Джуан. новелла

Новелла   
          ЧАСТЬ  1               
               

**1.**
В мрачной полутемной комнате, оформленной в готическом стиле и похожей на монашескую келью, по четырём стенам на закрепленных бронзовых канделябрах догорали и плавились ароматические свечи. По углам, на тумбах, в специальных чашках было разлито масло Ван-Ван — одно из самых популярных масел в обрядах вызова духов. Основной его ингредиент — лемонграсс, многолетняя трава с цитрусовым ароматом из рода цимбопогон (Cymbopogon). Именно этот запах создавал особую атмосферу таинственности.
За овальным, чуть вытянутым столом молча сидели люди и пили кофе с печеньем. Это были две женщины и трое мужчин. Они пребывали в мрачном ожидании, почти в покое — перед погружением в астральный мир. Так продолжалось до тех пор, пока один из мужчин, среднего роста, в серой рубашке и синей бабочке, не встал и не прервал тишину:
– Синьоры и синьорины, на правах медиума я попрошу вас перед началом нашего сеанса подтвердить ваше добровольное желание участвовать в спиритическом сеансе. Достаточно простого кивка.
Все четверо молча кивнули, и медиум продолжил:
– Первое. Зная, что Библия запрещает подобные мероприятия, и учитывая деликатность вашего присутствия — инкогнито, предлагаю обозначать присутствующих по их нарядам. Итак: синьора с камелией, синьора с фиалкой, синьор в темных очках, синьор в оранжевом галстуке. А я, с вашего позволения, — синьор в синей бабочке. Каждый из вас берёт лист бумаги, — продолжал медиум, — и в правом верхнем углу обозначает себя так, как мы только что договорились, а также пишет, с каким животным себя ассоциирует. К примеру, я — с пантерой. Имена остальных четверых укажете в левом верхнем углу. В правом нижнем укажите имя того, чей дух хотели бы вызвать. Листы передадите мне; количество сеансов будет зависеть от числа вызываемых душ. Второе. Перед сеансом положим руки на стол и будем касаться друг друга — это усилит нашу энергию мысленного воплощения и облегчит контакт с душами ушедших. Третье. Нам нужно выбрать одно блюдце из пяти. Если доверите мне, выберу я.
Получив одобрение, он выбрал блюдце, перевернул его, пометил ободки чернилами и водрузил в центр стола, на главную карту сеанса. После этого продолжил наставления, но уже в форме предисловия:
– Уже многие тысячелетия прошли с тех пор, как в умах человеческих зародилась мысль о том, что смерть — не конец, что некая духовная часть человека продолжает жить в ином мире. Вера в то, что умершие существуют где-то и мы можем с ними общаться, вселяет надежду узнать больше об их истинной жизни. *Ложь, будто мы общаемся с демонами, за которыми стоит дьявол.* Слушая голоса «потустороннего мира», мы хотим услышать не злых духов, а голоса ушедших. Нас запугивают и клевещут, что, вызывая чей-то дух, мы отдаём свою душу дьяволу…

На этих словах свечи вдруг погасли, и послышался гул, длившийся несколько мгновений. Медиум пытался что-то сказать, но из-за гула его не было слышно. Через несколько секунд, когда гул стих, его голос вновь раздался в темноте:
– Господа, приношу извинения, прошу минуту терпения — скоро всё наладится.
Вокруг воцарился полный мрак; волнения медиума не было видно. Дело в том, что по прибытии в крепость ему не понравились простые свечи, приготовленные для сеанса, и он отослал слуг заменить их на особые, ароматические. Сейчас же он произнёс вслух:
– Вот-вот подвезут.
Полчаса оставшиеся участники просидели в темноте. Лишь изредка тишину нарушало громкое похрапывание.
– Ой… — послышался возглас медиума, и тут же вопрос: – Кто это?
Минуты три они сидели в молчании, пока не послышался звук подъезжающего к крепости автомобиля. Тут же полумрак ожил, прорезанный полосами света.
– Я же говорил вам, синьоры, — бодро произнёс медиум, и в тот же момент зажёгся аварийный электрический свет.
Все увидели, что на своих местах нет синьоры с камелией и синьора в оранжевом галстуке.

**2.**
Сутолока была. Сутолока и толкотня неладная, точно вавилонское столпотворение. Видно, суждено было сегодня часами наблюдать, как люди непроизвольно сбиваются в группы и ходят кругами, хаотично и бестолково, в вестибюле крошечного аэропорта городка Санта-Кукута в Колумбии, затерявшегося в Андах на берегу океана. И всё это в ожидании спасительного вылета. Каждая задержка распаляла и без того разъярённых людей. Неясность ситуации и отборный мат беспокойных пассажиров усиливали нервотрёпку. Причина всему — задержки. Бесконечные переносы времени прибытия самолёта из-за сложных метеоусловий. Исторически так сложилось, что в этих краях океан диктует погоду — и чаще всего нелётную. Ох уж эти маленькие города, где нет нормальных отелей! Джуану это порядком надоело. Он уже двенадцать часов торчал в этом кошмаре вместе со всеми. Густой туман вторые сутки окутывал округу. Синоптики обещали по самому оптимистичному прогнозу, что такая погода продержится ещё три дня. Нужна машина, чтобы добраться до Боготы. Оставаться здесь не было никакого желания.
Тревогу и беспокойство вызывало также наглое поведение троих афро-латиноамериканцев в зале. Двое из них носили бейсболки козырьками назад, а третий выделялся шляпой «Ooji» и необычным блеском глаз. Развязная походка этих типов — они словно пританцовывали — выглядела угрожающе и в любой момент могла перерасти в агрессию. Джуан определил: их хамство, возведённое ими же в норму, и вызывающе-простецкий наряд указывают на то, что это местные гангстеро. Это настораживало: он мог не сдержаться и ввязаться в склоку. А ему это сейчас было ни к чему. Ему нужно было скорее улететь домой, где его ждала беременная жена Луиза. До родов оставалось три недели. Прощаясь, она сказала: «Возвращайся быстрее, мой ёжик». (Она часто так его называла из-за непослушных волос).

Возвращаться в хостел, где минимум удобств, нет кондиционера и шумно из-за тонких перегородок, Джуану совсем не хотелось. Поэтому он с облегчением сдал билет и вышел из аэровокзала — искать такси до Боготы. Из пяти машин на стоянке водители четырёх, стоявшие все вместе, наотрез отказались: почти четыреста миль по горным дорогам в тумане. Хозяин доджа, пятого автомобиля, согласился, но, опередив Джуана, поставил условие:
– Синьор, мне по пути надо заехать кое-куда по делу. Но это ненадолго, — успокоил он после короткой паузы.
Джуан кивнул и тут же краем глаза заметил тех самых троих афро-латиноамериканцев, выходящих из здания аэровокзала. Встретившись взглядом с одним из них, в шляпе, Джуан подумал: «Путешествие будет не из лёгких». Багажа у него было немного — только дорожный кофр
Сталистого цвета Dodge Reider 1977 года оказался ещё бодрым автомобилем: двигатель объёмом 2.6 работал без шума, в салоне было вполне уютно. Год выпуска машины совпал с годом первого приезда Джуана в Колумбию. Из-за тумана додж не мог набрать приличной скорости. Дорога вилась по вытянувшемуся горному кряжу, узким карнизом над обрывом. Потом дорога внезапно раздвоилась: одна резко уходила в каньон, другая начинала петлять серпантином, спускаясь далеко в низину.
Алваро — так звали водителя — крупный мужичина с тяжёлым торсом, молчуном не был. Говорил без умолку (уж не с юга ли Колумбии он родом? Там народ разговорчивый). Его андский испанский поначалу казался Джуану малопонятным, но вскоре, слушая бесконечные разъяснения, он узнал об Алваро больше, чем тот, наверное, знал о себе сам. Водитель рассказал, где родился, кто его родственники, друзья и недруги, поведал о намечающемся бизнесе. И добавил, что для решения дел ему нужно заехать к синьоре баронессе Амэде де Кампос.
При этих словах уже задремавший было Джуан встрепенулся. Он был хорошо знаком с этой синьорой.
Они уже мчались по низине. Ни одной встречной, ни одной попутной машины не попалось за всё время, лишь грузовик стоял на обочине. Туман рассеялся. В небе слабо мерцала одна-единственная звезда — наверное, утренняя. За несколько минут до рассвета подул ветерок. Теперь додж катился куда веселее, чем в горах.

