в тишине природы необъятной
Покой уму и сердцу нахожу;
И чужды мне земные впечатленья,
И так светло во глубине души:
Мне кажется, со мной в уединеньи
Тогда весь мир беседует в тиши.

                С болью изображая печальные сцены из народной жизни, Иван Никитин использовал в своей пейзажной лирике «прием контраста» – горькой доле человека, его тяжелой жизни, страданиям и несбыточным мечтам о счастье он противопоставлял величавую гармонию природы, ее возвышающие душу звуки и краски:

Тихо ночь ложится
На вершины гор,
И луна глядится
В зеркала озер;

Над глухою степью
В неизвестный путь
Бесконечной цепью
Облака плывут;

Над рекой широкой,
Сумраком покрыт,
В тишине глубокой
Лес густой стоит;

Светлые заливы
В камышах блестят,
Неподвижно нивы
На полях стоят;

Небо голубое
Весело глядит,
И село большое
Беззаботно спит.

Лишь во мраке ночи
Горе и разврат
Не смыкают очи,
В тишине не спят.

                В раннем стихотворении Ивана Никитина «Тихо ночь ложится…» не только найдена мелодично-грустная тональность, являющаяся отличительной чертой его лирики, но и мастерски использован прием контраста между идиллическим описанием безмятежного мира природы в тихую летнюю ночь и  пронзительными строками, наполненными тревогой за жизнь людей, протекающей  в горе и разврате. Если мы обратимся к знаменитому никитинскому стихотворению «Утро на озере», то увидим, что его начало – это чистейший и возвышенный образец пейзажной лирики, а его окончание – зарисовка трагической сцены с образом девочки-подкидыша с грустными глазами, на которых наворачиваются слезы оттого, что ее постоянно попрекает за кусок хлеба приемный отец-рыбак. По точному замечанию Галины Черешневой, «у Никитина природа – источник мира и радости, она противопоставлена быту, заботам и тревогам». В никитинской пейзажной лирике наибольшей художественной силы и драматического накала эстетический контраст между тягостным человеческим существованием и прекрасным миром природы достигает в стихотворении «В лесу»:

Привет тебе, знакомец мой кудрявый!
Прими меня под сень твоих дубов,
Раскинувших навес свой величавый
Над гладью светлых вод и зеленью лугов.

Как жаждал я, измученный тоскою,
В недуге медленном сгорая, как в огне,
Твоей прохладою упиться в тишине
И на траву прилечь горячей головою!

Как часто в тягостном безмолвии ночей,
В часы томительного бденья,
Я вспоминал твой мрак, и музыку речей,
И птиц веселый свист и пенье,

И дни давнишние, когда свой скучный дом
Я покидал, ребенок нелюдимый,
И молча в сумраке твоем
Бродил, взволнованный мечтой невыразимой!

О, как ты был хорош вечернею порой,
Когда весь молнией мгновенно освещался
И вдруг на голос тучи громовой
Разгульным свистом откликался!

И любо было мне!.. Как с существом родным,
С тобой я всем делился откровенно:
И горькою слезой, и радостью мгновенной,
И песнью, сложенной под говором твоим.

Тебя, могучего, не изменили годы!..
А я, твой гость, с летами возмужал,
Но в пламени страстей, средь мелочной невзгоды.
Тяжелой горечи я много испытал...

Ужасен этот яд! Он вдруг не убивает,
Не поражает, как небесный гром:
Он сушит мозг, в суставы проникает,
Жжет тело медленным огнем!

Паду ль я, этим ядом пораженный,
Утратив крепость сил и песен скромный дар,
Иль новых дум и чувств узнаю свет и жар,
В горниле горя искушенный, -

Бог весть, что впереди! Теперь, полубольной,
Я вновь под сень твою, лес сумрачный вступаю
И слушаю приветный говор твой,
Тебе мою печаль, как другу поверяю!..

                В стихотворении «Друг (Степь)» поэт признается, что суетные дни земной жизни принесли ему много горя и тяжелого томления, но природа всегда дарила его душе утешение. Природа – «храм невидимого Бога», она – наставник и друг поэта, примиряющий его с «бедной долей» и дающий испытать радостные мгновения счастья. Размышляя о той неоценимой роли, которую природа сыграла в его творчестве, Иван Никитин писал: «В моей грустной действительности единственное для меня утешение – книги и природа: в беседе с нею я забываю все меня окружающее. Она – мой первый наставник, научивший меня знать и любить Бога. Она –  моя мать, утешающая меня в минуты тоски и сомнений». По слову Сергея Городецкого, «небо, радужные звезды, музыкальное море и дремучий лес, все «сокровища» природы раскрыты для поэта. Она –  его «наставник», она – его «друг». Ее он слушает, в ней черпает вдохновение. И в письмах своих, и в стихах Никитин неоднократно возвращается к этой теме зависимости поэта от природы». Будучи истинным поэтом, Иван Никитин умел чутко чувствовать природу, восхищаться красотой неоглядной степи и голубых цветков, пробивающихся из прошлогодней травы, ибо в его сознании и творчестве красота природы – это победа над низкой прозой обыденной жизни. Как верно пометил исследователь С.Н. Прядкин, сердце поэта «искало наслаждений в идеальных образах, в картинах природы, которую он любил и которая облегчала ему горечь жизни». Когда читаешь знаменитое стихотворение «Утро на берегу озера» и «Зимняя ночь в деревне», то убеждаешься, что Никитин умел с огромным художественным мастерством изображать картины природы, а жемчужины его пейзажной лирики могут быть поставлены в один ряд с поэтическими шедеврами Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Фета. В своей диссертации, Галина Черешнева указала на то, что Иван Никитин – певец русских степей, от его строк веет искренней любовью к изображаемым картинам природы, а кроме того, он «сумел запечатлеть и жемчужину Воронежской губернии – Дивногорье, находящееся на правом берегу реки Дон». По своему лирическому дарованию Иван Никитин – признанный мастер поэтического пейзажа, о чем свидетельствуют его знаменитые и бесподобные стихи – «Затеплились звезды одна за другой…», «Музыка леса» и «Утро»:

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.
Белый пар по лугам расстилается.
По зеркальной воде, по кудрям лозняка
От зари алый свет разливается.
Дремлет чуткий камыш. Тишь – безлюдье вокруг.
Чуть приметна тропинка росистая.
Куст заденешь плечом – на лицо тебе вдруг
С листьев брызнет роса серебристая.
Потянул ветерок, воду морщит-рябит.
Пронеслись утки с шумом и скрылися.
Далеко-далеко колокольчик звенит.
Рыбаки в шалаше пробудилися,
Сняли сети с шестов, весла к лодкам несут...
А восток все горит-разгорается.
Птички солнышка ждут, птички песни поют,
И стоит себе лес, улыбается.
Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,
За морями ночлег свой покинуло,
На поля, на луга, на макушки ракит
Золотыми потоками хлынуло.
Едет пахарь с сохой, едет - песню поет;
По плечу молодцу все тяжелое...
Не боли ты, душа! отдохни от забот!
Здравствуй, солнце да утро веселое!

