Последняя любовь профессора Бородина продолжение

Глава 5
 Наконец, Сергей Петрович провалился в тяжёлый сон, совсем забыв, что утром у него встреча с Геннадием Генриховичем. Не вспомнил он о ней, когда утро уже наступило. Напомнил сам рижанин, позвонив ему на домашний телефон.

- Алло, Сергей Петрович, вы не забыли? Мы с вами вчера договаривались встретиться утром в Галерее. Да, да, простите, это Геннадий Генрихович, я к вам вчера заходил. Да, хорошо. Я буду ждать вас у входа.
Сергей Петрович плохо спал, плохо себя чувствовал, неважно выглядел, но старался держаться невозмутимо.  Он сдержанно извинился, объяснив в неопределённых тонах причину своей задержки.

- Ну что вы, дорогой Сергей Петрович, - заботливо отвечал рижанин, в ответ на его довольно путаные объяснения – мне спешить некуда, и я бы не хотел вносить изменения в ваши планы, - и добавил озабочено – но дело есть дело.
Как ни старался Сергей Петрович, он не смог полностью избавиться от следов мрачных, ночных размышлений. Рижанин, если и заметил эти следы, то не подал виду.
Они направились в архив, где Спроге хотел собрать как можно больше общей информации, как он выразился, наиболее привлекательной для заграничного обывателя. Но работа не заладилась с самого начала. Собственно, присутствие Сергея Петровича носило, по сути, формальный характер и было скорее данью уважения гостю.  Геннадий Генрихович недолго отдавался работе. Отложив в сторону очередные материалы, он серьёзно и без обычной ироничности, спросил:

- Послушайте, Сергей Петрович, я вижу, вы буквально не в себе, на вас лица нет, может вы заболели?

Бородин взял себя в руки и отвечал сдержано:
- Ну что вы, не стоит беспокойства. Вы не обращайте на меня, пожалуйста, особого внимания, просто сегодня я неважно спал.  Геннадий Генрихович пожал плечами, но к работе возвращаться не спешил. Он некоторое время внимательно смотрел на Сергея Петровича, а потом со вздохом сказал:

- Уважаемый коллега, мне честно говоря, сегодня что-то не очень хочется ковыряться в бумажках. Бывает, знаете, накатывает вдруг беспричинная лень, но на следующий день она обычно проходит. Так что, если накатит, то лучше ей не противиться.

Сергей Петрович, словно очнувшись, спросил бесцветным голосом:
- И что же вы предлагаете, коллега?

- Я предлагаю вкусно отобедать на свежем воздухе, пораньше вернуться домой, хорошенько выспаться, а уже завтра с новыми силами, как говориться, за работу. Ну как?  -  Спроге смотрел с невозмутимо, смешно подняв брови. -  Кроме того, мне бы хотелось услышать и ваши оценки, наблюдения, по интересующей меня, теме в непринуждённой обстановке.   

Бородин задумался ненадолго. «А чего я теряю? Вечером позвоню Ювелиру, договорюсь о встрече, намекну на хороший процент, думаю, он непременно заинтересуется и дело закончится быстро» - а вслух произнёс:

- Я не против.

 Ресторан на открытым воздухе, под сенью лип и легким навесом, был незнаком Сергею Петровичу, а Геннадий Генрихович видимо бывал здесь не раз.

- Здесь отличная кухня и всегда свежий воздух, что ещё можно пожелать в жаркий полдень, – сообщил он с улыбкой, когда они устроились за столиком в маленькой уютной беседке на двоих. Пока выбирали блюда, пока делали заказ, Геннадий Генрихович оживлённо болтал с молоденькой официанткой. Сергей Петрович хранил мрачное молчанье.       

- Я вижу, что что-то произошло вчера с вами, может, поделитесь? – Спросил, как бы между делом, Геннадий Генрихович. Сергей Петрович в ответ вяло махнул рукой. Жест неопределённый и даже невежливый. Он решил отбросить правила этикета, и вести себя, совершенно не задумываясь о чужом мнении.  Принесли живописный салат, мясную нарезку и запотевший графинчик с водкой.

- Это дело поправимо, иначе для чего мы сюда пришли? – легкомысленно заметил Геннадий Генрихович и даже подмигнул.