**3.**
Впервые ещё юную, пятнадцатилетнюю Амэде синьор Хуан увидел на выступлении провинциального передвижного цирка, гастролировавшего в Мадриде. Она участвовала в двух номерах: в представлении с акробатами, выступавшими с завязанными глазами, и пела во время выхода канатоходцев. Она была восхитительна — дивный голос, хрупкая астеническая фигура. Синьор Хуан влюбился с первого взгляда и всю ночь простоял под окнами её гостиничного номера. Он показался ей великолепным и галантным, но из цирка её не отпускали. Тогда его друзья подкупили антрепренёра, и тот согласился на похищение. А через месяц, когда цирк уезжал, Хуан снял для Амэде комнату и устроил её на курсы стенографисток. После курсов взял к себе секретарём.
Один из предков синьора Хуана, почтенный дон Бенитес, в давние времена отличился в ратных делах ещё при Реконкисте и был отмечен инкрустированным мечом. Другой предок, уже во времена Габсбургов, в терции возглавил пикинёров, одержал несколько побед и был пожалован королём титулом барона со всеми почестями и землями. В роду Бенитесов почти все мужчины чувствовали себя кабальеро, хотя в основном занимались виноделием. К началу XX века их знатный и некогда процветавший род баронов де Бенитесов обеднел и держался лишь на виноградниках и винодельне. Синьор Хуан был старшим сыном. В девятнадцать лет, после смерти отца, он принял титул барона и управление убыточным семейным винодельческим хозяйством. В Испании бушевала Гражданская война. Спрос на вино, как и на всё, не связанное с войной, упал, внешние связи оказались разорваны. Уехав из Мадрида, где оставались мать и две сестры, в Каталонию, он попытался наладить дела. Но те каталонцы, с которыми он вёл коммерческие дела, оказались левыми. С приходом к власти Франко опасность усилилась. Хуана открыто подозревали в связях с «красными». Как ни жаль было терять развивающееся дело, он начал срочно распродавать виноградники и винодельни. Кое-что распродав, Хуан был вынужден бежать от фалангистов. Точнее — отплыть на комфортабельном лайнере из Испании в Аргентину. И вот двадцатидвухлетний барон Хуан Гомес де Бенитес с невестой Амэде Хосе (будущей баронессой де Бенитес) вдвоём — баронесса-мать и сёстры наотрез отказались покидать Испанию — плыли в чужую страну. Ни родных, ни близких, ни связей.
Прибыв в Аргентину, молодая семья поселилась на северо-западе страны, в городе Сальта. Купили добротный дом в романском стиле из девяти комнат с террасой, заказали мебель, обзавелись немногочисленной прислугой. Венчались в католическом храме Святого Павла, построенном в готическом стиле ещё испанцами в колониальные времена. Венчание прошло торжественно. Приглашённых было немного: соседи, несколько знакомых пар, с кем успели познакомиться, и друзья по плаванию на британском лайнере «МЕSОPOTАMIА». Бедная Амэде запомнила из почти месячного плавания только постоянную качку, обернувшуюся мучительной морской болезнью. Во время качки Хуан рассказывал ей сказки, которых знал великое множество, чтобы успокоить.
Через полгода после прибытия Хуан захотел заняться виноделием. Но из-за особенностей террасного виноградарства и того, что ниша была занята ещё два века назад, его намерения быстро остыли. То же вышло с животноводством. Хуан устроился простым служащим в финансовую корпорацию — его взяли сразу, учитывая образование и опыт. Амэде же серьёзно увлеклась танцами, особенно аргентинским танго. Её успехи и грациозность удивили всех настолько, что через полтора года Хуан снял помещение для клуба, который она возглавила. Клуб стал приносить хороший доход. Для него нужна была живая музыка, и принятый небольшой оркестр беспрестанно исполнял страстные мелодии танго. А вскоре музыканты стали отменно играть и фокстрот, набиравший популярность в соседних странах. Число посетителей клуба росло.

**4.**
В середине сороковых прошёл слух, что кое-кто уже вернулся в Каталонию. При встрече один из знакомых по пароходу предложил подумать и синьору Хуану о возвращении в Испанию. Но тот не захотел: считал, что время ещё не пришло. Страх и ужас побега не отпускали. Зато на службе Хуан получил повышение. Теперь он мог единолично инспектировать филиалы, в частности заниматься регистрацией валюты и драгоценных металлов. Правда, в одну из таких поездок он тяжело заболел. Вернувшись, слёг и больше не оправился. Через две недели синьор Хуан Гарсия де Бенитес скончался.

Утешали молодую вдову многие, но особенно выделялся юноша Арманд, друг семьи. Он ещё мальчиком вместе с тётушкой плыл на том же пароходе, что и Кампосы. Год Арманд окружал баронессу вниманием, Амэде вела с ним подчёркнуто любезно — до тех пор, пока он не признался ей в любви и не сказал, что не торопит с ответом и готов ждать. Баронесса выдержала паузу, на два дня сказалась больной, а потом во время уединённой беседы ответила, что ей лестно его внимание, что Арманд — лучший друг, какой только может быть, и разница в двенадцать лет не главное, но сейчас ей не до любви. Она предложила остаться друзьями. Арманд месяц не появлялся — сидел дома. Затем пришёл проститься. Сухо попрощался и уехал в Боготу. Поговаривали, что он стал монахом Ордена святого Игнатия (Ордена иезуитов).
Долго баронессе одной быть не пришлось. За ней начал ухаживать партнёр по танцам, некий синьор Альберто. Адвокат достойного достатка, но уже в возрасте, через полтора года он захотел стать её избранником и компаньоном. Баронесса всегда думала, что синьору Альберто стоило бы сменить одеколон и чаще менять шейные платки; ему же она ответила, что ещё не забыла мужа и замуж не собирается. Два года рядом с баронессой не было никого из мужчин — или, во всяком случае, так казалось окружающим. И вдруг — словно с небес свалился в клуб некий дон Диего и окружил баронессу Амэде вниманием. Брутальный мужчина лет сорока, может, чуть старше, атлетического сложения, выше среднего роста, брюнет с правильными чертами лица, волевым подбородком и пышными усами, облагораживавшими широченную улыбку, — одним словом, мачо. Он околдовал молодую вдову, находившуюся в самом возрасте познания «сочности» любви. Околдовал не только щедростью, но и особым ритуалом ухаживаний: утром — букет тюльпанов, днём — корзина нарциссов, вечером — красные розы. Не мимолётные встречи с коротким удовольствием, какие случались у Амэде с прежними ухажёрами, а пылкая, невероятно страстная любовь захватила её целиком. Её захватывал полёт его фантазии и другие сюрпризы: то он вёз её в оперу в Буэнос-Айресе, в театр Колон, то кататься на лыжах в чилийский курорт Портильо, то смотреть на пингвинов в заповедник Пунта-Томбо на аргентинском побережье. Всё это сопровождалось дорогими подарками и грандиозными вечеринками. Любовная феерия длилась несколько месяцев, а потом дон Диего внезапно сник, помрачнел и вовсе исчез. Через месяц он объявился с тысячью извинений, дорогими подарками и клятвами в вечной любви. Следовали многословные, темпераментные объяснения. Их жизнь снова входила в русло страстной любви, и следовало новое исчезновение. Это повторялось пять раз.
И вот однажды дон Диего вернулся и вручил баронессе Амэде солидный пакет акций крупной сталелитейной компании — примерно на полмиллиона американских долларов. Он признался, что выиграл их в карты и что, видимо, не может жить без игры. У баронессы и раньше закрадывались подозрения насчёт его денежных дел — доходили разные слухи. Но, поразмыслив (игра в карты не противозаконна), она, чтобы удержать любимого дома, предложила: пусть играет у них в клубе, официально. Дону Диего идея понравилась. Он выкупил арендуемое здание, сделал ремонт, выделив три комнаты для карточных игр. Жизнь в клубе переменилась. Вместе с доходами менялся и контингент. Если раньше приходили любители потанцевать и хорошо провести время, то теперь стало больше тех, кто хотел отлично провести время и заодно сыграть. Их объединяла игра, в остальном же это были люди разных наций, вероисповеданий, вкусов — что придало клубу новую специфику. Посетители много пили крепких напитков во время игры, и большой расход алкоголя приносил немалый доход. Благополучное течение жизни продолжалось больше десяти лет, пока однажды не нагрянула полиция. По чьему-то доносу на клуб, а точнее на баронессу Амэде, завели несколько дел. Пока шло следствие, арестовали все счета, всю недвижимость, всё имущество. Баронессе пришлось рассчитать служащих и почти всю прислугу. Тогда Амэде вспомнила об адвокате Альберто. В городе он слыл успешным юристом и взялся за дело. Но по его равнодушному отношению к деталям вскоре стало ясно: он, как говорят, «завалит» процесс. Делал он это в отместку за давний отказ. Окончательно всё прояснилось, когда он предложил ей возобновить отношения. Финансовое положение становилось угрожающим. Когда средства начали подходить к концу, даже обед из двух блюд казался баронессе праздником. Выход нашёл дон Диего: поработали нанятые им в Буэнос-Айресе юристы. По условиям компромисса баронесса Амэде должна была частично признать вину, следствие прекращалось, но арестованные счета и недвижимость (кроме личного имущества) отходили в казну. Кроме того, баронесса Амэде Хосе де Кампос обязана была покинуть Аргентину в течение десяти дней.

ЧАСТЬ 2.

