Бутерброд с Шопенгауэром. Глава II

Я вернулся домой через полчаса и, к моему большому сожалению, промок. Несмотря на то что дождь был небольшим, он шёл беспрерывно, пока я ждал автобус. Войдя домой, я достал содержимое карманов, в том числе буклет, положил их на столик в гостиной. Разувшись, я сразу пошел в свою комнату и переоделся. Затем занялся своими бытовыми делами: помыл посуду, впервые за неделю загрузил стиральную машину, приготовил поесть изысканное блюдо, что пришлось бы по вкусу самым искушенным гурманам, – ролтон с курицей, острый. Следующую неделю я пролежал в лихорадке: у меня была температура, сопли текли из носа, раздраженное горло из-за постоянного кашля и курения вейпа приняло цвет мякоти драконьего фрукта. Когда моё самочувствие улучшилось, я опять принялся за домашние дела. Это было то немногое, что придавало радости и самоуважения. Университет, за который мои родители отдали немалые деньги, я бросил прошлой зимой. Работы, которая бы нуждалась в моих невероятно развитых навыка листания тик-токов и рилсов в инстаграме, не существует.
Также я смог вспомнить больше деталей из жизни Артура Шопенгауэра. Занимательный, конечно, человек: боялся призыва в армию в преклонном возрасте, бросил невесту из-за мнимой ревности, запирался от всех и играл на флейте. Он сам бежал от себя, от тех, кто мог причинить ему боль. Спасение он находил только в игре на флейте, но дало ли оно ему реальное спасение? Нет! Он просто бежал от себя.
Как бы то ни было, после болезни я чувствовал внутреннюю пустоту. Она преследовала меня с самого раннего возраста. Раньше я мог утопить это чувство в телесных удовольствиях и плотских утехах. Но после болезни меня начали давить слезы, к горлу подступал ком и напала мощнейшая апатия. Ни видео на YouTube, ни прогулки во дворе с вейпом не возвращали меня к жизни. Я много часов мог лежать на кресле и бездумно плевать в потолок – как фактически, так и метафорически. Но однажды, проходя мимо столика у гостиной, мой взгляд привлек предмет небесно-голубого цвета, что сильно выделялся из общей палитры. Я взял его в руки. Это был тот самый буклет, который мне дал «хиппи» в больнице. Я решил его прочитать. Развернув буклет, предо мной предстали правила медитации.
***
• Определиться с целью, которой вы хотите достигнуть;
• Выбрать правильное время, желательно в одну и ту же пору дня;
• Найти комфортное место, где никто и ничто Вас не побеспокоит;
• Принять подходящую позу. Традиционно ей считается поза лотоса: ноги скрещены, тыл одной ноги лежит стопой вверх на бедре противоположной, спина прямая, кисти свободно лежат на коленях ладонями вверх;
• Включить музыку со спокойным темпом;
• Прочитайте мантры про себя.
***
Прочитав правила, я сразу же решил попробовать этот экзотический метод. Погасив свет в комнате, занавесив окна, включив шум дождя, я сел в середине комнаты в позе лотоса и закрыл глаза. Читая мантры про себя, во мне начала нарастать злоба, которая потом перетекла в ненависть к себе. Я чувствовал, что это просто попытка успокоить себя, что это только отнимает время, которое я мог использовать для достижения хотя бы чего-нибудь. У меня даже появилась идея вернуться в университет. На минуту мне показалось, что мои внутренности превратились в кипящую лаву. Меня охватил жар, мозг закипал. Я готов был вот-вот закричать, бросить буклет, начать громить всё вокруг. Во мне проснулось неистовое желание швырнуть что-то об стену, неважно, что, главное, чтобы оно разлетелось на мелкие кусочки. Но немного погодя я снова стал хозяином в своей голове.
Я открыл глаза и спокойно встал, отрыл шторы, включил свет. Следующие часы – не знаю точно сколько – я просидел на диване, пытаясь понять, что со мной произошло. Пожар не погас, он просто стал меньше. Мои размышления прервал звук уведомления. Мне написал мой друг и позвал меня на квартиру нашей общей подруги.
Что бы охарактеризовать нашу компашку, хватит одной фразы из «Евгения Онегина»: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Все наши встречи начинались с легкой беседы ни о чём и попойкой. Этим же они и заканчивались. Я собрался, вызвал такси и отправился на место встречи. Добравшись до места, я вышел из такси и вошел в подъезд, поднялся на нужный этаж, позвонил в дверь, за которой уже слышалась музыка. Из глубины квартиры мне крикнули: «Открыто». Я вошёл в квартиру и разулся.