                В поэзии Ивана Никитина вся природа одухотворена – месяц задумчиво сияет ночью, земля – как невеста в весеннюю пору, ветер весело поет в чистом поле, лес – то приветливо зовет в свою чащу, то хмурится, как старик, погруженный в тяжелую думу. Вслед за поэтом-романтиком и метафизиком Тютчевым, присутствие непостижимой силы, мысли и жизни Никитин ощущал во всем:

Присутствие непостижимой силы
Таинственно скрывается во всем:
Есть мысль и жизнь в безмолвии ночном,
И в блеске дня, и в тишине могилы,
В движении бесчисленных миров,
В торжественном покое океана,
И в сумраке задумчивых лесов,
И в ужасе степного урагана,
В дыхании прохладном ветерка,
И в шелесте листов перед зарею,
И в красоте пустынного цветка,
И в ручейке, текущем под горою.

                Это – своеобразный поэтический панпсихизм, характерный для всех великих поэтов, умеющих чувствовать сокровенную жизнь природы. Пейзажная лирика Ивана Никитина – как у Лермонтова и Тютчева – проникнута его религиозными чувствами, душевными переживаниями и философскими раздумьями, что придает ей идейно-смысловую глубину, задумчиво-элегическое настроение и пронзительную эмоциональность, а пейзажные образы обретают под его пером символическое значение – быстро отцветающая черемуха становится символом скоротечного женского счастья; одинокий дуб, выросший вдали от леса – на бесплодно-сухой почве – символ одинокого поэта, не находящего родной души, или печального изгнанника, тоскующего на чужбине по своей милой родине; засохшая старая берез, глядящая с тоской на небеса – символом ушедшей жизни:

В глуши на почве раскаленной
Береза старая стоит;
В ее вершине обнаженной
Зеленый лист не шелестит.

Кругом, сливаясь с небесами,
Полуодетыми в туман,
Пестреет чудными цветами
Волнистой степи океан.

Курганы ярко зеленеют,
Росу приносят вечера,
Прохладой тихой ночи веют,
И пышет заревом заря.

Но беззащитная береза
Глядит с тоской на небеса,
И на ветвях ее, как слезы,
Сверкает чистая роса;

Далеко бурею суровой
Ее листы разнесены,
И нет для ней одежды новой
И благодетельной весны.

                В свое  время Сергей Городецкий с восторгом писал, что «все цвета радуги -- от мощного жизнеутверждения до глубокой скорби – доступны лиризму Никитина».  В самом деле, в поэзии Ивана Никитина выразилась вся палитра жизни – от самых скорбных нот и пронзительно-жалостных рыданий до светлых и радостных аккордов жизнеутверждения. Нет поэта, который бы не касался величайшей тайны жизни – любви. Как верно отметил Сергей Городецкий, «самые очаровательные краски появляются на палитре Никитина, когда темой его становится любовь». Я бы сказал, что у Никитина было шекспировское понимание любви – любовь самое возвышенное и прекрасное, что есть на свете, но в реалиях нашего мира, лежащего во зле, любовь окрашивается в трагические тона. Иван Никитин – это  певец несчастной любви, до глубин сердца возмущенный драматичными сценами насилия над девичьим сердцем и опечаленный тем, что в нашем мире счастье остается несбыточной мечтой:

Не повторяй холодной укоризны:
Не суждено тебе меня любить.
Беспечный мир твоей невинной жизни
Я не хочу безжалостно сгубить.
Тебе ль, с младенчества не знавшей огорчений,
Со мною об руку идти одним путем,
Глядеть на зло и грязь и гаснуть за трудом,
Й плакать, может быть, под бременем лишений,
Страдать не день, не два – всю жизнь свою страдать!..
Но где ж на это сил, где воли нужно взять?
Й что тебе в тот час скажу я в оправданье,
Когда, убитая и горем и тоской,
Упреком мне и горькою слезой
Ответишь ты на ласки и лобзанье?
Слезы твоей себе не мог бы я простить...
Но кто ж меня бесчувствию научит
И, наконец, заставит позабыть
Все, что меня и радует и мучит,
Что для меня, под холодом забот,
Под гнетом нужд, печали и сомнений, -
Единая отрада и оплот,
Источник дум, надежд и песнопений?..

                Невозможность личного счастья – вот ключевой мотив всей любовной лирики Ивана Никитина, представленной в его стихотворениях «Не повторяй холодной укоризны…», «Чуть сошлись мы – друг друга узнали», «Средь жизни пошлой, грустной и бесплодной…» и во всех стихах, посвященных Н.А. Матвеевой, в которую поэт был влюблен и которой писал проникновенные исповедальные письма: «Вы уехали, - и в жизни моей остался пробел; меня окружила пустота, которую я не знаю, чем наполнить. Мне кажется, я еще слышу Ваш голос, вижу Ваши милые черты, Вашу кроткую, приветливую улыбку, но, право, мне от этого не легче: все это – тень Ваша, а не Вы сами. Как до сих пор живы в моей памяти – ясный солнечный день, и эта длинная, покрытая пылью улица, и эта несносная, одетая в темно-малиновый бурнус дама, так некстати попавшаяся нам навстречу, и эти ворота, подле которых я стоял с поникшей головой, чуждый всему, что вокруг меня происходило, видя только одну Вас и больше никого и ничего! Как не хотелось, как было мне тяжело идти назад, чтобы опять приниматься за свою бестолковую, хлопотливую работу, обратившись в живую машину, без ума и без сердца! Как живо все это я помню!