**5.**
В провинции этого колумбийского департамента дон Диего чувствовал себя как дома. Его детство прошло неподалёку, в тридцати километрах, в местечке Ибагуа. Уговаривать баронессу поселиться в Санта-Фе-де-Аритио долго не пришлось — прожив последние месяцы в страхе и неизвестности, она согласилась на его выбор. Рыбацкий и курортный городок Санта-Фе-де-Аритио был неофициальным центром департамента. У дона Диего здесь имелись серьёзные связи, и к нему тоже обращались за помощью — он старался помогать. Он снял для баронессы дом. Более того, устроил так, что ей делали скидки в магазинчиках — как вдове мафиози. Это казалось уже лишним, но она промолчала. Её это не оскорбило, скорее насторожило. Кошмар общения со следователями из Сальты ещё не забылся. Она знала: нельзя обижаться на две вещи — на плохую погоду и на дона Диего. И ещё баронесса заметила особенность колумбийцев: они обращались друг к другу на «вы», что ей очень нравилось. И утро начинали не с кофе, а с какао. Со временем баронесса и сама перешла на какао.
Дон Диего показал ей строящийся на его средства комплекс на побережье, который возводили уже полтора года. Скупив под застройку землю площадью в четыре квадратные мили, включавшую две террасы и небольшую лагуну, дон Диего планировал построить два жилых корпуса, гостиницу и личную виллу, корпуса для ресторана, игрового и танцевального клубов, а на краю лагуны — уникальное здание для океанариума. Океанариум особенно порадовал баронессу: она давно мечтала разводить редких рыб, морскую живность и водоросли. Дон Диего вкладывался в их отношения с чувством и вкусом. Всё, кроме игрового клуба, вызывало у неё восхищение. Даже безобидный бридж вызывал отторжение, не говоря уже об играх на деньги. Она считала открытие игрового клуба в Сальте своей роковой ошибкой и не хотела её повторять. Но не знала, как сказать об этом дону Диего. Раньше она умела находить ходы в лабиринтах его души, знала, как к нему подступиться. Но этот тяжёлый разговор, разъедавший её изнутри, она откладывала три года — до самого открытия клуба, то есть до конца стройки. Разговор так и не состоялся. Через полмесяца дон Диего исчез.
Три месяца баронесса никуда не обращалась, просто ждала, молилась Пресвятой Деве — вдруг объявится, как уже не раз бывало. Потом пустила в ход все связи, подключила нескольких гадалок в разных концах страны. Три года поисков не дали результата. Баронесса ходила сама не своя, с упавшим духом. Кто-то посоветовал обратиться к смотрителю крепости, некому дону Гучо. Она, не чураясь предрассудков, задумалась. Шансов найти дона Диего уже не было. И пока она искала повод для встречи, дон Гучо появился сам, неожиданно, на вилле баронессы. Он попросил по две вещи (или по два предмета), принадлежавших дону Диего и ей самой. Заперся в комнате на сутки и что-то там делал. Вечером он вышел к лагуне, когда половина огромного солнечного диска уже утонула в океане, а вторая всё ещё бесстыдно рдела над вихрами пальм, выстроившихся в ряд. Дон Гучо на берегу, там, где изгиб песчаного берега напоминает шею ламы, где чайки с криком и гамом вились над головой, сжёг все использованные предметы. Затем хрипловатым голосом произнёс:
– Дон Диего утонул на яхте, в трёхстах милях от дома, — и указал примерное место на карте.
Позже в океане нашли затонувшую яхту, тела нескольких игроков (яхта затонула во время игры) и часть обслуги. Дона Диего опознали по перстню, курительной трубке и портмоне. Кожаное портмоне с вензелем и инициалами «А. Х. В.» баронесса когда-то подарила ему сама. А как происходило само гадание? Двумя предметами дона Диего были рубашка и мундштук, баронессы — платье и бусы. Дон Гучо устанавливал на каждом предмете по горящей свече, перемещал их в пространстве, определял оптимальное расположение по пламени, затем делал расчёты на логарифмической линейке и переносил данные на карту. После этого случая дон Гучо стал для баронессы непререкаемым авторитетом. Образ жизни его остался прежним, лишь добавилась помощь баронессе в оснащении океанариума редкими морскими животными и водорослями. А ещё он вместе с садовником высаживал в оранжерее редкие растения, в том числе любимые баронессой деревья черимойю, а в саду разбил две аллеи лучших сортов апельсинов и мандаринов. Особенно дон Гучо обожал мандарины сорта «уншиу». Он всюду носил их с собой, ел килограммами, а потом съедал и тонкую кожицу, объясняя: этот фрукт помогает обрести в душе и утробе баланс между вкусовыми пристрастиями и душевным равновесием, да и вообще это кладезь витаминов. Говорил он об этом с таким вдохновением, с каким говорят о чём-то дорогом и святом.
Для строящегося развлекательного комплекса нужны были работники. Если в Сальте подбором занимался синьор Хуан, имевший в этом хорошую подготовку, то баронесса руководствовалась эмоциями и собственными представлениями о жизни. Первым она приняла управляющего. Им стал Адан Гансалис — сын выходцев из Испании. Был он в меру воспитан и образован (образование получил в Эдинбурге), имел хорошие рекомендации, был равнодушен к деньгам, но обладал недостатком: был неравнодушен к молодым особам женского пола. Баронессе он, впрочем, в свои тридцать лет показался великовозрастным малым. Перебирать кандидатов было некогда — дел накопилось много, — и она махнула рукой на этот изъян. Синьору Мадлен Алонсе баронесса взяла на перспективу: со временем хотела открыть в клубе школу танцев. Мадлен была наполовину ирландкой, что сказывалось на внешности: рыжая, с веснушками, которые ей очень шли. А главное — когда-то в Дублине она выучилась на учителя танцев. По второй специальности Мадлен была хорошей белошвейкой, и баронесса взяла её домоправительницей и личной модисткой. Мадлен нравилась баронессе, в ней был особый шарм, и баронесса познакомила её с Аданом Гансалисом, чтобы они быстрее освоились в деле. Мадлен была так хороша собой — зелёные глаза с поволокой, чистая душа, просто ангел, — что однажды ночью, когда все улеглись, Адан решил проверить, есть ли у неё крылья. Полез — и тут же получил несколько раз бронзовым канделябром по голове. Теперь перед синьором Аданом стояла нетривиальная задача: реабилитироваться. В его арсенале было лишь одно оружие — широкая, естественная улыбка, обнажавшая белоснежные зубы и обладавшая, кажется, магическим действием. Улыбка подействовала и на Мадлен. Через два дня всё было как прежде. Остальных служащих и прислугу баронесса принимала без подобных драм и была ими довольна. Она скорее патронировала их, чем владела ими, хотя считала себя мегаперфекционисткой, стремящейся ко всему идеальному, и пассивной оппортунисткой — то есть старалась добиваться выгоды без жертв и особого обмана.
**6.**
Погода разгулялась. По небу плыли редкие облака, ненадолго закрывавшие яркое солнце, а когда оно вырывалось на волю, то сразу брызгало лучами в лобовое стекло. Кипарисы, словно почётный караул, выстроились по обе стороны дороги. Время уже клонилось к полуденной сиесте, утренний прохладный ветерок сменился тёплым береговым бризом. Они были в пути около восьми часов. Додж Алваро бойко нёсся по трассе. Джуан спросил, будут ли по пути придорожные кафе.
– Да, синьор, скоро будет, — ответил Алваро, оглядевшись, и через полчаса припарковался у таверны с сочным названием «Bunuelo — Пончик».
С порога Джуан заметил огромный телевизор у стойки: с экрана Фредди Меркьюри исполнял «We willrockyou». «Неужели он и здесь так популярен?» — подумал Джуан.
Алваро заказал себе ахиако — густую похлёбку из птицы, юкки и картофеля — и три арепы, кукурузные лепёшки, объяснив, что любит блюда посытнее. Джуан насыщался пряными жареными колбасками — блюдом под названием «кабано».
Играешь на улице, мечтаешь о будущей славе,
Мы ещё покажем рок-н-ролл,
Мы ещё покажем рок-н-ролл…
…пел не Фредди Меркьюри, а его двойник. Джуан понял это сразу по голосу и по измятой кожаной косухе. «Конкурс двойников, — отметил он про себя. — Как же он популярен в Латинской Америке». Два года как Меркьюри не было в живых, а Джуан помнил его живым: видел на концерте в Лондоне, помнил юношу с Занзибара с кроличьими зубами, ореховыми глазами, в просторных рубахах и обтягивающих джинсах, с подведёнными глазами, как у Марка Болана, и крашеными ногтями, как у Дэвида Боуи.
Коснусь душой, как яркой бабочкой, высот,
И вчерашней сказки дух, взрослея, не умрёт,
Я в этом шоу!
Продолжить шоу!
Двойник Меркьюри заканчивал вторую песню — «The Show Must Go On». Двадцать лет песням, а они всё так же популярны. Джуан с Алваро заканчивали трапезу.
У стойки Джуан увидел свежую газету, вернее — развёрнутую фотографию в ней и комментарий внизу. Бармен любезно уступил ему газету. На парковке, выходя из колеблющейся полосатой тени пальм, Джуан заметил в подкатившем микроавтобусе тех же троих афро-латиноамериканцев. «Это уже похоже на преследование», — подумал он, но переключил внимание на газету. На снимке был труп. Согласно комментарию, это дон ГуитоХусеАсебио, обнаруженный работниками экологической жандармерии на побережье, в зарослях камыша, запутанный в рыбацкие сети и водоросли. Джуан сразу узнал его: это был дон Гучо, как все его называли. Он лежал на спине, руки сложены на груди. На мизинце левой руки Джуан заметил перстень, который помнил: золотой, с изображением мангуста, инкрустированный платиной и изумрудом. Когда-то Джуан спросил, что это значит, и дон Гучо ответил: «Перстень — символ и хранитель мифа». На снимке он почти не изменился, хотя прошло больше пятнадцати лет с их первой и последней встречи. Правда, они много переписывались, и Джуан считал дона Гучо другом — и чувствовал взаимность. Их встреча была непростой, но интересной. Дон Гучо и тогда казался стариком: годы под палящим солнцем, жгучие ветры и постоянное, по глоточку, употребление агуардиенте — хлебной водки собственного изготовления — вероломно отразились на его продолговатом лице с мешками под рублеными глазами, небольшим костистым носом и чуть выдвинутым вперёд подбородком. Лицо никогда не выражало эмоций. Прямые жёсткие чёрные волосы были собраны в хвост и спрятаны под серую шляпу. Пончо он носил не традиционное, шерстяное, а из телячьей шкуры, сшитое собственноручно. Рубаха и штаны были холщовыми. Многие глазели на него свысока, снисходительно, но, как потом понял Джуан, ошибались. Одежда выглядела несуразной хламидой, но в то же время придавала ему особый шарм. Ходил он всегда в сандалиях из сыромятной кожи. Поговаривали, что родом он из Перу, из племени кечуа.
Первая встреча с доном Гучо произошла в особняке баронессы Амэде, куда Джуан прибыл по делу. Он представлял каталонскую юридическую фирму «ESTUDIO JURIDICO BUFETE ABOGADOS IBERIA deCatalu;a», куда обратилась сестра покойного барона Хуана Гарсия де Кампос, синьора Ангалия, по вопросу наследства. За неделю Джуан собрал часть материалов, заверил у нотариуса и остался без дел. Остальные документы адвокат баронессы обещал подготовить за две недели. Так у Джуана появились свободные две недели, и баронесса, узнав, что он любит путешествовать и описывать свои поездки (у него уже были публикации в Испании), составила ему культурную программу и предоставила свой автомобиль. Джуан был польщён и поблагодарил её. А гидом к нему баронесса приставила дона Гучо. Как оказалось, это был интереснейший человек с научными познаниями во многих областях — настоящая находка для Джуана. Жил дон Гучо в старинной крепости Рестофоса, построенной ещё до испанской колонизации, — никто не знал, сколько ей лет. Он был её смотрителем, экскурсоводом и сторожем. Сама крепость с толстенными стенами из тёсаного камня когда-то была главным фортификационным сооружением провинции. Одной стороной она врезалась в скалу, другой, являясь частью бухты, выходила на край залива, а двумя оставшимися, под прямым углом, — открыто на степную равнину. Пять башен возвышались над стенами, три из них когда-то имели бойницы. В центре огромного двора стояло двухуровневое сооружение: нижний уровень, основание, — в виде правильного шестиугольника, верхний напоминал усечённую полусферу. Его воздвигли ещё в древности, во времена расцвета племени чибча; возможно, это был дворец и культовый храм. Джуан подолгу любовался хорошо сохранившимся причудливым декором. Его поразил и технически совершенный водовод, построенный тогда же, — одна из проток горной речки. Запасов пресной воды хватало, крепость могла выдерживать долгие осады. В ней была библиотека из семи тысяч книг, половина из которых — редчайшие. Когда дона Гучо спрашивали, читает ли он их, он молча улыбался. Но стоило кому-то открыть любую книгу и зачитать начало фразы, как дон Гучо обязательно продолжал. На вопрос «зачем?» он отвечал: «El almam;a — душа моя (так он обращался ко всем), всякая деятельность исходит из знания проблемы, которое формируется из общих знаний. Если есть пробелы или полное отсутствие знаний, нужно либо воздержаться от действий, либо действовать с риском».
Баронесса Амэде многие годы была читательницей этой библиотеки и не раз жертвовала средства на её пополнение. В одной из башен дон Гучо установил телескоп, на стене висела большая карта небесных тел, на столе лежали книги и тетради, заполненные его рукой: описания небесных тел, расчёты, рукописи по астрофизике, астрономии, философии, биологии и народной медицине. В некоторых из них он заочно полемизировал со Станиславом Лемом, а точнее — с некоторыми мыслями из «Суммы технологий».
**7.**
Окунувшись в воспоминания, Джуан задремал, но вопрос Алваро разбудил его окончательно:
– Синьор, скоро по пути у нас вилла баронессы Амэде. Вы со мной или в гостиницу?
Жара стояла в ступоре. Ни облачка. Солнце застыло над головой — время сиесты. Скорее бы под душ или в океан.
– Mammamia! — радостно воскликнула баронесса Амэде, выходя навстречу Джуану, но тут же в ужасе отпрянула, увидев газетный снимок мёртвого дона Гучо. – Ave Maria Purisima! — вырвалось у неё.
Стремительность нахлынувших чувств насторожила всех. Обескураженная баронесса простояла несколько минут, колени её дрожали, глаза ничего не выражали, дыхание сбилось. Алваро мигом принёс стул и усадил её, Джуан подал стакан воды. Все поняли: это не просто невроз, это что-то глубоко личное. Для баронессы дон Гучо был как брат, как второе «я», её покой и уверенность. В последние годы она не принимала ни одного важного решения, не посоветовавшись с ним.
– Adversafortuna, — произнесла баронесса после паузы по-латыни: злой рок.
Реакция на трагедию, казалось, отступала. Щёки порозовели, лицо обрело обычное выражение. Кризис миновал. Больше всех, пожалуй, обрадовался Алваро. Он столько готовился, созванивался, договаривался о встрече, и вдруг всё могло пойти прахом. Раньше со всеми вопросами шли к дону Диего, потом эта функция перешла к баронессе. Поначалу её это напрягало, но со временем одно лишь её имя решало любые проблемы.
Словно очнувшись, баронесса снова стала той властной женщиной, какой её знали все. Она объявила, что должна отдать распоряжения помощникам по поводу траурных мероприятий, а к разговору с Джуаном они вернутся позже. Джуана и Алваро она отправила отдыхать с дороги. Алваро, однако, отдыхать не стал: решив свой вопрос с баронессой, он подошёл к Джуану с извинениями:
– Синьор, мне жаль, что мы не доедем сейчас до Боготы. Вас, наверно, задержат дела. Вот, возьмите часть оплаты обратно.
Джуан отказался от денег и обнял Алваро, поблагодарив за поездку. Алваро уже собрался в обратный путь, но баронесса отвела его в сторону и уговорила возить Джуана, пока тот в Колумбии, наняв его вместе с машиной. Джуан связался со своей фирмой в Каталонии, сообщил, что документы отправлены, и попросил согласовать ему двухнедельный отпуск. Баронесса передала ему ключ от сейфа, где дон Гучо хранил документы.
Трагическая смерть дона Гучо совпала с днём рождения баронессы, который обычно отмечали масштабно. Будучи в прошлом цирковой артисткой, баронесса оставалась верна своим собратьям и приглашала на праздник канатоходцев, жонглёров, акробатов — всех цирковых. В последние годы добавились и петушиные бои, что, впрочем, не имело отношения к цирку, зато породило в округе новый бизнес — подготовку бойцовых петухов. На нескольких площадках проходили песенные, танцевальные и музыкальные конкурсы, поэты читали стихи, выступали фокусники. Всё это сопровождалось изобилием угощений и призов.

