Хрустальная невеста

     В поликлинике на окраине Мурманска пахло хлоркой и безнадёжностью.

     Алиса сидела на пластиковом стуле, машинально складывая бумажный стаканчик в гармошку. Диагноз «несовершенный остеогенез» звучал почти поэтично, пока врачи не перевели: кости как стекло. А теперь добавили ещё и «прогрессирующую деформацию позвоночника». И «нейрофиброматоз» для комплекта.

     — Двадцать три года, — равнодушно сказал невролог, глядя в монитор. — Редкий букет.

     Снаружи выл февраль. Алиса вышла на крыльцо, и ветер едва не сломал ей рёбра — в прямом смысле. Она смеялась, когда кто-то нечаянно толкал её в метро. Она носила корсет под свитерами. Она уже четыре года не выходила на свидания, потому что боялась объятий.

     — Девушка, у вас замечательные показатели! — раздался сзади звонкий, неестественно бодрый голос.

     Алиса обернулась. Женщина в норковой шубе и с чемоданчиком из ската улыбалась так широко, что на холоде должно было треснуть лицо. Но не трескалось.

     — Я от Лиамара. Слышали о нас?
     — Нет, — соврала Алиса.

     На самом деле слышала. В запрещённых пабликах, где обсуждали пропажи туристов-дайверов. В статьях про странные огни в Баренцевом море. «Ихтиандры», — шептались в интернете. — «Глубокие. Крадут людей. Те не выдерживают давления».

     — Мы ищем не красавиц, — продолжала женщина, поправляя воротник. — От них одни слёзы и переломы черепа на глубине. Нам нужны вы.
     — Я?
     — Остеогенез, нейрофиброматоз, в анамнезе — социальная изоляция, клиническая депрессия в ремиссии. Идеальный профиль! — Она открыла чемоданчик. Там, в бархатных ложементах, лежали ампулы с мерцающей голубой жидкостью. — Ваши кости и так растут неправильно. А под давлением они перестроятся как надо. Ваша психика привыкла к одиночеству — вы не сойдёте с ума там, где другие кричат от тишины.
     — Звучит как реклама хосписного тура.
     — Так и есть! — Женщина рассмеялась. — Только в конце не смерть. Вечность.

     Алиса посмотрела на свои руки. Прозрачные, с синими нитями вен. Хрустальные.

     ***

     Контракт оказался простым.

     Один месяц на суше. Любой дом, любая еда, любые лекарства, любые впечатления — за счет жениха. Потом — процедура адаптации, погружение и кристальный дворец на глубине, где давление превращает обычного человека в лепёшку.

     — А если я передумаю? — спросила Алиса, подписывая.
     — Передумаете? — Сваха — её звали Марианна — удивлённо подняла бровь. — Дорогая, вам оставалось два года. Ваш позвоночник решил сложиться в оригами. А тут — бессмертие. Ну, почти. И муж, между прочим, принц.
     — Принц?
     — Лиамар — наследник Великого Рифа. Ему четыреста лет, он тридцать лет вдовеет, у них там демографический коллапс. Самки отказываются рожать в холоде, самцы гибнут на охоте. А человеческие женщины не выживают. — Она вздохнула. — Вы — первая, кто подходит по биохимии.

     Алиса взяла ручку. Кости пальцев хрустнули.

     ***

     Дом на берегу Баренцева моря стоял на сваях, как паук. Двадцать комнат, бассейн с подогревом, вид на бесконечную воду.

     Первые три дня Алиса просто спала. Организм отвык от мягких простыней и нормальных матрасов. Потом были икра ложками, экскурсия на вертолёте, массаж, который не ломал ей рёбра, потому что массажистка проходила специальный курс по работе с «хрустальными».

     На седьмой день она позвонила матери.

     — Мам, я выхожу замуж.
     — За кого? — В голосе матери было усталое облегчение. — Не за того уролога с сайта знакомств?
     — За ихтиандра.

     Длинная пауза.

     — Это те врачи в прошлой больнице сказали? Я же говорила, не ходи туда. Они тебе всю голову запудрили.
     — Мам, я серьёзно.
     — Ты всегда была серьёзной, Алиса. Это и пугает.

     Они поговорили ещё двадцать минут. О погоде, о коте, о том, что в магазин наконец завезли гречку. О главном не сказали ни слова.

     На пятнадцатый день Алиса впервые заплакала.

     Она сидела на берегу, смотрела на льдины и чувствовала, как внутри растёт что-то тяжёлое, горячее, невыносимое. Это было не отчаяние. Это была злость.

     Она умрёт. Через год, через два — какая разница. Сейчас ей предложили чудо, а она сидит и плачет, потому что…

     Потому что никто никогда не любил её просто так.