На лицо твое солнечный свет упадал,
Ты со взором поникшим стояла;
Крепко руку твою на прощанье я жал,
На устах моих речь замирала.

Я не мог от тебя своих глаз отвести,
Одна мысль, что нам нужно расстаться,
Поглощала меня. Повторял я: «Прости!» -
И не мог от тебя оторваться.

Понимала ли ты мое горе тогда?
Или только, как ангел прекрасна,
Покидала меня без нужды и труда,
Будто камень холодный, бесстрастна?..

Вот затих стук колес средь безлюдных равнин
Улеглась за ним пыль за тобою;
И, как прежде, я снова остался один
С беспощадной, бессонной тоскою.

Догорела свеча. Бродит сумрак в углах,
Пол сияет от лунного света;
Бесконечная ночь! В этих душных стенах
Зарыдай, - не услышишь ответа...

                Любовь к Наталии Антоновне Матвеевой стала для Ивана Никитина источником вдохновения и новых жизненных сил, но вспыхнувшая надежда на счастье быстро померкла. Обладая слабым здоровьем и мучимый болезнью, Никитин  не хотел обнадеживать любимую девушку и обрекать ее на душевные муки. В последнем письме, написанном к Н.А. Матвеевой 1 июля 1861 года, поэт писал: «Не судите меня строго за беспорядочность моих ответов. Лежа 3-й месяц в четырех стенах, без надежды на лучшее, не имея сил даже ходить по комнате, потому что захватывает дыхание, - трудно сохранить душевное спокойствие. Говорить мне тяжело, писать тем более. Иногда приходят минуты такой тоски, что божий свет становится немилым. Доктора решили, что у меня ревматизм, который может протянуться на долгое время; я покорился, молчу и принимаю лекарства, - но, увы! – они не помогают. Впрочем, я не теряю надежды; со мною бывало и хуже». Как вспоминал М.Ф. Де-Пуле, узнав о том, что Иван Никитин умирает от чахотки на своем постоялом дворе, Н.А. Матвеева просила его разрешить ей ухаживать за ним, но, поэт решительно отклонил ее предложение. Несмотря на категорический отказ Никитина, Матвеева все равно приехала к нему, но умирающий поэт запретил пускать ее к себе, не желая видеть скорбящее лицо своей возлюбленной и огорчать ее своим болезненным видом. Несмотря на весь трагизм своей жизни и осознание несбыточности робких надежд на личное счастье, в поэзии Ивана Никитина есть чудное и мелодичное стихотворение «В темной чащей замолк соловей…» – жемчужина его любовной лирики, озаренная золотыми грезами и светлыми чувствами, которую можно поставить в один ряд со стихами Фета и которая была положена на музыку многими отечественными композиторами:

В темной чаще замолк соловей,
Прокатилась звезда в синеве;
Месяц смотрит сквозь сетку ветвей,
Зажигает росу на траве.

Дремлют розы. Прохлада плывет,
Кто-то свистнул... вот замер и свист.
Ухо слышит, едва упадет
Насекомым подточенный лист.

Как при месяце кроток и тих
У тебя милый очерк лица!
Эту ночь, полный грез золотых,
Я б продлил без конца, без конца!

                Многие стихи Ивана Никитина проникнуты искренним и глубоким религиозным чувством – таковы «Моление о чаше», «Новый Завет», «Кладбище», «Бывают светлые мгновенья...», «Молитва дитяти» и «Вечность», а религиозно-философская лирика занимает значимое место в его литературном наследии. В своей брошюре «Религия И.С. Никитина» священник Михаил Степанов не только провел краткий аналитический обзор лирических и эпических произведений Ивана Никитина, но и вник в их религиозно-философское содержание, убедительно доказывая, что Никитин – глубоко верующий человек, а в его творчестве много религиозных размышлений, созерцаний и переживаний. С детских лет и до последнего вздоха своего Иван Никитин был глубоко верующим христианином и верным сыном Православной Церкви, находя утешение в вере и молитве. Мне бы хотелось уточнить ход рассуждений священника Михаила Степанова, ведь по своей вере Иван Никитин был православным христианином, а потому вернее говорить не о «религии И.С. Никитина», а о его религиозно-философских воззрениях.  Как русский народный поэт, Иван Никитин подметил, что характерной чертой русского народа является его религиозность – входя в избу, садясь обедать или ужинать, просыпаясь ото сна и готовясь ко сну, русский крестьянин молился Богу – почти каждый шаг его сопровождался молитвой. В своих стихах поэт описывал то чувство неизъяснимого покоя, которое испытывала его душа, когда он смотрел на чудные лики святых икон. В исповедальных строках Иван Никитин описывал как лежал на диване с отпечатком «думы на угрюмом лице», а взор его замирал на иконах, освещенных тихим светом лампады, умиротворявшей его душу. В «Дневнике семинариста» Божественная Литургия описывается как время «приятного состояния духа», а молитва – как источник утешения и духовных сил. Иван Никитин не раз бывал в Воронежском монастыре и читал свои стихи настоятельнице – игуменье Смарагде, которая высоко ценила его поэзию. Возвышенно осмысливая иноческую жизнь, отрешенную от суеты и волнений мирского бытия, поэт с благоговением писал в своем стихотворении «Монастырь»:

Крестом высоким осененный,
Вдали от сел и городов,
Один стоишь ты, окруженный
Густыми купами дерев.
Вокруг глубокое молчанье,
И только с шелестом листов
Однообразное журчанье
Живых сливается ручьев,
И ветерок прохладой веет,
И тень бросают дерева,
И живописно зеленеет
Полян высокая трава.
О, как сыны твои счастливы!
В твоем безмолвии святом
Они страстей своих порывы
Смирили бденьем и постом;
Их сердце отжило для мира,
Ум с суетою незнаком,
Как будто светлый Ангел мира
Их осенил своим крестом,
И внемлет вечное Бог слово,
Их тяжкий труд благословив,
Святых молитв живое слово
И гимнов сладостный призыв.