**8.**
У дона Гучо был неразлучный четвероногий друг — мангуст. Мангуст был необычный: юркий, встречал посторонних недоброжелательным оскалом, нрав имел не кроткий, а зелёные с жёлтым ободком глаза с поволокой излучали жёсткую справедливость. Однажды, когда мы сидели в его сторожке с рыбаками, один молодой рыбак спросил: «Почему мангуст такой?» Дон Гучо, поглядывая на свой перстень, ответил:
– Душа моя, я тебе отвечу. Мангуст отмечен небом.
И рассказал миф:
В те давние времена, когда кругом были тьма и хаос, самым могущественным на свете было НЕБО. И в те же времена там же бушевало огромное, дьявольское и страшное чудовище — ХУДО. Не было НЕБУ от него покоя. Повелело оно богу-великану РАУ избавить мир от чудовища. Вступив в схватку, РАУ одолел ХУДО и решил превратить останки чудовища в ЗЕМЛЮ. Из плоти сотворил глину, из костей — камни и горы, из кусков шерсти — траву, кусты, леса. Встряхнув с него пот и кровь, превратил в моря, реки и озёра. Из горящего дыхания чудовища создал ОГОНЬ, а освежив его дыхание космосом, сотворил на земле ВОЗДУХ. Потом взял добротный кусок глины и раскатал из неё людей, взял другой — раскатал зверей и птиц. Вырвал у чудовища все внутренности, и образовавшуюся огромную брешь решил назвать БЕЗДНОЙ. Из печени чудовища бог РАУ сотворил ИСЧАДИЕ ЗЛА, а из сердца — НАМЕСТНИКА ДОБРА. А между ними повелел быть МАНГУСТУ, сотворив его из селезёнки. НАМЕСТНИК ДОБРА попросил бога РАУ убрать тьму, но ИСЧАДИЕ ЗЛА воспротивилось, и тогда бог РАУ убрал тьму наполовину. Ночью тьма осталась, а днём стало светло, и НЕБО повелело СОЛНЦУ освещать землю только днём. НАМЕСТНИК ДОБРА и ИСЧАДИЕ ЗЛА оказались в разных частях ЗЕМЛИ, и каждый стал внушать новосозданным из глины людям свои убеждения. Так как убеждения были противоположны, люди стали враждовать. Разгневался бог РАУ и подвесил НАМЕСТНИКА и ИСЧАДИЕ над БЕЗДНОЙ — тогда такое было возможно. Но положение на ЗЕМЛЕ оставалось угрожающим. Обеспокоенное НЕБО обратилось за помощью ко всем богам. Откликнулась богиня ДОСТОВЕРНОСТИ, спустилась на землю и, поговорив с каждым человеком по отдельности, достигла мира. НЕБО, довольно, назвало богиню ИСТИНОЙ и спрятало её на ЗЕМЛЕ. Говорят, люди до сих пор ищут ИСТИНУ. Многие века люди молились НЕБУ, прося защитить НАМЕСТНИКА ДОБРА, считая его невиновным, и забрать его к себе. НЕБО забрало наместника, превратив в БОГА ЗЕМЛЯН. Теперь у людей свой БОГ, но молятся ему по-разному. А тем временем издыхающее чудовище ХУДО попыталось воспротивиться созданию ЗЕМЛИ. Оно содрогалось и ревело так громко, что на земле стоял гул, всё ходило ходуном и рушилось. Чудовище хотело вернуть свою дьявольскую сущность и разрушить ЗЕМЛЮ. Тогда НЕБО оторвало у СОЛНЦА комету и направило прямо в пасть ХУДО — в помощь богу-великану РАУ. Чудовище извергло комету с такой силой, что она достигла НЕБА, разрушилась и вернулась на ЗЕМЛЮ ИЗУМРУДАМИ. НЕБО послало ещё одну комету, с такой силой, что она ворвалась в пасть чудовища и угомонила его. На ЗЕМЛЕ установился покой. Люди стали жить очень долго, несменяемо, и у некоторых появились повадки чудовища. НЕБО решило, что люди должны жить сменяемо, столько, сколько отведено каждому, и само будет забирать тех, кого сочтёт нужным. А ВСЕМ БОГАМ повелело следить за балансом между ВОДОЙ, ОГНЁМ и ВОЗДУХОМ на ЗЕМЛЕ при помощи ИЗУМРУДОВ, каждый раз выбирать надёжного человека и назначать его хранителем этого МИФА, а МАНГУСТУ — служить этому человеку, хранить ИЗУМРУД и знать, в чём его сила, как угомонить чудовище, если оно вновь забушует, и где на ЗЕМЛЕ спрятана ИСТИНА.