- «Наверное, напрасно я согласился составить ему кампанию», - с вялым раскаянием подумал Бородин, - а впрочем, всё уже решено, он уже, фактически, договорился с Ювелиром. Пусть эта договорённость была по телефону и носила предварительный характер, он считал сделку практически решённой – Ювелир знал цену каждому слову в таких случаях, даже, сказанному по телефону. 
Между тем Спроге разлил водку, поднял свою рюмку и сказал с улыбкой:

- Вы, русские, совершенно несправедливо полагаете, что снятие стресса выпивкой – ваша национальная черта. Вовсе нет. Испокон веков у всех народов главный повод хорошо выпить, это снять напряжение и выговориться. Поплакаться в жилетку, так сказать. За это и выпьем.

Он торжественно отсалютовал Бородину рюмкой и лихо выпил, не дожидаясь его. Сергей Петрович также поднял рюмку и осушил её одним глотком. Водка обожгла горло, внутри что-то обмякло, и он почувствовал, что здорово проголодался. Геннадий Генрихович не стал докучать разговорами, а налил ещё по одной. Со стороны могло показаться, что два старых приятеля ведут задушевную беседу. Хотя, если приглядеться, в основном говорил один, а другой сумрачно внимал ему, глядя поочередно, то в тарелку, то в рюмку.

Когда показалось дно у графинчика, Сергей Петрович, вдруг, словно очнулся. Он поднял голову и впился в рижанина таким взглядом, что тот споткнулся на полу слове.  А Бородин, вперив трагический взор в левый глаз профессора, заявил, торжественно: 

- А ведь мне, Геннадий Генрихович, предстоит сделать уже завтра важный выбор. Понимаете, если добавить пафоса, то можно сказать, роковой выбор. – Бородин хотел сказать, что-то ещё о смерти и бесчестии, но вдруг умолк.  Взгляд его опять затуманился, и дрогнули уголки губ

Зачем он это говорит, едва знакомому и, по сути, чужому человеку? Да ещё преподносит всё в этаком помпезном стиле.  Но Бородин и в самом деле мыслил тогда подобными категориями. Он прекрасно сознавал, что сейчас в нём говорит водка, но было уже всё равно. Вдруг его пронзило до самого сердца холодное безразличие этих простых слов. ВСЁ - РАВНО. Чёрное и белое, старое и новое, великое и смешное – всё равно. Даже жизнь и смерть. Ему вдруг стало легко и холодно, и он уже совершенно по-иному посмотрел на новый графинчик, появившийся на столе. Всё – равно. А если так, то почему бы не исповедаться приятному и достойному человеку.

- А знаете, дорогой Геннадий Генрихович, - заговорил Бородин, решив начать с интригующего заявления.  Он, поставив на стол осушенную рюмку и, некоторое время, смотрел, не отрываясь в лицо собутыльника, потом опустил взгляд и тяжко вздохнул.

– Перед вами самый безрассудный и безответственный человек в этом городе. Да, да, вот он…  Я позволил себе непростительную слабость и не успел оглянуться, как оказался на самом краю пропасти, вы уж, который раз, простите мою выспренность.

Он вздохнул, задумался на секунду, затем поднял глаза и испытующе уставился на коллегу и собутыльника.

-  Геннадий Генрихович, вам приходилось когда-нибудь делать ставки на скачках, играть на бирже, или, не дай бог, играть в карты на деньги? 
Рижанин к этому неожиданному вопросу отнесся внимательно и серьёзно, как будто давно его ожидал. Он достал свои ароматные коричневые сигареты, окутался дымом, а потом произнёс:

- Честно признаться, случалось, и мне поигрывать.  И как-то раз, я даже проигрался и довольно крупно. Впрочем, это давняя история.   

- Ну, тогда мне будет много проще поведать вам свою историю, – Сергей Петрович вздохнул с облегчением, и уже сам разлил водку. – А вам проще меня понять.
Рижанин понимающе кивнул, и поднял свою рюмку. Они выпили, и Бородин продолжил:

-  Совсем недавно, буквально вчера в моей жизни случился фатальный поворот. И это связано именно с игрой.