                Размышляя о смысле искусства и предназначении поэта, Никитин считал, что поэт призван не изливать в стихах свои личные скорби, а быть печальником всего человечества – из его сердца, уязвленного трагизмом земного бытия, должны изливаться огненные речи, обжигающие души и пробуждающие совесть. Высшая цель искусства – облегчать скорби и тяготы жизни, утешать страдальцев и возвышать человеческие души над грязью, пошлостью и низостью нашего обыденного существования. В своих стихотворениях Иван Никитин часто обращался с молитвой к Всевышнему, искренне свои описывал личные чувства и переживания. В своем слове по случаю пятидесятилетия со дня кончины И.С. Никитина священник В. Милованов пояснял, что «по чисто христианскому его убеждению, молитва только в смысле всецелого возношения ума и сердца к Богу, соединенная с глубокой и горячей верой в него, отрешает от всего земного, врачует болезни сердца и примиряет с страданиями в этом мире. Образец подобной молитвы с ее добрыми последствиями преподал нам Сам Божественный Учитель в Своем Лице пред Своими крестными страданиями». В стихотворении «Сладость молитвы» поэт возвещал о том, что молитва дает духовные силы человеку и утешает его скорбящую душу:

Бывают минуты, - тоскою убитый,
На ложе до утра без сна я сижу,
И нет на устах моих теплой молитвы,
И с грустью на образ святой я гляжу.

Вокруг меня в комнате тихо, безмолвно...
Лампада в углу одиноко горит,
И кажется мне, что святая икона
Мне в очи с укором и строго глядит.

И дума за думой на ум мне приходит,
И жар непонятный по жилам течет,
И сердце отрады ни в чем не находит,
И волос от тайного страха встает.

И вспомню тогда я тревогу желаний,
И жгучие слезы тяжелых утрат,
Неверность надежды и горечь страданий,
И скрытый под маской глубокий разврат,

Всю бедность и суетность нашего века,
Все мелочи жалких ничтожных забот,
Все зло в этом мире, всю скорбь человека,
И грозную вечность, и с жизнью расчет;

И вспомню я крест на Голгофе позорной,
Облитого кровью страдальца на нем,
При шуме и кликах насмешки народной
Поникшего тихо покорным челом...

И страшно мне станет от этих видений,
И с ложа невольно тогда я сойду,
Склоню пред иконой святою колени
И с жаркой молитвою ниц упаду.

И мнится мне, слышу я шепот невнятный,
И кто-то со мной в полумраке стоит;
Быть может, незримо, в тот миг благодатный,
Мой Ангел-хранитель молитву творят.

И в душу прольется мне светлая радость,
И смело на образ тогда я взгляну,
И, чувствуя в сердце какую-то сладость.
На ложе я лягу и крепко засну.

                Молитва – это святое таинство Богообщения, устремление души к Богу и соприкосновение с горним миром, лучшее средство против скорбей, ибо величайшее утешение не в искусстве, как думал Фет, и не в философии, как думал Боэций, а в Самом Боге: «Молитесь, веруйте в Него», «Он весь любовь, и жизнь и сила, Ним благо все, с Ним свет во тьме». По воззрению Ивана Никитина, детская молитва – одна из сильнейших. Сердце ребенка полно искренними чувствами, а Ангел-Хранитель, сходя из «райской сени» в земной мир, с особым трепетом оберегает дитя:

Молись, дитя: сомненья камень
Твоей груди не тяготит;
Твоей молитвы чистый пламень
Святой любовию горит.
Молись, дитя: тебе внимает
Творец бесчисленных миров,
И капли слез твоих считает,
И отвечать тебе готов.
Быть может, Ангел, твой хранитель
Все эти слезы соберет
И их в надзвездную обитель
К престолу Бога отнесет.
Молись, дитя, мужай с летами!
И дай Бог в пору поздних лет
Такими ж светлыми очами
Тебе глядеть на Божий свет!
Но если жизнь тебя измучит
И ум и сердце возмутит,
Но если жизнь роптать научит,
Любовь и веру погасит –
Приникни с жаркими слезами,
Креста подножье обойми:
Ты примиришься с небесами,
С самим собою и с людьми.
И вновь тогда из райской сени
Хранитель – Ангел твой сойдет
И за тебя, склонив колени,
Молитву к Богу вознесет.

                Все творчество поэта – от его ранних стихов до самых поздних произведений – проникнуто религиозными мотивами. «Святых молитв живое слово и гимнов сладостный призыв» составляет духовную ось всей религиозно-философской и молитвенной лирики Никитина, запечатлевшей его душевные переживания и воззвания к Всевышнему, его представления о жизни, смерти и бессмертии, о горнем мире Ангелов и святых. Сердце поэта мучилось роковым разладом идеала и действительности, а ум его был занят вековечными философскими вопросами о счастье и страданиях, о смысле жизни и страшной тайне смерти, о роковой скоротечности нашего земного бытия:

Парчой покрытая гробница,
Над нею пышный балдахин,
Вокруг задумчивые лица
И факелов огонь и дым,
Святых молитв напев печальный –
Вот все, чем жизнь заключена!
И эта жизнь покрыта тайной,
Завеса смертью спущена...
Теперь скажи мне, сын свободы,
Зачем страдал, зачем ты жил?
Отведена царю природы
Сажень земли между могил.
Молчат в тебе любовь и злоба,
Надежды гордые молчат...
Зачем ты жил, усопший брат?..
Стучит земля по крышке гроба,
И, чуждый горя и забот,
Глядит бессмысленно народ.