Этот монументальный старик рассказывал свой миф почти нараспев, с лёгкой хрипотцой. Он сидел, слегка ссутулившись на валуне, покачивался, переминался, потирал ладони, ускоряясь, вытягивал шею, словно входя в раж. Закончив, он несколько раз провёл правой ладонью по лицу и потом потряс ею, будто стряхивая что-то мистическое. И добавил в завершение: «Deltalpalo, talastilla» — какова древесина, такова от неё и щепка.
Один из слушавших его босоногих рыбаков спросил, указывая на дона Гучо:
– Если он такой мистик и связан с богом РАУ, пусть вызовет дождь.
– А зачем вызывать дождь, если он полчаса как закончился? — поправил кто-то.
Но тот же рыбак спросил о другом:
– А мангустов завезли вместе с рабами из Африки?
– Истинно так, завезли, — почти сердито вмешался дон Гучо. – Чтобы бороться с ядовитыми змеями, которых тогда много развелось.
– А откуда в наше время берутся добро и зло? — спросил другой рыбак.
– Всё от свободы человека, — спокойно ответил дон Гучо. – Добро и зло. А куда перевесит свобода — загадка. Вот чистая пашня: какое зерно на неё попадёт — вопрос.
– Плоть из глины сделали. А кровь из чего? Почему про неё в мифе ничего нет? — не унимался тот же смышлёный рыбак.
Дон Гучо ответил невозмутимо:
– Кровь в мифическом происхождении — субстанция загадочная, интегральный синтез всего и вся, включая мистику. А что в мифе нет крови — вам мало крови в беллетристике? По-моему, достаточно, и наяву льётся немало. Мифы сформированы тысячелетия назад, они живут в веках, и воспринимать их надо такими, как есть — как песнь или поэму истории.
Слушая этот миф, Джуан задумался: где находится сверхъестественный мир, каковы его границы, чем он отличается от естественного и в чём его суть? Через день он задал эти вопросы дону Гучо, ожидая развёрнутого ответа с привлечением теологических теорий и объяснений паранормальных явлений. Но дон Гучо ответил кратко: нет двух миров, разделение условно — одна часть изучена, другая ещё нет или изучена не полностью. А потом развил мысль:
– Мы думаем, что любое неясное явление или совокупность явлений, связывающих человека с тайными силами мира независимо от пространства, времени и физической причинности, должно быть объяснено. Но это не так. Тайное может какое-то время оставаться тайным, то есть неизведанным. Вопрос лишь в том, сколько времени. То, что мы называем тайным или мистическим, мозг определяет, сравнивая с нормой. Но мозг неоднороден, в нём множество связанных подсистем, и их универсальная пластичность позволяет изучать любую систему или её часть. Это вселяет надежду: со временем знаний станет больше, чем незнания. А синтез познанного и изменённой этим действительности — величайшее удовольствие в жизни.
Джуана волновал и вопрос об истине: как её определить и каково её место в нашей жизни? Дон Гучо, немного подумав, начал издалека:

– В XIX веке жил немецкий математик Август Мёбиус. Одно из его изобретений — петля, или лента Мёбиуса.
Он взял узкую полоску бумаги, соединил концы, перевернув один из них. Обозначил одну сторону А, другую Б. Провёл пальцем по стороне А — и в конце петли палец оказался на стороне Б, не отрываясь.
Джуан задумался на несколько секунд. Когда до него дошло, дон Гучо заключил:
– Так и с истиной: ищешь её с одной стороны, а она оказывается с другой. А чтобы вы лучше запомнили наше представление об истине, расскажу короткую притчу.
У мудреца был маленький сын. Однажды он спросил: «Что такое сладкий вкус?» Мудрец разложил на полках, одна выше другой, одни и те же сладости. Когда сын подрастал, он брал сладость с очередной полки и с каждым разом восхищался всё сильнее — лишь бы сладости не убрали… Вот так человек растёт до очередной ИСТИНЫ. Но бывает — не растёт.
От себя добавлю: истина едина для всех, везде — на востоке и на западе, в северном и южном полушариях, хотя физические параметры могут различаться.
– Например? — спросил Джуан.
– Вы помните, у вас в Испании, в северном полушарии, вода в воронке закручивается по часовой стрелке или против?
– По часовой, вроде.
– Правильно. А у нас — против часовой. Потом я вам покажу. Это связано с направлением магнитных полей. А на экваторе воронки вообще не будет.
«Да, — подумал Джуан, — чего только не знает дон Гучо».

