Витки одной спирали 19

"Фордик" Чейза, маленький и ловкий, проскочил весь путь до моего дома за какие-нибудь пять-семь минут и остановился прямо у двери - великодушный жест водителя, избавляющий инвалида от лишних шагов.
- Грега - то ты скоро отпустишь? - спросил я, выбираясь с места и доставая с заднего сиденья свою трость. – Мы рано ложимся.
- Закончит - и уйдёт, я его не привязал.
Он кивнул мне, сдал назад для удобства разгона и, мигнув подфарниками, уехал.
Мягко светилось окно в кухне, и уже на лестнице в воздухе, словно напечатанное, висело меню нашего ужина - ризотто с морепродуктами и сдобные рогалики со смородиной.
Хватаясь за перила, я тяжело поднялся по семи ступенькам и толкнул дверь.
Лав со спины казалась девочкой, особенно если не забывала подкрасить отрастающие корни волос. Но в её хрупкости была и сила - довольно видеть, как в своём зале ЛФК она удерживает и гнёт больные неподатливые в суставах конечности своих пациентов. Лав работала медсестрой в реабилитационном отделении, и будь она там после инфаркта Хауса, да хоть и после моей ампутации, мы бы оба сейчас не с тростями ковыляли, а марафон бегали - пусть и как параолимпийцы. Но на международном уровне – не меньше.
Но если взглянуть с лица, конечно, ей, может быть, и не дашь её полный возраст, но и иллюзия девочковости рассыпается в пыль. Зрелая, почти пожилая, женщина с тонким интеллигентным лицом, смуглым от примеси мексиканской крови. Справедливости ради, красивая почти пожилая женщина. Мы отметили её юбилей в прошлом году, так что она разменяла седьмой десяток.
И тут она не выдержала:
- Ты так оценивающе смотришь на меня, как будто на аукцион собираешься выставить, сеньор Соло Дайер.
Этот старый псевдоним, под которым она когда-то узнала меня, звучит довольно мрачно, переводится как "умирающий в одиночестве", и Лав его не любит, а то, что она назвала меня сейчас именно так - сигнал того, что к юмору примешивается недовольство. Едва заметно - большего она себе никогда не позволяет, но я чувствую.
- Когда ты сделаешь укол? - сам неожиданно для себя угрюмо спрашиваю я её вместо того, о чём собирался.
И, конечно, это злит её ещё больше – а кого бы ни разозлило, когда твой любимый – знаю, что любимый – сначала смотрит на тебя оценивающе, а потом велит срочно омолодиться.
- О, я для тебя недостаточно молода и прекрасна?
- Меня не это волнует. Ты знаешь, что меня волнует.
Она знает. Я боюсь не успеть умереть раньше неё. Это стало теперь моим навязчивым кошмаром после того, как на моих руках умерли сначала Эмбер, а потом Реми, и ещё после того, как я посозерцал агонизирующего Хауса сначала в ОРИТ, а потом в операционной при его «перезагрузке». Впрочем, Хаус в опции «Хаус агонизирующий» - не такая неслыханная вещь, и, в отличие от Эмбер и Реми, он эту сцену много раз исполнял «на бис», но раньше я был моложе и стрессоустойчивее. Всё это Лав известно, поэтому она не развивает тему, а поспешно переводит на другое:
- Ты один? - спрашивает она. - Без Грега?
- Грег отбывает каторжные работы в отделении Хауса.
Её лицо делается удивлённым. Иногда это даже раздражает, но нам с ней не нужны слова, чтобы понимать друг друга. И я говорю:
- Нет, это не Хаус его туда поставил, а Чейз.
- А, - говорит она, и удивление исчезает. - Мой руки, будем ужинать.
Я иду в ванную и мою руки тщательно, как перед операцией, потому что в воздухе висит не только запах рогаликов, но и то особое напряжение, которое и в природе, и в семейной жизни предшествует надвигающейся грозе. И когда я снова появляюсь в кухне, мне выносят точный диагноз:
- Ты устал много ходить, говорить не то, что хотел бы, и злишься на меня из-за того, что я говорила о Греге с Форманом и Чейзом, но без тебя. Отстегни протез и садись на диван - по крайней мере, хоть по первому пункту всё будет улажено.
Я так и поступаю. Советы Лав всегда дельные, им стоит следовать. Закатываю левую брючину до колена, растираю натёртую кожу и кривлю губы от сложного тактильного ощущения.
Культя покраснела, и крепления врезались глубоко в тело. Это не просто отёк - это уже несоответствие размера гнезда. Люди, тем более накачанные «джи-эйч» меняются, металлоконструкции – не особенно. С одной стороны, это – временная капитуляция возрастной саркопении, что хорошо, с другой, мне нужно или худеть, или менять протез. Первое дешевле и здоровее, но хлопотно, второе проще, но дороже и с не слишком радостной перспективой снова привыкать к новому креплению, натирая мозоли на других местах.
Лав и эти мои мысли считывает без труда.