     Без контракта. Без расчёта. Без «идеального профиля».

     На двадцать первый день приплыл Лиамар.

     Алиса увидела его в сумерках. Сначала над водой показались руки — длинные, с перепонками, серовато-жемчужные. Потом плечи. Потом лицо.

     Он был красивым. Не человеческая красота — слишком правильная, слишком симметричная, как у статуи. Глаза — чёрные, без белков, как две бездны. Вместо волос — щупальца? Нет, просто длинные пряди, которые шевелились на ветру, будто жили своей жизнью.

     — Ты боишься? — спросил он. Голос шёл со стороны, но губы не двигались. Жабры на шее пульсировали.
     — Должна? — Алиса не встала. Сидела на холодном песке, кутаясь в пуховик.

     Лиамар вышел на берег. Шёл неуклюже, как человек, который не привык к гравитации. Сел рядом.

     — Я смотрел на тебя, — сказал он. — Три недели. Ты ешь икру ложками, но не улыбаешься. У тебя вертолёт, но ты не летаешь дальше скал. Ты звонишь матери и не говоришь правду.
     — Ты шпионил?
     — Я присматривал. — Он повернулся к ней, и Алиса увидела, как под его кожей переливается что-то голубое. Кровь? Нет. Другое. — Наши женщины умирают от одиночества в семьях. А ты уже умерла от него в толпе. Мы с тобой одинаковые.
     — Романтично.
     — Это не романтика. — Лиамар вдруг взял её за руку. Осторожно. Так, будто знал, что её кости — хрусталь. — Это контракт. Ты дашь мне наследника, я дам тебе дворец и вечность. Но я не умею любить. У нас в Рифе не любят. У нас выживают.

     Алиса посмотрела на их руки. Его — большая, перламутровая, с длинными пальцами. Её — маленькая, прозрачная, в синих венах.

     — Знаешь, — сказала она тихо. — Мне всегда казалось, что если кто-то скажет мне правду, я и соглашусь.

     Он не ответил. Просто сидел и смотрел на море.

     ***

     На двадцать восьмой день Алиса сбежала.

     Недалеко. До автобусной остановки. Села в пустой автобус, доехала до Мурманска, зашла в ту самую поликлинику.

     В коридоре пахло хлоркой. Сидели старухи с жёлтыми картами. Невролог посмотрел на неё, нахмурился.

     — Алиса Сергеевна? Вы по направлению? У вас же…
     — Я знаю, что у меня, — сказала она.

     Она хотела сказать: «Я боюсь. Я не хочу быть богиней бездны. Я хочу просто умереть по-человечески, в постели, с мамой, с котом». Но вместо этого сказала:

     — Сколько мне осталось?

     Невролог вздохнул. Снял очки.

     — Полгода. Может, год. Позвоночник… сами понимаете.

     Алиса кивнула.

     — Спасибо.

     Вернулась в дом на сваях. Лиамар ждал в воде, по грудь.

     — Я думал, ты ушла насовсем.
     — Я ходила за справкой, — усмехнулась Алиса. Разделась до купальника. На холоде её кожа стала синей, как у него. — Полгода, Лиамар. Шесть месяцев, и мои хрустальные кости сложат меня в оригами. Так что давай свой контракт. И свой дворец. И свою вечность.

     Он протянул руку.

     — Ты не передумаешь?
     — Я никогда ничего не передумываю. Просто иногда долго решаюсь.

     Вода была ледяной. Алиса сделала шаг. Второй. Третий.

     Когда вода дошла до груди, она почувствовала, как её кости заныли. Не от холода. От перепада. Глубоко под ними, в темноте, мерцал кристальный дворец. Её будущий дом. Её тюрьма. Её храм.

     — Ты будешь богиней, — сказал Лиамар.
     — Богинями не становятся по контракту, — ответила Алиса.

     Она сделала последний шаг. Вода сомкнулась над головой.

     И в первый раз за много лет её кости не хрустнули.

     Они запели.

     ***

     Мать Алисы стоит на берегу и смотрит в воду. Кот трётся о её ноги. Снег идёт.

     Внизу, на глубине, в кристальном дворце, женщина с прозрачными руками и чёрными глазами качает на руках ребёнка. Рядом — мужчина с жабрами.

     — Расскажи мне про землю, — просит он.
     — Расскажи мне про любовь, — просит она.

     И никто не может. Но это не важно. Важно, что они пробуют. Каждый день. В темноте, где давление должно было убить.

     Но не убило. Потому что хрусталь — он только с виду хрупкий.

     На самом деле он вечный...