Глава 89, -о психиатрии

Глава 89, о психиатрии и вопросах, на которые мы знаем ответы

Как-то после довольно невнятного, надо сказать, завтрака, хотя бы окончившегося вполне приличной чашкой крепкого кофе, автор размышлял о психологических аспектах отношений Знайки с Фуксией, Селёдочкой, Незнайкой, а также другими малышами и малышками из фундаментального трактата Н. Н. Носова «Незнайка на Луне».
Глубокое изучение структуры диалогов приводит к мыслям о высокомерии Знайки под прикрытием научной увлечённости, его излишней дидактичности, слабой эмпатии по отношению к другим коротышкам.
Чего стоят все эти его вопросы с подковыркой, самолюбование в разговорах с Пончиком, Незнайкой, да и другие очевидные для вдумчивого читателя признаки нарциссизма.
В связи с перечитыванием «Незнайки на Луне» автор припомнил довольно старый сюжет из другой, не менее известной книги, когда некая законная супруга предложила своему мужу съесть дефицитный в те времена фрукт. Тот не отказался, поскольку хотел попробовать, да и вообще не видел в поедании фруктов и овощей ничего ужасного. После этого началась какая-то хата-бала: галлюцинации на тему того, что он голый, игра в прятки и жмурки.
С современной точки зрения после поедания овощей выключить мобильник, выкинуть симку и скрыться — действие хоть и не слишком рациональное, но легко объяснимое.
Так, например, поступил давний приятель автора Антон, выслеженный и застуканный женой в ответственный момент посещения параллельной семьи. Его приключения кратенько изложены в главе 80 Великих Скрижалей, посвящённой современной левой мысли, с которой каждый может вполне безвозмездно ознакомиться, хотя лучше, конечно, выучить наизусть.
Известную русскую мудрость про «мужа, объевшегося грушами», можно, да чего уж там, нужно рассматривать именно в этом ключе и контексте.
Возвратимся, однако, к навеянному сюжету. В итоге господин, всю эту историю с поеданием санкционных фруктов и устроивший, учинил форменный допрос напуганного мужа. Тот, разумеется, всё валил на жену, та — на какое-то животное. В общем, классическая замена признания объяснением причин и перекладыванием ответственности. Как говорят современные психологи, — вынесение причин вовне контекста.
Кстати, муж не преминул во время допроса указать, что следователь его с женой и познакомил, так что рыльце в пушку у всех участников процесса.
Очевидно, мы имеем дело с классической манипуляцией — необходимостью давать прямой ответ в условиях неопределённости цены ответственности за правду.
Мужа поставили, скажем мягко, в неудобное и неопределённое положение, не дали почитать уголовный кодекс и требуют во всём сознаться под видом изучения истории вопроса.
Я уже не говорю о формировании ложного чувства стыда у бедного мужчинки и изгнании страдающего галлюцинациями из привычной среды обитания.
На каком-то этапе московского периода творчества вашего писателя с автором также произошла подобная история.
Надо сказать, что у автора, как вы слышали от его биографов и исследователей творческого пути, несколько родин. Одна из них, как раз та, что держала его в жарких объятиях в московский период творчества, всё время чудила и придумывала всякое интересное. Конечно, не такое интересное, какое она придумала сейчас, но тогда тоже было ничего.
Так вот, автору надо было всего-навсего поменять водительское удостоверение. Но та родина вместо того, чтобы просто прислать новое по почте, как делают на других родинах, решила, что гражданам для начала нужно пройти медкомиссию из десяти специалистов. Каждому зубру медицины, разумеется, надо было дать некую денежную компенсацию за его хлопоты. Единственным, кто не входил в комиссию, осмотревшую тогда авторский организм, был гинеколог, что, кстати, я нахожу проявлением явной несправедливости к этому направлению медицины.
Но для получения окончательной, самой важной медицинской справки, уже после которой все страждущие отправлялись на следующие круги ада получения прав, медкомиссии было недостаточно. Чтобы жизнь мёдом не казалась, необходима была ещё совсем отдельная справка из психдиспансера, причём не любого, а непременно по месту жительства.
Там автора приняли в какие-то немногочисленные выделенные для этих целей часы, типа: «С 9 до 11 и с 14 до 16, каждый первый вторник чётного месяца, если он не приходится на государственные праздники, карантинные и санитарные дни или дни, официально объявленные нерабочими в медицинском спецучреждении». В общем, рабочие часы вполне соответствовали профилю работы психдиспансера.
Отсидев положенное в грязном коридорчике с какими-то весьма странного вида согражданами, один из которых постоянно разбегался и ударялся об окрашенную лет семьдесят назад стенку, я попал в кабинет, где мне сразу объявили, что перед прохождением обследования нужно принести энцефалограмму головного мозга, а где её взять — надо найти самому, поскольку энцефалограф у них не работает.