- Запишу тебя с завтрашнего дня к нам в отделение и подберу комплекс упражнений. Знаю, что не хочется, но просто поменять протез - это путь в один конец. Через пару лет понадобится снова, и ты, наконец, всю стену увешаешь искусственными ногами, потому что окончательно расстаться ни с чем не можешь. Нет, я не против, по мне, это будет даже креативно, но случайных гостей может шокировать.
Я представил настенную коллекцию протезов и развеселился. Но ей строго сказал:
- Жизнь и вообще путь в один конец.
- Для тех, кто вводит "джи-эйч", нет, - лукаво улыбается она. - С другой стороны, ты можешь не ходить в зал, а просто регулярно отказываться от рогаликов и тому подобных...
- Записывай, - сдаюсь я. - У меня свободное время по средам и пятницам с половины одиннадцатого до ленча с Хаусом.
- Хаусу бы тоже не помешало.
Я фыркаю – ага, заставишь его!
- У него проблемы с шаговым автоматизмом не проходят, а от напряжения ноцицептивные боли, в конце концов, вернутся. Вряд ли он по ним скучает.
- Не скучает. Но на ЛФК всё равно не пойдёт. А в эту пятницу заседание врачебной комиссии, и Грега, скорее всего, вызовут пропесочивать, я должен пойти. Так что и моё ЛФК пока отложим. Подай мне костыли, пожалуйста.
Дома я стараюсь обходиться без протеза. Хаус начал как-то фантазировать на эту тему, что вот будь у него в прежние времена возможность вот так отстёгивать больную ногу, может, его сарказм было бы менее ядовитым, а характер терпимее. Но я тогда сказал, что у него такая возможность как раз была, ещё и уламывали его всей больницей, и всё равно не переубедили, пришлось идти на компромиссную, но всё равно калечащую операцию, за которую он до сих пор не может простить ни Кадди, ни Стейси; и хорошо хоть, что меня рядом не было, а то и я под раздачу бы попал. Это во- первых. А во-вторых, после "джи-эйч" и "перезагрузки" он сам говорил, что боль сделалась терпимой. А вот характер его - увы. Так что не в отстёгивающейся ноге дело.
Хотя, нет, я, похоже, кривлю душой. На самом-то деле он всё-таки стал мягче. Но, может быть, это возраст и, наконец, предательски настигшая его мудрость. Всё-таки уже под восемьдесят, хотя, благодаря этому его средству макропулоса, больше шестидесяти пяти и не дашь. Даже в волосах ещё хватает перца – не гольная соль.
Пока мы с Лав ужинаем, с треском и грохотом на всю улицу появляется Грег. Издалека слышно, как он, как будто кентавр на своём боббере, проносится из дальнего конца улицы, круто, с заносом, стопорится у двери, слышны на ступеньках быстрые его шаги, удар входной двери – тихо он не может. Потом со стуком летят в угол сброшенные кроссовки скрябает о столик у двери шлем. И вот он сам перед нами во всей красе – невысокий, сто семьдесят шесть всего, вровень с Лав, крепкий, как мяч, втиснутый в тесную кожаную куртку, возбуждённый, с мазком машинного масла на переносице – лазил в глаз грязными руками. Но волосы в порядке. Тяжёлые толстые пряди и ветер не берёт. Таков он, Грегори Ураган Уилсон. На него частенько есть повод сердиться – и у меня, и у его непосредственного начальника Чейза, и даже у Лав. Но ни у кого духу не хватает. Кроме матери Якена Фейслесса, разумеется. И кроме Формана. Форман в этом смысле талантливее любого, кого я знал, но его сдержанность ему здорово вредит в этом деле – разгневавшись, наш босс начинает буреть и надуваться, буреть и надуваться. И я боюсь представить, что будет, когда он, наконец, не выдержит и лопнет. Но пока до этого, слава Богу, не дошло, хотя по гипертонии он мне фору даст лет на десять вперёд. Хотя и младше.
Так что в пятницу, я думаю. Грегу мало не покажется. Но посмотрим. Сейчас я об этом не хочу. Мы дома, мы – семья, а дом и семья – не место для рабочих разборок.
- О, па, ты дома… А я переживал, как ты доберёшься...
- Чейз подвёз.
- И тебя? - он переводит взгляд на Лав.
- Нет, я сама пробежалась. Здесь ведь недалеко.
- Про-бе-жа-лась? Вот прямо пробежалась? Ногами? - изумлённо вытаращивается он.
Лав смеётся:
- Конечно, ногами, не на руках же. А что такого? Или я тебе старушкой дряхлой кажусь, что ты так удивляешься? Давай скорее, раздевайся, мой руки и иди за стол. Ты, наверное, за своими волнениями с утра и поесть забыл.
"За твоими волнениями"! Только Лав может найти такие мирные и нейтральные слова для описания любой самый фееричной задницы.
Грег послушно отправляется мыть руки, а на улице я слышу что-то странное. Это что, ещё один кентавр? Треск мотора, взвизг шин при заносе – прямо дежа-вю какое-то. Но по лестнице шаги другие – неуверенные, шаткие, тяжёлые. Хаус!