                В стихотворении Ивана Никитина «Похороны» задается вопрос, который Господь Бог в неисповедимый час Суда Своего задаст каждому из нас – «Теперь скажи мне, сын свободы,  зачем страдал, зачем ты жил?». В чем смысл нашей жизни и наших страданий? Все страдания, выпадающие на жизненном пути, поэт воспринимал как испытания, которые человек призван преодолеть, находя «в глаголах Предвечного Слова источник покоя и сил». В жизни Ивана Никитина были периоды отчаянных сомнений и духовного упадка, но были и светлые минуту молитвенного взлет духа, когда молящийся поэт жадно внимал словам живого Бога и забывал жизненные печали и тревоги. В представлении Ивана Никитина, высшее назначение веры – в том, чтобы отвечать на вопрос о смысле жизни и приобщать ум, волю и сердце человека к Богу. Христианская вера возвещает человеку о том, что он создан по образу и подобию Божиему, а его жизнь имеет высокое значение. На земле человек – это только временный «гость» и  недолговечный житель, но бессмертная  душа его –  это «будущая наследница небес». Земная жизнь человека с самого рождения его таинственными, роковыми и нерасторжимыми узами связана со смерть:

Невидимой цепью
Жизнь связана тесно
С таинственной смертью.
И в самом начале
Зародыша жизни
Сокрыта возможность
Его разрушенья,
И в жалких остатках
Ничтожного праха
Таятся начала
Для будущей жизни...
Так годы проходят
И целые веки,
И все поглощает
Могущество смерти,
Всегда оставаясь
Источником жизни;
И так существует
Доселе природа,
Служа колыбелью
И вместе могилой.

                Глубоко задумываясь над смыслом жизни и размышляя о загадке смерти, Иван Никитин поражался тому, как «велик и беден» смертный человек:

Густой травой поросшая могила,
Зачем к тебе неведомая сила
Влечет меня вечернею порой?
Зачем люблю я с грустию немой
Задумчиво глядеть сквозь сумрак лунный
На свежий твой курган и крест чугунный?..
О, сколько раз от клеветы людской
Я уходил отыскивать покой
И отдыхать от горького сомненья
Подле гробниц, в обители забвенья!
Как много здесь сокрыто навсегда
Безвременно погибшего труда,
Надежд, забот, добра и преступлений
И, может быть, высоких вдохновений!
И кто теперь в кустах густой травы
Укажет мне забытые холмы,
Где вечным сном спят кости гражданина,
Иль мудреца, или поселянина?..
Здесь все равны. Здесь слава и позор
Окончили между собою спор
И не дают ответа на призванье;
Одно только изустное преданье
Бросает луч на их минувший век...
О, как велик и беден человек!..

                Пламенно веруя в бессмертие души и ее вечную жизнь за гробом, Иван Никитин описывал посмертное бытие как избавление от всех тягот земных страданий – «вечный покой» и чуждость всем земным заботам, когда жилец небесный «в хоре Ангелов летает, и чуждый всех земных забот, и слава Богу созерцает, и гимны райские поет». Смерть – это не исчезновение во мраке небытия, а начало загробной жизни. Мысль о смерти не страшна для верующего человека, а вид кладбища вызывает в его душе не только настроение грусти и печали, но и тихой надежды на загробное существование. В сердце каждого человека разворачивается борьба веры и сомнений. В минуты колебаний в душе человека ослабевает вера в «жизнь будущего века». Но если вера человека крепка, то ее свет разгонит мглу сомнений и убедит в загробном существовании неумирающей души:

Как часто я с глубокой думой
Вокруг могил один брожу
И на курганы их гляжу
С тоской тяжелой и угрюмой.
Как больно мне, когда, порой.
Могильщик, грубою рукой
Гроб новый в землю опуская,
Стоит с осклабленным лицом
Над безответным мертвецом,
Святыню смерти оскорбляя.
Или когда в траве густой,
Остаток жалкий разрушенья,
Вдруг череп я найду сухой,
Престол ума и вдохновенья,
Лишенный чести погребенья.
И поражен, и недвижим,
Сомненья холодом облитый,
Я мыслю, скорбию томим,
Над жертвой тления забытой:
Кто вас в сон вечный погрузил,
Земли неведомые гости,
И ваши брошенные кости
С живою плотью разлучил?
Как ваше вечное молчанье
Нам безошибочно понять:
Ничтожества ль оно печать
Или печать существованья?
В какой загадочной стране,
Невидимой и неизвестной,
Здесь кости положив одне,
Читает дух ваш бестелесный?
Чем занят он в миру ином?
Что он, бесстрастный, созерцает?
И помнит ли он о земном
Иль все за гробом забывает?
Быть может, небом окружен,
Жилец божественного света,
Как на песчинку смотрит он
На нашу бедную планету;
Иль, может быть, сложив с себя
Свои телесные оковы,
Без них другого бытия
Не отыскал он в мире новом.
Быть может, все, чем мы живем,
Чем ум и сердце утешаем,
Земле как жертву отдаем
И в ней одной похороняем...
Нет! прочь бесплодное сомненье!
Я верю истине святой –
Святым глаголам откровенья
О нашей жизни неземной.
И сладко мне в часы страданья
Припоминать порой в тиши
Загробное существованье
Неумирающей души.

                Если существует Бога, духовный мир и душа человека бессмертна, то наша жизнь – не случайна и не бессмысленна, человек – «наследник будущий небес», а вселенная – не бездушный механизм, но произведение Бога Творца – Художника неба и земли:

О, ум мой холодный!
Зачем, уклоняясь
От кроткого света
Божественной веры,
Ты гордо блуждаешь
Во мраке сомненья?
Ответь, если можешь:
Кто дал тебе силу
Разумной свободы
И к истинам вечным
Любовь и влеченье?
Кто плотью животной
Покрыл мне так чудно
Скелет обнаженный,
Наполнил все жилы
Горячею кровью,
Дал каждому нерву
Свое назначенье
И сердце заставил
Впервые забиться
Досель ему чуждой,
Неведомой жизнью?
Кто дал тебе средство
Чрез малую точку
Подвижного ока
Усваивать знанье
О видимом мире?
И как назовешь ты
Тот дух в человеке,
Который стремится
За грани земного,
С сознаньем свободы
И сильным желаньем
Познаний и блага?
Который владеет
Порывами сердца,
Один торжествует
В страданиях тела,
Законы природы
Себе подчиняя?..
Кто дал это свойство
Цветущей природе, -
Что в ней разрушенье
Единого тела
Бывает началом
Для жизни другого?
Кто этот Художник,
Рукой всемогущей
В цветке заключивший
Целебную силу,
И яд смертоносный,
И яркие краски,
И тени, и запах?..
Смирись же и веруй,
О, ум мой надменный:
Законы вселенной,
И смерть, и рожденье
Живущего в мире,
И мощная воля
Души человека
Дают мне постигнуть
Великую тайну,
Что есть Высший Разум,
Все дивно создавший,
Всем правящий мудро.