И он поведал этому рижскому профессору свою историю. Поведал как на духу, страстно и образно. Он выплеснул всё, без остатка, и замер, уставившись пустым взглядом в пространство. Потом вздохнул, словно очнувшись, и потянулся к графину.
Спроге всё это время молчал, задумчиво покуривая очередную сигарету. Бородин, честно говоря, не ждал от него ни понимания, ни каких-либо слов утешения. Он вообще не ждал ничего. Просто необходимо было снять хоть каплю душевного груза. Рижанин продолжал курить и казался, совершенно отрешённым. Сергей Петрович некоторое время внимательно разглядывал его, а затем его охватило пьяное раскаяние. Он уже пожалел, что проявил минутную слабость. «Искренность, это опасно. Много искренности - смертельно опасно. Примерно так высказался как-то остроумнейший Оскар Уайльд, а может и не он вовсе… Всё равно» - подумал Бородин и горько усмехнулся, – сейчас, в его положении, думать о потере лица глупо, чем же он рискует? Конечно этот рижский профессор, в сущности, ему никто, так, случайный попутчик в вагонном купе поезда, под названием жизнь. Зачем тогда всё это? Ведь никакого облегчения не наступило.

Геннадий Генрихович тщательно потушил сигарету, взял графинчик и наполнил очередную пару. Они привычно отсалютовали друг другу и выпили. И тут рижанин заговорил:

- Да, положение ваше серьёзно. И что вы намерены предпринять? - Бородин лишь кисло усмехнулся, ковыряясь вилкой в остатках нарезки. Последняя стопка накрыла его сентиментальной волной. Ему вдруг послышалась нотка участия, в сущности, дежурном вопросе, и он со вздохом произнёс:

- Есть два выхода – простой и сложный. И оба они ведут в никуда. Я могу заложить бриллианты жены, а потом пустить пулю в лоб, либо бриллианты не трогать, но пулю всё равно пустить придётся. Теперь для меня главное сохранить честь, это лучшее, что я могу сделать сейчас. «О, боже, - тут же мысленно застонал Сергей Петрович – как пошло, и неужели пошлость может быть трагичной.  Скорее – трагикомичной. Надо взять себя в руки, и вообще пора и честь знать, как говорится. Домой». Он вздохнул обречённо и длинно, так, наверное, вздыхает жертвенный баран, глядя на солнце в последний раз.  «Для чего это человек стремиться, временами, поведать что-то важное и личное, другому, совсем незнакомому, постороннему человеку? А может в этом-то всё и дело? Может ему это сейчас необходимо, просто по высшему определению.  Это, по сути всё, что он может себе позволить, на данный момент. Всё. И ничего более. Он даже не может оставить завещание, потому что не имеет смысла завещать официально долги. Он не может даже проститься с родными, не потому что их у него нет, а потому, что они, в сущности, чужие друг другу люди. И получается, что вся его жизнь, положение в обществе, образование, воспитание, интеллект, всё к чёрту. Всё в жизни пустая возня и всё, воистину – суета сует. Ну, довольно, действительно пора прощаться». Бородин встал, и его заметно качнуло в сторону. И в это время Спроге мягко, но настойчиво придержал его за руку. 

- Погодите, задержитесь ещё на минуту, – сказал он, и Бородин снова плюхнулся на стул.

- Я хочу сделать вам предложение, пожалуйста, не перебивайте меня, - внятно и раздельно заговорил он, а Сергей Петрович постарался сосредоточиться. – Предложение неожиданное, и если вы его примите, то ваши проблемы будут решены легко и главное вовремя.

- Где-то я уже слышал о подобных предложениях, или читал, – Сергей Петрович уставился на него насмешливым взглядом. – Вы Мефистофель? Да-а. Так вот, что это такое – напиться до чертей. - Сергей Петрович заглянул в пустой графин и позвал:

- Эй, ты где там?  Выходи, и тащи ещё водки.  «А-а, плевать, что ты обо мне сейчас думаешь, европеец захолустный», - подумал он и с пьяным вызовом вздёрнул подбородок.