Меня встретили пропылесошенные, но не помытые полы. Планировка квартиры представляла собой обычную брежневку 80-х годов: слева кухня – чуть дальше большое помещение, которое традиционно выделяют под зал, на другом конце коридора – туалет и ванна, справа и слева от них – две комнаты. Интерьер прихожей тоже был в стиле 00-х-10-х годов. В комнате слева жил мой знакомый. В ней постоянно царил беспорядок: банки от энергетиков и дешёвого химозного алкоголя валялись на полу, стол заставленный пустыми банками, скомканными бумажками, салфетками и вещами. Картину довершала вечно расправленная кровать со скомканным постельным бельём. Люстра никогда не включалась даже ночью и в сумерки. Её функции брала на себя неоновая лента, которая всегда светилась фиолетовым светом.
В комнате напротив жила девушка. Я не могу с уверенностью сказать, что эти двое встречаются, однако, могу сказать, что это было сожительство с привилегиями. Комната девушки, ожидаемо отличалась от предыдущей: кровать всегда заправлена и чиста, на полу не было мусора или одежды. На столике справа от двери стояла косметичка и тысяча средств для ухода, чуть дальше был шкаф-купе.
Навстречу мне вышел обитатель первой, описанной мной комнаты – назовем его Кирилл – и протянул «Здорова», подняв руки. За ним быстрыми, но мелкими шагами вышла девушка – дам ей имя Карина. Приблизившись ко мне, Кирилл протянул мне руку и пожал мою. Карина сказала: «Привет», свойственным ей высоким голосом и некоторой игривостью. Было видно, что она пребывает в приподнятом настроении. Кирилл – бледный, тощий парень с белой кожей, веснушками и орлиным носом. Носил футболку оверсайз, зауженные рваные штаны и кеды. Он был застенчив в новой компании, но, привыкнув к людям, становился задиристым, как подросток.
Карина – девушка с крашеными в блонд волосами, которые ближе к корням переходили в её натуральный темный цвет. Край носа был не острым и вздёрнут вверх. Глаза были голубого цвета. Она носила оверсайз кофты или обтягивающие топы, облегающие или свободные рваные джинсы. Она училась на учителя русского языка и литературы. Как я уже сказал, она почти всегда говорила высоким головным голосом. Её движения и жесты казались мне чрезмерно драматичными. Она проявляла интерес к мужскому полу. Однако сейчас, как мне кажется, она сильно разочаровалась в мужчинах. Не знаю, что стало причиной. Можно предположить, что она стала ещё одной жертвой тикток- или инстаграм-психологинь, которые постоянно говорят о том, что женщины достойны дорогих подарков со стороны мужчин.
После приветствия мы направились в зал и сели на диван. Перед диваном стоял стол, за которым уже сидели два неизвестных мне человека – парень и девушка в теле. На столе стояли суши, которые я нахожу изнасилованием всего съестного. Каждый начал заниматься своим делом. Кирилл рассказывал мне какую-то «интересную историю», Карина и полная девушка мило щебетали между собой, неизвестный мне человек наливал в свой стакан химозник. Я просто сидел и молчал. Это было странно. Обычно в компании я говорил не умолкая, но сейчас мне не хотелось говорить. Через 50 минут этого высокосветского вечера я вдруг почувствовал тоже что и во время медитации. Во мне начал разгораться пожар самоненависти. С каждым их бессмысленным словом, я чувствовал будто меня кладут огромные камни, которые с громким хрустом ломают меня. Пожар ненависти становился всё больше и горел ярче. Ещё 5 минут – ненависть помимо меня начала направляться и на них. Каждое их слово, каждый смешок, каждый звук вызывал у меня буквально телесные страдания. В какой-то момент Карина спросила меня о чем-то. Я не помню точно, о чем, но всё, что я мог сделать, – это рявкнуть ей что-то в ответ. Она ответила мне каким-то актерским пассажем – отыгрывать удивление она умела отлично. Видимо, приняла это за шутку. Я же, не в силах сидеть, встал из-за стола, быстро накинул куртку и обулся. Карина догнала меня в гостиной и спросила, почему я ухожу. Я ответил что-то невнятное, что сам уже забыл. Она подошла ко мне и поцеловала меня в губы. Я почувствовал, что мои губы горят – и не от смущения или возбуждения, а как будто на них брызнули кислоту. От неожиданности я опешил и быстрым рывком выбежал из квартиры. Её поцелуй был будто насмешка надо мной, будто я был весь в её власти. Гнев во мне был силен. Ком уже подбирался к горлу. Но в поцелуе Карины было ещё что-то зловещее, что-то испепеляюще страшное. Вслед мне раздался смех тех, кто остался. Когда я буквально бежал по лестнице, гнев настолько сильно загорелся, что стал сжирать меня изнутри. Он утих лишь тогда, когда я вышел на улицу.
Выйдя на улицу, я стал бесцельно бродить. На улице никого не было. Я прошёлся по дворам. На площадках играли дети: кто-то лазил по паутинке, кто-то копался в песочнице, кто-то взял большую палку и бил ею по балке, на которой висел щит для баскетбольного кольца. Самого кольца не было. Его разломали ребята постарше. Наблюдение за такими честными играми ещё сильнее уняло мой внутренний пожар. Правильно написал Гюго – или это моё воображение: «Труд могильщика становится милей, когда за него принимаются дети».