                Современный исследователь Д.А. Романов утверждал, что Иван Никитин «ощущал божественную сущность мироздания» и воплощал в своей философской лирике «натурфилософскую идею пантеизма». Но это – глубоко ошибочное суждение, свидетельствующее о непонимании миросозерцания поэта и внутреннего мира его души, его веры и духовных поисков, ведь Иван Никитин был православным христианином, а не пантеистом. В никитинских стихах Бог не «растворен в окружающем мире», а является надмирной Личностью, всемогущим и премудрым Творцом неба и земли. Бог, в Которого верует Иван Никитин, – это не отвлеченная идея и не пантеистический мировой дух, а живой Бог пророков и Откровения, окруженный сонмами светлых духов – Ангелов, являя через них Свою волю. О глубокой православной религиозности поэта свидетельствует то, что он обращался к чтению духовной литературы – читал святое Евангелие, богословские труды святителя Иннокентия Херсонского и записки келейника святителя Тихона Задонского. Не случайно Иван Бунин особенно отметит, что «последние дни в глубоком молчании он читал Евангелие», а А.Д. Перелешин в письме к Н.И. Второву сообщит, что накануне смерти Никитин «был исключительно религиозного настроения». В своей земной жизни Иван Никитин испытал много страданий и горя, но он не утратил веру и обращался к Новому Завету – прежде всего к евангельскому образу Иисуса Христа – Сына Божиего, принявшего крестные муки ради нашего спасения и искупления грехов всего рода человеческого:

Измученный жизнью суровой,
Не раз я себе находил
В глаголах предвечного Слова
Источник покоя и сил.
Как дышат святые их звуки
Божественным чувством любви,
И сердца тревожного муки
Как скоро смиряют они!..
Здесь все в чудно сжатой картине
Представлено Духом Святым:
И мир, существующий ныне,
И Бог, управляющий им,
И сущего в мире значенье.
Причина, и цель, и конец,
И вечного Сына рожденье,
И крест, и терновый венец.
Как сладко читать эти строки,
Читая, молиться в тиши,
И плакать, и черпать уроки
Из них для ума и души!

                В религиозном сознании Ивана Никитина, Иисус Христос – Божественный Спаситель, величайший образец для подражания и высочайший нравственный идеал, дарующий утешение всем страждущим. В минуту горя и душевных мук поэт вспоминал образ Христа Спасителя – Божественного Страдальца, и обретал утешение в том, что предвечный Бог Слово разделяет наши страдания и принимает их на Себя, не оставляя ни одного скорбящего человека. По глубокомысленному замечанию иеромонаха М.М. Семенова, в никитинских стихах встречаются теодицейные мотивы и религиозные сомнения, которые побеждаются искренней и крепкой верой, сердечной молитвой и обращением к Голгофе Сына Божиего. В понимании Никитина распятие Иисуса Христа – это высочайший подвиг любви и самопожертвования во имя утешения скорбящих, их примирения с небом и спасения. К евангельскому образу Иисуса Христа и последним дням Его земной жизни поэт обратился в своем стихотворении «Моление о чаше», принесшем поэту широкую известность в России и представляющем малую поэму, развернуто повествующую о событиях Гефсиманской ночи:

День ясный тихо догорает;
Чист неба купол голубой;
Весь запад в золоте сияет
Над Иудейскою землей.

Спокойно высясь над полями,
Закатом солнца освещен,
Стоит высокий Елеон
С благоуханными садами.

И, полный блеска, перед ним,
Народа шумом оживленный,
Лежит святой Ерусалим,
Стеною твердой окруженный.

Вдали Гевал и Гаризим,
К востоку воды Иордана
С роскошной зеленью долин
Рисуются в волнах тумана,
И моря Мертвого краса

Сквозь сон глядит на небес.
А там, на западе, далеко,
Лазурных Средиземных волн
Разлив могучий огражден
Песчаным берегом широко...

Темнеет... всюду тишина...
Вот ночи вспыхнули светила, -
И ярко полная луна
Сад Гефсиманский озарила.

В траве, под ветвями олив,
Сыны божественного слова,
Ерусалима шум забыв,
Спят три апостола Христовы.

Их сон спокоен и глубок;
Но тяжело спал мир суровый:
Веков наследственный порок
Его замкнул в свои оковы,

Проклятье праотца на нем
Пятном бесславия лежало
И с каждым веком новым злом
Его, как язва, поражало...

Но час свободы наступал –
И, чуждый общему позору,
Посланник Бога, в эту пору,
Судьбу всемирную решал.

За слово истины высокой
Голгофский крест предвидел Он.
И, чувством скорби возмущен,
Отцу молился одиноко:

«Ты знаешь, Отче, скорбь Мою
И видишь, как Твой Сын страдает, -
О, подкрепи Меня, молю,
Моя душа изнемогает!

День казни близок: он придет, -
На жертву отданный народу,
Твой Сын безропотно умрет,
Умрет за общую свободу...

Проклятьем черни поражен,
Измученный и обнаженный,
Перед толпой поникнет Он
Своей главой окровавленной.

И те, которым со креста
Пошлет Он дар благословенья,
С улыбкой гордого презренья
Поднимут руки на Христа...

О, да минует чаша эта,
Мой Отче, Сына Твоего.
Мне горько видеть злобу света
За искупление его!

Но не Моя да будет воля,
Да будет так, как хочешь Ты!
Тобой назначенная доля
Есть дело вечной правоты.

И если Ивоему народу
Позор Мой благо принесет,
Пускай за общую свободу
Сын Человеческий умрет!»

Молитву кончав, скорби полный,
К ученикам Он подошел
И, увидав их сон спокойный,
Сказал им: «Встаньте, час пришел!

Оставьте сон свой и молитесь,
Чтоб в искушенье вам не впасть,
Тогда вы в вере укрепитесь
И с верой встретите напасть».