**9.**
Этот вечер был посвящён приёму в честь дня рождения баронессы Амэде. В воздухе пахло праздником. На пороге гостей встречали два негра в синей ливрее, бежевых рубашках и красных бабочках, с белками глаз, похожими на шары для настольного тенниса. Небольшой оркестр негромко исполнял лёгкий джазовый свинг. Столы ломились от закусок и блюд, описание которых заняло бы много времени. Из крепких напитков был колумбийский ром, из вин — лучшие чилийские сорта: Concha y Toro, Caliterra, ConoSur. Гостей собралось много: друзья и подруги, почти все местные знаменитости, приехала оперная дива из столицы, кое-кто из Аргентины, конечно из Сальты, и даже две подруги детства прилетели из Испании. Первым из знакомых Джуан встретил викария Арманда Хусе де Гарсия, который поприветствовал его по-английски: «Wellcomeback» — и добавил:
– Я и не знал, что вы писатель. За эти дни прочёл вашу «Обитель незлобных помыслов». Скажу без лести: вполне пристойно. Обещаю прочесть все ваши «опусы». Они в моей теме, так что можете считать меня консультантом по вопросам христианства.
Это был тот самый синьор, что когда-то вместе с Кампосами и своей тётей прибыл на пароходе из Испании в Аргентину. Теперь он служил викарием в небольшом приходе иезуитов в Санта-Кукута. Синьор Арманд вступал в наследство в Испании, и Джуан оформлял для него документы по поручению швейцарского банка. Они уже встречались пятнадцать лет назад, в прошлый приезд Джуана. Тогда Арманд, уже достигший высшей степени иезуитов — профессы, пропустивший из-за усердия разряд коадъютора, много времени проводил с Джуаном в дискуссиях о религии и морали. Джуан тогда пообещал, что если у него будут дети, он воспитает их в католической вере. За праздничным столом, управляясь с бараньей спинкой по-испански — фирменным блюдом баронессы, — синьор Арманд снова, слово в слово, повторил свою пятнадцатилетней давности фразу о моральных принципах иезуитов: их систему морали они сами называют «accomodativa», приспособительной, позволяющей в зависимости от обстоятельств толковать религиозно-нравственные требования, а для большей успешности орден разрешает светский образ жизни, но рекомендует тщательно скрывать принадлежность к нему.
Центром внимания, конечно, была именинница. В роскошном вечернем платье из шелкового бархата фисташкового цвета, подчёркивающем её хрупкую фигуру (ни одного лишнего фунта!), с кружевными воротничками, отделанными бледно-розовым органди, прекрасно гармонировавшими с изумрудным ожерельем, с аккуратным клатчем в руке и красной розой в причёске, баронесса Амэде сияла внутренним великолепием. На велеречивые поздравления она отвечала любезно, с тактом и юмором. Когда Джуан, поздравив, спросил, чего ей сегодня не хватает, она тихо ответила: «Наверно, легкомыслия», и лицо её очаровательно покрылось лёгким румянцем. Женщина на склоне лет, прожившая такую насыщенную жизнь, могла себе это позволить. Пятнадцать лет назад Джуан уже спрашивал её о том же и получил тот же ответ. Он был уверен, что она ответит так же, и поразился, что время не властно над её иронией.
Главной же прелестью вечера стало фламенко в сольном исполнении баронессы. «Plus ultra» — сверх предела, сверх возможного: это ключевая ценность фламенко. Она вышла в «Batadecola» — узком лилово-красном шёлковом платье с длинным шлейфом, украшенным оборками чёрного цвета, — в центр круга в сопровождении гитариста. В Андалусии, откуда она была родом, фламенко — это единство танца, песни и музыки, над которыми властвует ритм. Баронесса запела под гитару и сападеадо — выстукивание ритма каблуками. Движения её рук в такт музыке походили на колдовство: они не останавливались ни на секунду, плели кружева узоров, извивались, как змеи, — казалось, это невозможно повторить. Тело выразительно изгибалось, подчёркивая гибкость. Песня и гитара на время смолкли, ритм поддерживали кастаньеты и пальмас — хлопки зрителей. Гитара зазвучала вновь, руки баронессы легли на бёдра, плечи поднялись, шея вытянулась, ноги отбивали такт, потом руки взметнулись вверх, пальцы раскрылись веером — всё в едином ритме, завораживающе. Неистовая страстность и витальность, с которой она отбивала каблуками, захватывала зрителей, им хотелось вырваться к ней, но они лишь негромко отсчитывали в такт: раз-два-три, раз-два-три. Джуан невольно вспомнил стихи Джона Ричардса:
Станцуй мне фламенко, танцовщица с юга,
Мятежной волною огня.
Мелодии ветра, что с уст шестиструнных
Пленят созерцанием меня.

Блесни на подмостках звездой чернокудрой,
Вьюном в ритмах ходких змеясь,
Опутав в изгибах слепящей фигуры
Зеницы взволнованных глаз.

Испанскою страстью затми стынь грядущих
Времен, без улыбки твоей,
Когда я, оставив сей берег цветущий,
Уйду с чередой кораблей.

В сердечную память на долгие годы,
Что нашу приязнь разлучают,
Станцуй мне фламенко прощальным аккордом,
У гавани скрытой печали.

**10.**
Дворецкий передал Джуану приглашение к телефону. Звонили из Каталонии, из его фирмы. Сообщили, что почту получили, работой довольны и отпуск ему согласован. Джуан спросил о Луизе — ему ответили, что синьора Рамирес чувствует себя хорошо.
В прекрасном настроении он вернулся за стол как раз к окончанию аргентинского танго. Баронесса Амэде, уже в другом платье, танцевала с Аданом Гансалесом, выделяясь среди множества пар.
Рядом с Джуаном восседал Алваро. После того как баронесса наняла его, он сходил в лавку и купил себе приличный костюм — единственный его размера, двубортный, — и тёмные очки. Теперь, во всём новом, в тёмных очках, в окружении знатных особ, он чувствовал себя важным синьором. Правда, из-за больших диоптрий он, словно слепой, тыкал вилкой мимо тарелки.
Баронесса нашла момент, подошла к столу и пригласила Джуана на завтра с утра для разговора о рукописях дона Гучо. Утром у Джуана не получилось. «Tardeperosinsue;o», — встретила его баронесса испанской поговоркой: опоздал, но выспался. Они расположились в просторной комнате у дивана, у ног баронессы лежал роскошный далматинец. После обычных вопросов она заговорила о деле:
– Я хотела обсудить с вами дела и рукописи дона Гучо, планы реконструкции его обсерватории. Но это потом. Сейчас меня беспокоит другое. Чтобы кремировать его — такова его воля, — мне нужна помощь в одном вопросе: кому дон Гучо передал бы перстень, «хранитель мифа»? Для этого нужно провести одно мероприятие. Я бы хотела, чтобы вы помогли.
Джуан хотел спросить, что за мероприятие, но тут вошёл Адан Гансалес и объяснил: это спиритический сеанс, провести его надо в крепости, вызвать дух дона Гучо. Именно сегодня начинается полнолуние — лучшее время для сеанса. Адан признался, что это он уговорил баронессу. Она подтвердила: ей, добропорядочной католичке, трудно было решиться, но Адан заверил, что всё пройдёт инкогнито, чинно и без огласки. Адан добавил, что Алваро и Мадлен тоже хотят участвовать. Джуан согласился: если баронесса решилась, значит, так нужно. Он знал её жизненный принцип: жить по законам Божьим, по законам светским и в ладу с совестью. Он знал, что она каждое воскресенье ходит в костёл и содержит два приюта для бедных. И ещё он заметил, что на баронессу теперь сильно влияет Адан — раньше такого не было.
Всё же Джуан попросил у баронессы несколько минут для неотложного разговора. Она обещала уделить ему два часа после обеда. При новой встрече баронесса сразу заявила:
– Я хочу сразу определить круг вопросов. Во-первых, — она протянула Джуану толстую чёрную тетрадь, — это мой дневник. Имела слабость вести его всю жизнь. Не возражайте! Кому, как не вам. Я читала ваши рассказы. Может, пригодится. Заранее прошу прощения за почерк — после курсов стенографисток у меня свой стиль сокращений, — и за мой грех, если найдёте там дерзости. Во-вторых, главное: у меня остались акции сталелитейной компании от дона Диего. Я предлагала дону Гучо использовать средства от их продажи на реконструкцию крепости, хотя бы его обсерватории. Он отказался, сказал, пусть лучше на другие дела усадьбы. А я хочу именно на крепость. Эти акции для меня как с неба свалились. Прошу вас подумать и посоветовать. А теперь слушаю ваши вопросы.
– Во-первых, благодарю за честь ознакомиться с вашими записями. Уверен, они достойны публикации. Во-вторых, я хотел бы, если можно, подробнее изучить записи дона Гучо.
Поздним вечером, когда прохлада сменила дневную духоту, на горизонте показался мрачный силуэт крепости Рестофоса. Джуан засобирался. Когда подъехали ближе, он попросил высадить его и пошёл к воротам козьими тропами, а остальные поехали в объезд. Стемнело. Джуан вошёл в крепость и, пока все подъезжали, решил быстро заглянуть в обсерваторию дона Гучо, служившую ему кабинетом, и посмотреть последние записи, которые он отложил два дня назад. Из головы не выходили и счета, которые показала ему Мадлен, — туда Адан переводил деньги баронессы. Джуан попросил Мадлен пока никому не говорить и не делать поспешных выводов.