- Я рад, что вы способны на иронию в таком положении – произнёс тот, без тени улыбки, – значит, вы готовы к тому, что я собираюсь вам предложить. - Спроге наклонился и буквально впился в него взглядом. Бородин выпрямился и постарался достойно принять вызов. Спроге ещё какое-то время сверлил его взглядом, а затем, видимо, чем-то удовлетворившись, заговорил:

- Да, я хочу сделать вам совершенно неожиданное предложение, и если вы его примете, то ваши проблемы будут решены, - повторил рижанин.   
Сергей Петрович какое-то время бессмысленно смотрит на профессора, как бы, не вникая в смысл сказанного.  «Вот так дьявол, видимо, начинает своё искушение» - крутилось неотвязно в его голове, а вслух произнёс с пьяным достоинством:

- Я готов выслушать ваше предложение, профессор! 

Рижанин удовлетворённо кивнул и заговорил, раздельно и значительно:

- Вы являетесь директором Галереи мирового уровня, и моё предложение будет основываться на этом факте. «Ну вот, началось», - подумал обречённо Сергей Петрович, а и глухо возразил:

- Я улавливаю связь, но не вижу и малейшей возможности воспользоваться ею.      

- И всё-таки, выслушайте моё предложение до конца, и вы поймёте, что оно вполне реалистично, а главное – взаимовыгодно.

- Ну что же, я готов вас выслушать, - с горькой усмешкой согласился Сергей Петрович.

- Сергей Петрович, то, что я собираюсь вам предложить, может решить вашу проблему, постарайтесь отнестись к этому со всей серьёзностью, – Спроге говорит негромко и веско, пронзительно сверля его взглядом. – Я предлагаю вам сделать копию «Чёрного квадрата» Малевича, заменить на подлинник, вынести его из Галереи и передать мне. Если вы согласны, я готов под честное слово выплатить необходимую сумму для погашения долга уже завтра.
И надежда ярким факелом вспыхнула в мгновенно протрезвевшем сознании Директора. Во рту вмиг пересохло, и он проскрипел:

- Малевич на свои полотна ставил на чуть подсохший грунт отпечаток большого пальца, а отпечаток подделать невозможно.

- Я вам предлагаю солидные деньги авансом, безо всяких письменных обязательств, вытаскивая, буквально, из петли, а за это, надеюсь, вы найдёте способ решить эту проблему, - резонно возразил рижанин.

Сергей Петрович открыл, было, рот для очередного возражения, да так и застыл. Он вдруг вспомнил, что где-то в запасниках Галереи должны быть незаконченные работы Малевича. И тут он понял, что такое на самом деле – луч надежды. Крохотный, мерцающий, но вполне реальный. В горле опять пересохло. Он налил воды, сделал несколько жадных глотков и сказал:

- Малевич сделал копию Чёрного Квадрата, возможно и не одну…

- Меня интересует исключительно оригинал, - сказал Спроге, тоном, не терпящим возражений.
Бородин молчал довольно долго, вперив взгляд куда-то вовнутрь себя. Потом посмотрел Геннадию Генриховичу прямо в глаза и сказал твёрдо:

- Хорошо, давайте встретимся завтра утром, и я сообщу вам своё окончательное решение. 

- Вот и славно! – Спроге уже лучезарно улыбается, и элегантным жестом подзывает официанта.

Глава 6

Утром Сергей Петрович заварил кофе покрепче, достал сигару из подарочной коробки и, усевшись в кабинете в глубокое кресло, окутался клубами ароматного дыма. Со стороны всё выглядело довольно наиграно, но он любил такие изысканные позы и принимал их совершенно непринуждённо. Его внешность, жесты, всё в его жизни выглядело именно театрально. А благородная осанка, лишь подчёркивала помпезность его натуры. Но он вообще не задумывался над этим и вся его, не совсем уместная в данном случае, аристократичность, была неотъемлемой частью его натуры.
Этот образ, наигранный и фальшивый, был для него естественным и органичным, и сидел на нём, как безупречный смокинг. До поры, до времени, и, похоже, это время наступило. Он встал и направился в ванную.

Разумеется, в то знаменательное утро, Сергей Петрович был далёк от своей обычной формы. Он какое-то время сумрачно рассматривал себя в зеркале, потом издал длинный тоскливый вздох, и приступил к бритью. Именно в тот миг он ощутил, как всё вокруг, будто, стало другим. Что-то неуловимо изменилось вокруг. Изменился свет, воздух и запахи и ещё что-то необъяснимое.  Он встряхнулся, как животное, избавляясь от тины наваждения и уже со скрипом и натугой, вернулся в привычную реальность.