Озадаченный писатель позвонил своему давнему другу-доктору. Тот рассказал, что ситуация эта на Москве не нова: энцефалограммы продают прямо на Тверской, в арке магазина «Наташа».
Автор отправился по нужному адресу, нашёл железную дверь, где в обмен на купюры, изображавшие красоты родины, девушка с хорошо продуманным и предельно глубоким декольте, лукаво посмотрев на писателя, мгновенно выдала две бумажки с закорючкой подписи и печатью.
Могу сказать, что этот подход к получению энцефалограммы меня вполне устроил: подключать что-то электрическое, тем более отечественного производства, к довольно ценному не только для меня, но и для моих читателей мозгу совершенно не хотелось.
С серенькими ксерокопиями в кратчайшие сроки я прибыл обратно в психдиспансер, решив, что сейчас-таки быстро произойдёт триумфальный акт обмена этих бумажек на другую бумажку, открывающую, так сказать, широкую и ясную дорогу к получению окончательной бумажки, в свою очередь ведущей к вожделенному обмену водительского удостоверения.
В коридорчике стояла относительная тишина. К человеку, разгонявшемуся и бившемуся об стенку, прибавился ещё один господин, сидевший на привинченном к стенке стульчике. Замечу, что все стулья были тщательно привинчены.
Этот не вполне хорошо одетый и не вполне вкусно пахнувший господин всё время что-то руками изображал в воздухе, наподобие пожилых японцев, рисующих пальцами иероглифы для тренировки моторики и памяти. Надо сказать, что рисующий господин странно хихикал и издавал неприличные звуки, не вселявшие в автора уверенности в счастливый финал истории.
В конце концов автор во второй раз попал в вожделенный кабинет, где на этот раз обнаружил трёх или даже четырёх разнополых и разновозрастных граждан в относительно белых халатах и относительно белых чепчиках.
Взгляды у них почему-то были очень странными. Одна служительница совершенно не моргала — я даже до этого не предполагал, что такое возможно. Главный, судя по возрасту и восседанию за самым большим столом, постоянно всё трогал два раза. Например, положит карандаш в вазочку, а потом потрогает его два раза; возьмётся за папку, потом дотронется до неё два раза — и так далее.
Он хмуро отложил протянутые бумажки с «энцефалограммой» в сторону, потрогал их два раза и стал задавать множество вопросов, до этого знакомых автору исключительно из главы про пребывание в сумасшедшем доме из «Похождений бравого солдата Швейка»: про родителей, дедушек, бабушек, тёть, не страдал ли кто-то из них психическими заболеваниями, не страдает ли ваш автор приступами меланхолии, не слышит ли посторонние голоса, как переносит темноту и всё прочее.
Автор терпеливо отвечал, что приступами меланхолии не страдает, а в темноте чувствует себя великолепно. Психиатры от информации, что ваш любимый автор ничего против пребывания в темноте не имеет, страшно возбудились, начав активно спрашивать, как давно я начал бояться света, какого конкретно света я боюсь — дневного или электрического, что конкретно чувствую, когда зажигают свет.
К утверждению, что я к пребыванию на свету отношусь спокойно, а при включении света просто чувствую, что включили свет, врачи отнеслись с крайней степенью недоверия, как-то расстроились и дали мне рассматривать разные пятна на бумажках, потребовав рассказать, что я вижу и чувствую, глядя на них. Потом были треугольники, перевёрнутые буквы, хвосты животных, задачи для первоклассников и странные рисунки пляшущих человечков.
В общем, весь этот цирк с конями продолжался довольно долго, но в конце концов главный в белом колпаке, покосившись на энцефалограмму, попросил рассказать, как конкретно мне её делали. Судя по всему, энцефалограмму из арки магазина «Наташа» он видел далеко не в первый раз.
— Понимаете, доктор, — сказал ваш автор, — пришёл я в кабинет, где делают энцефалограммы. На двери надпись: «Электроэнцефалограммы». Меня положили на кушетку и сказали, что сейчас начнут процедуру, а сами сели писать какие-то бумаги. Я как-то почувствовал себя уставшим и тут же заснул. Проснулся от того, что девушка меня толкает и говорит: «Проснитесь, всё в порядке, вот ваши документы».

— Всё, уел, — сказал эскулап вашему любимому автору, почему-то переходя на «ты». — Бери свою справку… — и перед тем, как отдать бумажку, потрогал её два раза.

К чему я это… Проблема не в том, что психиатр не знал ответ, а в том, зачем он был ему нужен. Коллега автора Л. Н. Толстой довольно жёстко сформулировал это так: «Мы усложняем там, где всё ясно».
Кстати, не будем этим заниматься и в этот Рабочий полдень, вглядываясь в окружающий нас какой-то всё более унылый пейзаж.

4.04.2026