**11.**
Во время спиритического сеанса в крепости все сидели за овальным столом, пили кофе с печеньем. Баронесса Амэде, она же синьора с камелией и сова по условному обозначению (первый муж называл её ланью, а в последние годы она допоздна зачитывалась книгами, поэтому выбрала сову), чувствовала себя хорошо. Странным показался только привкус печенья — такого она не пробовала, но ей понравилось. В начале красноречивой речи медиума, синьора Адана, она почувствовала себя прекрасно — так же, как в Сальте, где перед ответственными танцами жевала листья коки. Концовку речи она помнила смутно. А когда погас свет и комната погрузилась во мрак, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Два оранжевых огонька буравили её мозг, она ощутила присутствие чего-то странного и манящего. Воздействие было мощным: страх, бывший вначале, прошёл, и она двинулась к огонькам. Двигалась медленно, долго, но не приближалась. Прошла, казалось, вечность. Баронесса начала ощущать, что происходит что-то не то, но продолжала идти. Страх возвращался и боролся с любопытством. Казалось, всё пронизано тревогой ожидания — и лицо, и руки, и спина. Пересохло горло, хотелось пить. В какой-то момент ей показалось, что пришёл последний час, и она шепотом начала читать молитву. И вдруг огоньки исчезли. Оглядевшись, баронесса поняла, что стоит в большом просторном холле. Пока она раздумывала, куда идти, с трёх сторон вспыхнули цветные лучи, обшарили холл и пересеклись в центре. На их пересечении возникла голограмма — образ человека, становившийся всё отчётливее. Вскоре баронесса узнала черты, но память не подсказывала, кто это. Человек качал головой, отрицая что-то. Через несколько минут лучи погасли. Что это было? В этот волшебно-таинственный миг баронессу охватили незнакомые доселе чувства: она словно приобщалась к чуду, к мистической мультипликации, похожей на сны. Она не знала, что будет дальше, что делать, куда идти. Так она стояла какое-то время, пока не заметила в углу едва заметный проём в половину человеческого роста и медленно направилась туда.
Проём вёл в длинный коридор-тоннель, где можно было идти в полный рост. Пол был усыпан светлой крошкой, дававшей слабое освещение. Тоннель через три десятка ярдов переходил в пещеру, из пещеры — снова в тоннель. Четыре таких перехода — и душа и тело вырвались на простор. Баронессе эти переходы показались вечностью. Каждый раз она ждала, что вот-вот выскочит что-то ужасное. Увидев небо над головой, она почувствовала себя самой счастливой на свете. Но ноги подкосились, словно налились бетоном. Она с трудом присела на валун и не знала, сколько просидела так.
Баронесса Амэде прожила честно, всегда была вне политики. Повстанческие группировки со времён дона Диего обходили их дом стороной — за это она была ему благодарна. Много хорошего вспомнилось ей сейчас: дон Хуан, первый муж, которому она отдала юную любовь и который научил её общению с людьми, светским манерам, жизни с достоинством; дон Диего, которого она любила страстно и который научил её главному — быть доброй и щедрой; дон Гучо, показавший ей саму суть жизни. У него она находила ответы на многие вопросы. Сейчас вспомнился один из них. Как-то управляющий Адан увлёкся спиритизмом и уговаривал баронессу открыть в клубе спиритический кружок, суля коммерческую выгоду и рост престижа. Баронесса спросила совета у дона Гучо. «Спиритизм, — сказал он, — это коллективное самовнушение, где личность исчезает. Пахнет сектой. Вам это не нужно». Адан Гансалес был последним мужчиной, о ком она вспомнила. Поначалу его энергия и весёлый нрав восхищали её, но со временем она заметила, что другие этого не разделяют. В последние годы одно упоминание его имени вызывало раздражение у дона Гучо и Мадлен. Неприязнь Мадлен она могла списать на женский каприз, но поведение дона Гучо настораживало. Он никак не выражал своего отношения, а за месяц до гибели, когда баронесса спросила его мнение о предложении Адана превратить крепость в туристический центр, дон Гучо ответил: «Этому синьору только бы деньги грести». Баронесса задумалась, стала присматриваться к Адану и хотела ещё поговорить с доном Гучо, но тот исчез, а потом и вовсе погиб.
У баронессы всю жизнь была тяга к прекрасному — к искусству, литературе. Правда, к латиноамериканской литературе она привыкала с трудом: после европейской, романтичной, она казалась ей слишком протестной, хотя были и исключения. Самым любимым её автором был Эрнест Хемингуэй, но его трудно назвать латиноамериканским — скорее американским или даже европейским. Гарсию Маркеса она поначалу невзлюбила за мрачность и безысходность, но со временем, перечитав все его рассказы, отвела ему достойное место. Нравились ей Хорхе Борхес, Адольфо Касарес, Мигель Отеро Сильва, Марио Варгас. Но с детства она любила испанского поэта Федерико Гарсиа Лорку, и всю жизнь перед ней стояли его строки:
…Никогда не оглядывайся, иди
и молись в глубине Каэтану святому,
что теперь ни к чему ни тебе, ни мне
встречаться наедине…

Джуан (синьор в оранжевом галстуке, он же ёжик — жена называла его так за непослушные волосы, и он согласился) во время сеанса только пригубил кофе, печенье не ел — не любил. Сидя за столом, он вспомнил, что перед отъездом в крепость снова видел тех троих афро-латиноамериканцев. Алваро заметил его тревожный взгляд и вызвался разобраться, но Джуан остановил его странными словами: «Они только следят».
Внезапно погасший свет не удивил его — в крепости часто бывали перебои, и в одной из башен была дизель-электростанция. Джуан хотел пойти включить её, но увидел в углу оранжевые огоньки — те же, что заметил час назад, когда поднимался в обсерваторию. Тогда он решил, что показалось. Огоньки переместились в другую сторону и исчезли. Джуан бесшумно направился туда.
Алваро (синьор в тёмных очках, он же заяц — жена звала его буйволом, но он выбрал поскромнее) быстро выпил кофе, печенье есть не стал. Ко всем этим причудам богатых он относился скептически, ему хотелось чего-то существенного, как та баранья спинка, что уплетал викарий. А ещё больше хотелось спать — он всю ночь ездил по делам. Участвовать в сеансе согласился из уважения к баронессе. Во время речи медиума он уже клевал носом, а когда погас свет, сразу заснул и вскоре захрапел.
Мадлен Алонсе (синьора с фиалкой, она же лисица) тема ассоциации с животными поначалу смутила. Она выбирала между кошкой и лисицей и выбрала лисицу. И ещё она знала то, чего не знали другие: печенье было необычным — в тесто подмешали афродизиаки и порошок коки. Десять лет назад Адан уже угощал её таким и тогда добился своего. Мадлен возненавидела его за это и все эти годы корила себя за женскую слабость. Она еле сдерживала унаследованную от ирландских предков задиристость, желая задушить его при всех, но внешне соблюдала приличия. Её терзания были невыносимы, и лишь вера в то, что когда-нибудь она отомстит, успокаивала. Все десять лет она следила за ним, видела, как он приспосабливается, хитрит, и ждала случая. Ей не нравилось, что баронесса приблизила его к себе, и это тоже была причина, по которой она не предупредила о печенье.
Когда погас свет, Мадлен подумала: «Очередной подвох Адана». Она ещё не знала, что он задумал, но это было так на него похоже. В темноте она разглядела два оранжевых огонька и сразу поняла: это зверёк. У неё было феноменальное сумеречное зрение — она видела не только предметы, но и цвета. Она узнала глаза мангуста. Заметила, как баронесса вскочила и исчезла за ним, потом ушёл Джуан. Алваро засопел и захрапел, и когда она попыталась его растолкать, он стал на неё заваливаться. Мангуст вернулся и под столом тянул Адана за штанину, явно куда-то таща. Адан вскрикнул, мангуст исчез. Когда зажёгся аварийный свет, Мадлен увидела удивлённого Адана и спящего Алваро. Она заморгала, то ли от яркого света, то ли притворяясь расстроенной, но в душе ликовала. Огненно-рыжая полукровка чувствовала: наступает её время, час расплаты. Месть ещё не свершилась, но предвкушение пьянило. Она была всё так же хороша — миниатюрная, с коротко стрижеными рыжими волосами и зелёными глазами, только у уголков рта появились еле заметные лучики морщинок.

**12.**
Баронесса сидела на валуне, когда к ней подошёл Джуан. У неё был отрешённый, потерянный вид. Он не знал, с чего начать, и молчание давило на обоих. Наконец баронесса, чтобы вернуть самообладание, предложила вернуться к столу. Джуан попытался возразить: может, отложим до завтра? Но она настояла: сегодня и только сегодня. «Сейчас пойдём, — сказала она, — только чуть-чуть посидим. Ночь чудная! Скоро рассветёт».
Ночь и вправду была чудная и тёмная. Луна скрылась за горизонтом, незамутнённое небо было усыпано звёздами. Стало прохладнее. Джуан чувствовал, как баронесса ждёт утра, но оно не наступало. Казалось, ночь запуталась в звёздах и не могла уйти.
Наконец баронесса поднялась, посмотрела в сторону океана, потом на крепость и пошла. Джуан последовал за ней. Когда они в очередной раз переходили из тоннеля в пещеру, баронесса заметила не два огонька, а две пары. Одна пара была крупнее. Джуан посветил фонариком и увидел мангуста, сидящего рядом с пумой. Он поспешил успокоить баронессу: пятнадцать лет назад дон Гучо объяснил ему, что приручил этих горных хищников для охраны крепости от криминала. Как ему это удалось, он не рассказывал, но с тех пор пумы охраняют крепость.
По пути в комнату для сеанса они зашли в обсерваторию, и с разрешения баронессы Джуан взял записи дона Гучо. Войдя в комнату, они увидели спящего Алваро и Мадлен, нарезающую круги вокруг стола. Алваро мгновенно вскочил, ошарашенный.
– А вы где были? — спросил он.
– А где синьор Адан? — ответила вопросом баронесса.
– Уже часа три как ушёл, — мирно ответила Мадлен.
Джуан выложил на стол бумаги дона Гучо. Потом, отвлёкшись, попросил Алваро сходить в обсерваторию за кофе или какао. Баронесса села к столу, и Джуан показал ей фотокопии документов, собранных доном Гучо, изобличающих Адана в хищениях. Лицо баронессы исказила скорбная обида. Ещё полчаса назад она думала отложить разбирательство, но теперь поняла: от этого человека исходит смертельная опасность, и ход событий не изменить. Она вспомнила звонок следователя перед отъездом: он сообщил, что на дона Гучо покушались, он погиб насильственной смертью.
Тут к столу подошла Мадлен, с безжалостной ухмылкой достала из сумочки конверт и протянула Джуану:
– Прошу прощения, я отвечаю за почту в нашей фирме и признаю грех: читала отправляемую корреспонденцию синьора Адана. Только его. Передаю вам.
В письме, которому было полгода, Адан писал брату Леонелю в Боготу, просил купить дом на деньги, которые он присылает, на случай провала — если не удастся завладеть бизнесом баронессы. «Денег у баронессы много, пусть брат покупает большой дом», — заканчивал он.
Письмо прочитали вслух. У молчавшего Алваро вырвалась испанская поговорка: «Abadavariento, porunbodigopierdeciento» — жадный аббат и за одну просвиру потерял сотню. Баронесса ответила другой: «Masvaleprevenirquecurar» — берегись бед, пока их нет. Лицо её было измождённым, от холодной улыбки становилось не по себе. Первым опомнился Алваро:
– Кто-то из знаменитых сказал: «Если трудно — улыбнись, не доставляй беде удовольствия».
– Гарсия Маркес, — подхватил Джуан.
Повисла тишина. Её нарушила Мадлен:

– Да чтоб этому гаду пусто было! Чего мы должны страдать?
В этот момент на пороге появился Адан — растрёпанный, весь в пыли, с удивлённым и испуганным лицом. Снова наступила тишина, которую прервал гневный выкрик баронессы:
– Gusano! Anda a bacarte! — Подлец! Убирайся!
Побледневший Адан заморгал, пальцы его затряслись. Он начал пятиться к двери, но, проходя мимо стола, схватил какой-то документ и попытался бежать. Алваро схватил его за фалды пиджака. Адан рванул, оставив в руках Алваро клочья ткани, и выбежал вон. Алваро хотел броситься за ним, но баронесса остановила. Из коридоров донеслась угроза:
– Я вас за-топ-лю!
Тишина. Мадлен спросила:
– Какие документы он украл?
– Похоже, план крепости и всех коммуникаций, — ответил Джуан.
– Он правда может её затопить? — испугалась Мадлен.
– Не думаю, что так просто, — задумчиво сказал Джуан. — Мне нужно ненадолго отойти, проверить одну систему. Алваро останется с вами, не беспокойтесь. Связь по рации. — Он передал рацию Алваро. Тот кивнул:
– Не беспокойтесь, всё будет так.

**13.**
Выходя, Джуан думал о том, как Алваро за это время стал своим. Его наивность и надёжность импонировали. Когда Джуан пересказывал ему миф, Алваро слушал с восхищением, выдохнув: «Ух ты!» И баронесса смотрела на него с благодарностью, как успел заметить Джуан. Главное беспокойство вызывало признание Мадлен о вскрытии писем. Адан его не интересовал, но ужас охватил от мысли, что могли читать его переписку с доном Гучо. В одном из писем, три месяца назад, дон Гучо сообщал, что хочет пригласить специалистов с прецизионным оборудованием, чтобы определить чистоту изумруда, хранящегося в крепости, и спрашивал, не собирается ли Джуан приехать, — он нужен ему. Джуан ответил, что через месяц будет в Санта-Кукута по делам, но всего на три дня, а потом вернётся в Испанию завершить дело. Он не написал, что через полтора месяца у него родится ребёнок. Вдруг его осенило: те трое афро-латиноамериканцев, возможно, как-то связаны со всем этим.
Джуан дошёл до обсерватории, которая была и мастерской, и лабораторией, и центром управления хозяйством крепости. Он знал, что дон Гучо провёл большую работу по механизации и электрификации, помогали ему баронесса и муниципалитет. Нужно было срочно разобраться с документацией.
Алваро остался в комнате, не зная, чем заняться. Лучше бы его послали ловить этого безумца!

Изучив чертежи, Джуан решил вернуться к баронессе, чтобы объяснить про водоводы. По пути он заглянул в башню, встроенную в скалу, через которую проходил водовод. Башня высотой 25 ярдов внутри была единым пространством. Джуан увидел странную картину: почти под самой крышей, обхватив одной рукой трубу, а ногой зацепившись за анкер, висел Адан. Он забрался туда по высокой лестнице, стоявшей рядом. А чуть ниже, на небольшой площадке, сидела огромная пума, загнавшая его наверх, а юркий мангуст носился между полом и площадкой, будто подстрекая пуму. Пума зорко следила за Аданом и рычала. Джуан по рации вызвал Алваро, а баронессе велел привести людей и захватить большой брезент. Он заметил, что ниже площадки находится задвижка на отводе водовода — скорее всего, Адан хотел её открыть, чтобы затопить крепость, но пума помешала.
Вскоре все собрались и смотрели, как пума стережёт добычу. Баронесса сказала: «Какой бы негодяй ни был, надо его снять, а потом разбираться». Мадлен прошептала: «Скорей бы кошка разодрала! Он же дьявол, серой запахло». Глаза её блестели, волосы растрепались, она походила на рыжую бестию.
Джуан объяснил баронессе, что разъярённую пуму не угомонить, нужно растянуть внизу брезент, а Адану прыгать. Все кричали ему, чтобы прыгал, баронесса обещала не преследовать. Он заставил её поклясться на кресте. Тогда Адан выставил новые условия: факел, чтобы отбиваться от пумы, и заведённую машину у дверей. Когда условия выполнили, он потребовал, чтобы все, кто не держит брезент, отошли на сто ярдов. Увидев, что люди внизу уходят, он не выдержал и закричал:
– Изумруд у меня! — и свободной рукой достал камень.
Джуан вспомнил официальный документ из бумаг дона Гучо:
Драгоценный камень — ИЗУМРУД. Прошёл прецизионную поверку. Цвет: тёмно-зелёный 1 класса. Прозрачность — чистоты G1 группы, масса — 9,01 фунта, или 2042 карата.
В то же мгновение раздался гул, всё затряслось. У тех, кто держал брезент, начал проваливаться пол, они едва разбежались. От толчка Адан выпустил изумруд — камень отлетел к мангусту. Сам Адан попытался удержаться, но мощный поток воздуха пробил пол, разметав его в щепки, и людей отбросило к стене. Поток достиг потолка, повредил его и оторвал Адана от трубы. На пару минут поток был так силён, что удерживал его в воздухе. Стоял оглушительный рёв. Потом поток стих, и тело Адана исчезло в провале. Всё стихло, только пыль медленно оседала. Люди лежали в разных углах. Первым очнулся Алваро, помог баронессе. Она начала молиться.
– Что это было? — спросила Мадлен, у которой был рассечён лоб.
– Сильное землетрясение, — ответил Джуан, перевязывая её.
– А что за дыра? Что вырвалось?
– Смещение пластов в разломах, гидро-воздушный удар. Почему не пострадали другие постройки — разберёмся потом.
Алваро заглянул в провал и, вспомнив миф, произнёс:
– Бездна. El maltienealas — у зла есть крылья.
– Но у Адана крыльев не было, а если б и были, грехи бы сгубили, — с сарказмом сказала Мадлен.

– Не богохульствуйте, синьора Мадлен, не время, — остановила её баронесса и прочла молитву на латыни:AngeleDei, quicustosesmei, metibicommissumpietatesupema, illumine, custodi, regeetguberna. Amen.
Обратно все ехали в одной машине, за рулём Алваро. Баронесса и Мадлен категорически захотели ехать с ним. То ли страх не отпускал, то ли ночь сплотила их с этими почти незнакомыми мужчинами. Ехали молча, думая об одном: наконец-то кошмар закончился. Мадлен первой пришла в себя, поправляла причёску, смотрела по сторонам. Чуть не вырвалось: «Так ему и надо», но она промолчала. Алваро был спокоен: «На всё Божья воля». Он восхитился мангустом, прикрывшим изумруд, и пумой, появившейся вовремя. Позже он забрал изумруд и передал Джуану. Тот спрятал его в сейф и попросил баронессу выставить охрану.
Солнце ослепило Алваро. Он прикрылся козырьком и только сейчас почувствовал усталость. Баронесса ехала разбитая, в голове — лишь ужас минувшей ночи. В сумочке она наткнулась на перстень дона Гучо и вспомнила ночной разговор с Джуаном: она предлагала ему перстень, он отказался и посоветовал присмотреться к Алваро. Как жаль, что не удалось поговорить с доном Гучо перед смертью, узнать его эзотерические секреты. Теперь придётся изучать его записи, отделяя мистику от науки.
Мадлен задремала и сладко посапывала. Джуан думал о многом, что нужно обсудить с баронессой: музей в крепости с изумрудом в виде алтаря древних индейцев, восстановление обсерватории, память о доне Гучо… Но ему нужно будет ненадолго уехать.
Они уже подъезжали к усадьбе, когда навстречу выбежала девушка с криком:
– Джуан Рамирес, вам телеграмма! У вас родилась дочь!
У Джуана вырвалось:
– Ай да Луиза! Девочку родила — молодчина.

2016 - 2020гг.