Сказал – и тихо удалился
Туда, где прежде плакал Он,
И, той же скорбью возмущен,
На землю пал Он и молился:

«Ты, Отче, в мир Меня послал,
Но Сына мир Твой не приемлет:
Ему любовь Я возвещал –
Моим глаголам Он не внемлет;

Я был врачом его больным,
Я за врагов Моих молился –
И надо Мной Ерусалим,
Как над обманщиком, глумился!

Народу мир Я завещал –
Народ судом мне угрожает,
Я в мире мертвых воскрешал –
И мир Мне крест приготовляет!..

О, если можно, от Меня
Да мимо идет чаша эта!
Ты Бог любви, Начало света,
И все возможно для Тебя!

Но если кровь нужна святая,
Чтоб землю с небом примирить, -
Твой вечный суд благословляя,
На крест готов Я восходить!»

И взор в тоске невыразимой
С небес на землю Он низвел,
И снова, скорбию томимый,
К ученикам Он подошел.

Но их смежавшиеся очи
Невольный сон отягощал;
Великой тайны этой ночи
Их бедный ум не постигал.

И стал Он молча, полный муки,
Чело высокое склонил
И на груди святые руки
В изнеможении сложил.

Что думал Он в минуты эти,
Как человек и Божий Сын,
Подъявший грех тысячелетий, -
То знал Отец Его один.

Но ни одна душа людская
Не испытала никогда
Той боли тягостной, какая
В Его груди была тогда,

И люди, верно б, не поняли,
Весь грешный мир наш не постиг
Тех слез, которые сияли
В очах Спасителя в тот миг.

И вот опять Он удалился
Под сень смоковниц и олив,
И там, колени преклонив,
Опять он плакал и молился:

«О, Боже мой! Мне тяжело!
Мой ум, колебляся, темнеет;
Все человеческое зло
На Мне едином тяготеет.

Позор людской, позор веков, -
Все на Себя Я принимаю,
Но Сам под тяжестью оков,
Как человек, изнемогаю...

О, не оставь Меня в борьбе
С Моею плотию земною, -
И все угодное тебе
Тогда да будет надо Мною!

Молюсь: да снидет на Меня
Святая сила укрепленья!
Да совершу с любовью Я
Великий подвиг примиренья!»

И руки к небу Он подъял,
И весь в молитву превратился;
Огонь лицо Его сжигал,
Кровавый пот по нем струился.

И вдруг с безоблачных небес,
Лучами света окруженный,
Явился в сад уединенный
Глашатай Божиих чудес.

Был чуден взор его прекрасный
И безмятежно и светло
Одушевленное чело,
И лик сиял, как полдень ясный;

И близ Спасителя он стал
И речью, свыше вдохновенной,
Освободителя вселенной
На славный подвиг укреплял;

И сам подобный легкой тени,
Но полный благодатных сил,
Свои воздушные колени
С молитвой пламенной склонил.

Вокруг молчало все глубоко;
Была на небе тишина, -
Лишь в царстве мрака одиноко
Страдал бесплодно сатана.

Он знал, что в мире колебался
Его владычества кумир
И что бесславно падший мир
К свободе новой приближался.

Виновник зла, он понимал,
Кто был Мессия воплощенный,
О чем Отца Он умолял,
И, страшной мукой подавленный,
Дух гордый молча изнывал,
Бессильной злобой сокрушенный...

Спокойно в выси голубой
Светил блистали мириады,
И полон сладостной прохлады
Был чистый воздух. Над землей,

Поднявшись тихо, небожитель
Летел к надзвездным высотам, -
Меж тем всемирный Искупитель
Опять пришел к ученикам.

И в это чудное мгновенье
Как был Он истинно велик,
Каким огнем одушевленья
Горел Его прекрасный лик!

Как ярко отражали очи
Всю волю твердую Его
Как радостно светила ночи
С высот глядели на Него!

Ученики, как прежде, спали,
И вновь Спаситель им сказал:
«Вставайте, близок день печали
И час предательства настал...»

И звук мечей остроконечных
Сад Гефсиманский пробудил,
И отблеск факелов зловещих
Лицо Иуды осветил.