Все его размышления теперь были о конкретном, сегодняшнем положении вещей. А положение это, ещё вчера, было как на дуэли – или ты, или…  Даже намного жёстче.
А тут появился выбор, украсть, и обойтись без пули. Но воровать всё равно придется, и воровать по-крупному. Но это давало надежду. Кто он, этот Спроге? Кто стоит за ним и какие у них цели? Об этом сейчас лучше не думать.

На этот раз профессор Спроге выбрал для встречи ничем не примечательное кафе. Когда Директор явился, Спроге уже сидел за столиком. То, что место выбирал именно рижанин, на тот момент не волновало и не настораживало. Директор понимал, что правила диктует не он. Сейчас это не важно, важно получить деньги, очень большие деньги – пятьсот двадцать тысяч рублей. Сергей Петрович сдержано поздоровался, взял предложенный кофе и выжидающе уставился на профессора, не передумал ли тот. Спроге понял его вопросительное молчание как знак согласия.

- Ну что ж, я вижу, вы обдумали моё предложение и готовы его принять. Я, верно, понимаю ваше молчание и испытывающий взгляд?

- Всё верно, Геннадий Генрихович - отозвался Директор неожиданно скрипучим голосом, – я в принципе готов его принять, но есть некоторые вопросы, словом надо обсудить детали…  И тут же Спроге прерывает его и довольно бесцеремонно:
- Для меня, важен положительный результат. Все детали это уже ваши проблемы. Я даю вам всю сумму, даю авансом и не требую никаких залогов или расписки. Нет даже свидетеля, подтверждающего договор, вот для меня самые важные детали.
«Ну что же – жёстко, но справедливо», - подумал Директор, а вслух произнёс: - Я согласен.   

- Вот и славненько - вновь сверкает улыбкой рижанин. – Я надеюсь, вы успешно решите все затруднения, - его голос смягчился, и звучал теперь тепло и даже по-дружески. – Поймите, я ставлю большие деньги против вашего честного слова, улавливаете суть моих переживаний?

- Я всё это понимаю и, поверьте, приложу все усилия, чтобы решить задачу.  Но, представить себе в какие сроки я смогу всё исполнить, не берусь.

- Вот это уже предмет взаимной договорённости. Главное, как я понимаю, вы принимаете моё предложение?

- Да, принимаю – ответил Сергей Петрович, после некоторой заминки, но с твёрдой решимостью. – Он задумался, а потом добавил, - вам не важно, как я это сделаю, но нам обоим важно знать, сколько времени на это потребуется.

Спроге смотрит прямо в глаза Бородину, словно собираясь проникнуть на самое дно его души, и вдруг улыбается тепло и задушевно:   

- Я полагаю, не стоит затягивать дело, как и не стоит спешить. Скажем, месяц – вас устраивает?  Тут пришла очередь задуматься Бородину.

- Трудно сказать, - медленно заговорил Директор – я ведь не делал прежде ничего подобного. -  Он умолкает и выжидающе смотрит на Спроге. Тот тоже молчит, и Бородин закачивает, тщательно взвешивая каждое слово:

- Я согласен принять этот срок, как предварительный, возможно этого будет достаточно, а возможно возникнут затруднения.

- Хорошо, я вас понял, – приходит ему на помощь Спроге – и вы меня поймите, если у вас возникнут затруднения, вы должны немедленно сообщить мне об этом и обосновать их.

- Я принимаю ваши условия, - торжественно произносит Директор, сознавая важность момента.  Спроге снова долго смотрит на него, перед тем, как сказать главное:

- Наш договор основан на честном слове и касается только нас двоих.  Я вам доверяю, точнее, вынужден доверять. Но должен предупредить со всей серьёзностью – если что-то пойдёт не так по вашей вине, если вы попытаетесь скрыться, мне придётся обратиться за помощью к таким   людям, что вам об этом лучше не знать.

Холодок пробежал у Бородина промеж лопаток. Он впервые осознал в полной мере, во что он ввязался, но разве у него есть выбор? Он отлично услышал и прекрасно понял глубинный и мрачный смысл этого предупреждения.

- Я принимаю все ваши условия и полностью осознаю глубину ответственности, - произносит Сергей Петрович с достоинством игрока, идущего ва-банк.