                Когда вдумчиво читаешь малую поэму Ивана Никитина «Моление о чаше», то никак не можешь согласиться с мнением Айхенвальда, утверждавшим, что возвышенное и торжественное этому поэту не дается. Крайне критически оценивающий «Моление о чаше» Юлий Айхенвальд считал, что «когда Никитин решился было подойти к Гефсиманскому саду, к его бессмертной ночи, он оказался перед ними бессилен, и лишь комична и дерзостна его попытка сочинить Христу Его слова, сказать за Него глубокие речи». Но если мы глубоко и всесторонне проанализируем никитинскую малую поэму «Моление о чаше», то увидим, что ее текст почти идентичен каноническому тексту из четырех Евангелий, а с художественной точки зрения она соединяет в себе традицию «религиозного эпоса», идущую от Мильтона и Клопштока, и «христианской псалмодики», характерной для русской молитвенной лирики. Поэма «Моление о чаше» написана в эпическом стиле, а в ее центре – евангельский сюжет о Гефсиманской ночи и молитва  Иисуса Христа – Его воззвание к Небесному Отцу в преддверии предательства Иуды и крестной смерти на Голгофе. Как верно отметили современные исследователи Г.М. Маматов и В.Е. Угрюмов в своей статье «Как человек и Божий Сын…», посвященной интерпретации никитинской поэмы «Моление о чаше», «композиция поэмы сложна и многослойна». Поэма «Моление о чаше» начинается с описания красот природы Иудейской земли в момент перехода от заката к лунной ночи, превращаясь в поэтический ноктюрн – «самый мелодичный фрагмент поэмы», описывающий звездную ночь. Тихая лунная ночь и Гефсиманский сад – это фон, на котором разворачивается религиозная драма – моление о чаше скорбей и смерти Иисуса Христа – Сына Божиего и Сына Человеческого. Обращаясь к библейскому сюжету о Гефсиманской ночи, Иван Никитин стремился показать душевные мучения Иисуса Христа как Сына Человеческого – Его внутреннюю борьбу, чувство нравственного возмущения миром, лежащим во зле, чувство глубокой скорби и одиночества, которые преодолеваются верой и молитвой – таинством Богообщения. Христос – предвечный Бог Слово, воплотившийся и вочеловечившийся, Он – истинный Мессия пришедший в мир и отвергнутый миром: «Ты, Отче, в мир Меня послал, но Сына мир Твой не приемлет: ему любовь Я возвещал – Моим глаголам Он не внемлет; Я был врачом его больным, Я за врагов Моих молился – и надо Мной Ерусалим, как над обманщиком, глумился! Народу мир Я завещал – народ судом мне угрожает; Я в мире мертвых воскрешал – и мир Мне крест приготовляет!..». Если мотив отверженности Сына Божиего обращает нас как к Новому Завету, так и к лермонтовскому стихотворению «Пророк», то священный трепет перед «великой тайной» Гефсиманской ночи – восходит к богословским раздумьям святителя Иннокентия Херсонского, творения которого были известны Ивану Никитину. Надо сказать, что изображая страсти Христовы и акцентируя внимание на человечности Божественного Спасителя, Никитин остается верен православному апофатизму – он понимает, что не все можно выразить в слове – есть нечто сокровенное и невыразимое в душевных мучениях Сына Божиего, пережитых им Гефсиманской ночью: «Что думал Он в минуты эти, как человек и Божий Сын, подъявший грех тысячелетий, - то знал Отец Его один. Но ни одна душа людская не испытала никогда той боли тягостной, какая в Его груди была тогда, и люди, верно б, не поняли, весь грешный мир наш не постиг тех слез, которые сияли в очах Спасителя в тот миг». Верность Ивана Никитина догматическому богословию Православной Церкви видна в его искренней, глубокой и неугасимой вере в то, что Иисус Христос из Назарета есть истинный Богочеловек – Бог и человек в одном Лице, а духовные, душевные и физические страдания испытываются Им по Его человеческому естеству: «Все на Себя Я принимаю, но Сам под тяжестью оков, как человек, изнемогаю...». В одиночестве молясь тихой лунной ночью в саду Гефсиманском, Христос вопиет о том, что Ему горько видеть «злобу света», но Его скорбь побеждается молитвой. Христос весь преображается в молитву – в духовный порыв и неудержимое устремление к Богу, являясь образцом для всех скорбящих и являя всем страждущим путь преодоления скорбей силой веры и доверия Богу света и любви. В Евангелии сказано, что Гефсиманской ночью Христос молился до кровавого пота. Кровавый пот есть знак наивысшего напряжения молитвы – весь ум и все сердце Христово, вся Его воля и каждое движение Его святой души, каждое чувство и каждая мысль – все обратилось в чистую и пламенную молитву. Молитва – это открытость сердца Богу и глас души, возносящийся в небеса, таинство Богообщения и соприкосновение с горним миром. Бог внемлет молящимся и святые Ангелы нисходят к ним. Опираясь на библейский текст, Иван Никитин следующим образом описывает сошествие с небес Ангела в Гефсиманский сад, явившегося утешить одинокого Иисуса Христа и укрепить Его на крестных подвиг: «И вдруг с безоблачных небес, лучами света окруженный, явился в сад уединенный глашатай Божиих чудес. Был чуден взор его прекрасный и безмятежно и светло одушевленное чело, и лик сиял, как полдень ясный; и близ Спасителя он стал и речью, свыше вдохновенной, Освободителя вселенной на славный подвиг укреплял; и  сам подобный легкой тени, но полный благодатных сил, свои воздушные колени с молитвой пламенной склонил». В возвышенном понимании Ивана Никитина Христос пришел, чтобы освободить человечество и весь мир от тяжести оков земного бытия – тления, греха и смерти, тем самым ниспровергнув власть дьявола: «Вокруг молчало все глубоко;  была на небе тишина,  лишь в царстве мрака одиноко страдал бесплодно сатана. Он знал, что в мире колебался его владычества кумир и что бесславно падший мир к свободе новой приближался. Виновник зла, он понимал, кто был Мессия воплощенный, о чем Отца Он умолял, и, страшной мукой подавленный, дух гордый молча изнывал, бессильной злобой сокрушенный...». В своей книге «Иван Саввич Никитин. Я сын Руси!» В.И. Кузнецов утверждал, что в поэме «Моление о чаше» Христос больше похож на социального реформатора, чем на евангельского героя, ведь Он призывает бороться с земным злом и умирает во имя всемирной свободы и за благо всего человечества. Это суждение – глубоко ошибочно, ведь если бы В.И. Кузнецов глубже вник в Новый Завет и обратился к словам апостола Павла о том, что Христос пришел освободить нас от рабства греху, смерти и тлению и даровать нам свободу сынов Божиих, то он бы понял, что «общая свобода» за которую восходит на Голгофы Сын Человеческий – это свобода от греха и смерти, от рокового владычества тьмы. Со времен грехопадения Адама весь земной мир лежит во зле – пребывает во власти дьявола, а Христос – это Вселенский Искупитель, приносящий Себя в жертву во имя спасения мира и освобождения человечества от власти дьявола. Предвидя грядущую голгофскую казнь, Христос возвышается над скорбью и с твердой волей предает Себя в руки Отца Небесного: «и в это чудное мгновенье как был Он истинно велик, каким огнем одушевленья горел Его прекрасный лик! Как ярко отражали очи всю волю твердую Его как радостно светила ночи с высот глядели на Него!». Можно согласить с мыслью Ю.В. Лебедева о том, что в поэме «Моление о чаше» Никитину удалось раскрыть духовное величие и нравственную красоту христианского самопожертвования. Последняя сцена поэмы – явление Иуды: пробуждая спящих апостолов и с горьким вздохом предрекая, что «близок день печали и час предательства настал», Христос бросает взор вдаль, откуда слышен звон мечей и появляется идущий предать Сына Божиего Иуда, лицо которого озаряют горящие факелы: «И звук мечей остроконечных сад Гефсиманский пробудил и отблеск факелов зловещи лицо Иуды осветил». Этими строками завершается малая поэма «Моление о чаше», принадлежащая перу Ивана Никитина – поэта горькой правды и печальника народного горя, тонкого лирика и поэта-мыслителя, глубоко верующего и религиозного человека, чья жизнь является примером стойкости духа, а литературное наследие – источником жгучих слез сострадания, глубоких дум и поэтического вдохновения.