- Отлично! – Спроге протянул ему руку. Они обменялись твёрдым рукопожатием.  Рижанин поднялся, сделав еле заметный жест, означающий, что провожать его не надо. Он опять широко улыбается, как улыбается, вам на прощанье старый, добрый знакомый и уходит прочь лёгкой походкой. А Сергей Петрович остаётся на месте, уставившись на портфель, оставленный рижанином у ножки стола.

Уже дома Сергей Петрович открыл портфель. Там были деньги и ещё фотография, на которой он с профессором в Галерее, у Чёрного Квадрата. Никаких посетителей с фотоаппаратом он не заметил тогда, да и это запрещено. Кто сделал снимок? Если не кто-то из посетителей, то неприметно и профессионально это сделал кто-то из тайных помощников Спроге. Сергей Петрович вздохнул, он и не строил иллюзий, что рижанин одинокий и сумасшедший поклонник Малевича. Директор задумался довольно надолго. Похоже, он связался с неизвестными и очень могущественными людьми, о которых не знает, ровным Счётом, ничего, как не знает и цели этого абсурдного подлога, но цель, безусловно, есть. И Сергей Петрович дал себе торжественную клятву, приложить все силы и выполнить всё, что обещал – выполнить, во что бы то ни стало.

Он вернул карточный долг с честью и достоинством благородного человека, и сказал Банкиру, что на время вынужден попрощаться со всеми, так как предстоит длительная командировка, да и вообще ему надо прийти в себя. Банкир выслушал Бородина внимательно, а его прощальное рукопожатие было крепким и уважительным.



Послушайте, Ребе, этот Шагал совсем отбился от рук! Засел в Париже и не выкуришь его оттуда. А тут ещё эта маркиза. Представляете, она считает себя феей-покровительницей его мазни. И его дружков. Готова поить их вином и кормить устрицами, чего уж там. Вот он и возомнил себя недозрелым и недопонятым гением, и слушать уже никого не хочет!

- Успокойтесь, мастер Аарон, Марк молод, пусть погуляет, заодно подучится у парижских мастеров. А для вашей задачи и не требуется живописец.   

- Тут ты прав, Ребе, живописец не нужен, но нужно имя!

- Ну, так давайте создадим это имя.  Как вам, кстати, этот дружок Марка, как его?..

- Малевич, – быстро сообразил его собеседник.

- Да, да, Казимир, кажется, его так величают?

- Ну и кто он такой, этот Казимир Малевич? Кто его знает и кто его двигает?

- Ну, Казимир этот, я слышал, сам себя двигает, и довольно напористо. А что таланта ни на грош, то тем лучше. Мы должны огранить этот чёрный кусок угля, и выдать его за бриллиант. Примите это как вызов, Ребе.

На том они расстались.

Малевича, таинственный посланец, нашёл в его мастерской. Малевича не удивил этот визит. Как не удивило и предложение, точнее заказ – ведь за это незнакомец сулили хорошие деньги. Его поразила тема заказа.

- Но почему я должен нарисовать именно квадрат? Не круг, не треугольник, а именно квадрат? – воскликнул Казимир, уставившись на необычного посетителя. Малевич был небрит, явно голоден, но глаза его воинственно сверкали.

- Вы сами же и ответили на свой вопрос. Любой равносторонний многоугольник стремится к кругу, у треугольника есть основание и его не поставишь вверх ногами. Так что квадрат наиболее оптимален, хотя и его можно превратить в ромб. Ну, да ладно, это всё досужие размышления. Мне нужен квадрат.  Впрочем, потом можете рисовать что угодно, хоть трапецию, хоть параллелепипед, успех вам будет гарантирован.

- Ну, хорошо, пусть будет квадрат, но почему он должен быть именно чёрным?

- А как иначе? Белый цвет сразу отпадает, как символ пространства. Любой другой цвет менее контрастен, по сравнению с чёрным. А чёрный цвет здесь, будет как символ ограниченности человеческого восприятия. Чёрный квадрат, кстати, вдвойне символичен – тут он уже выглядит как символ манипулирования человеческим осознанием. Вспомните сказку о голом короле. Так и чёрный квадрат, чем не голый король современной живописи? 


(продолжение следует)