И. И. Чко. Невероятные приключения на одном месте

                Опус сей от начала и до конца написан
                искусственным интеллектом, поскольку   
                естественного на такую чушь ни у
                одного автора бы не хватило. А с
                искусственного, как известно, спроса никакого.


                Введение — выведение

Шестьдесят седьмого (six-seven) числа летнего месяца Никакобря, года шесть тысяч дести двенадцатого от материализации понятия «подстава», ровно в двенадцать часов дня Пантелеймон Апполинариевич Череззаборногузадерищенский вышел из подъезда своего дома и пошёл по улице, залитой солнцем, в сторону выхода из города, то есть практически в любую сторону. Впереди его ждала полная неизвестность, а дома – жена и шестеро детей. Выбор был очевиден. Домой Пантелеймон возвращаться не собирался. Он предпочитал неизвестность.

Уже подходя к ростральной колонне на выходе из города, Пантелеймон вспомнил, что оставил дома голову. «Да», – подумал Пантелеймон, «без, головы, конечно, тяжело, но и это не достаточно веская причина, чтобы возвращаться». И он с облегчением зашагал дальше.

                Сказка сранствий

Где-то между Брецией и Бирманией расположено Великое Княжество Болбанское. Великим оно было потому, что было единственным, в котором не существовало правил не только языка, но и понимания. А поскольку Княжество было таким единственным, то никто в это не верил. Все пытались приписать болбанскому языку правила из своих языков, на чём жестоко ошибались во взаимодействиях с болбанцами. Болбанцы могли обещать одно, а делать другое или делать одно, а обещать другое. Всё это было допустимо в болбанском языке. Болбанцы могли говорить «да», имея ввиду «нет» или говорить «нет», имея ввиду «может быть». Значение слов не зависело от контекста, а произвольно назначалось говорящим. Причём сам контекст, от которого не зависело значение слова, никогда невозможно было определить, потому что болбанец мог считать контекстом то, что было вчера, или в его голове, или в голове соседа, или в голове его собаки. А, как известно, то, что «да» в голове соседа, вполне может быть сосиской в голове его собаки. Болбанцы при этом превосходно друг друга понимали, потому что могли определять контекст по более широкому контексту, а тот по ещё более широкому. Другие же народы этого делать не умели. Они считали, что контекст всегда один, в нём одна истина и описать её можно только одними словами. За это болбанцы бесстыдно глумились над другими народами. В основном по-доброму, но иногда и по-разному. В самом деле, а что ещё делать с тем, кто считает, что истина одна, и именно она пришла в голову именно к нему? Попытки показать ему другие истины не только не увенчиваются успехом, но обычно наталкиваются на агрессию, а если носителям истины удаётся сбиться в стаю, то и на прямое насилие. Истина на то и истина, что она окончательная и обжалованию не подлежит.

Народом, находящимся на другом полюсе по отношению к истине, были брусские. Они изначально формировались таким образом, что находился самый сильный брусский и побоями принуждал всех окружающих принять его истину. Принудив хотя бы дюжину, самый сильный теперь назывался Дюжевым и получал полную власть над своими поддюжиными. Естественно, первое, что он делал, это давал приказ каждому своему поддюжиному найти себе дюжину собственных поддюжиных. Немудрено, что каждая следующая дюжина была слабее и тупее предыдущей, так что вся вертикаль становилась вертикалью глупости и подлости. Примерно за тысячу лет Брусская Империя захватила пол мира. В неё легко встраивались многочисленные дикие народы из таких мест, в которых нормальный человек жить не станет, а потому народы эти хорошо понимали силу и вообще не понимали ничего другого. Соответственно, вся территория и всё население Великой Брусской Империи были непригодны к жизни для других народов, как в силу климатических, так и в силу культурных причин. Именно в Великой и Могучей Брусской Империи посчастливилось родиться Пантелеймону Череззаборногузадерищенскому.

Если в других странах запреты обычно возникали путём признания невозможности нарушить какие-то физические, биологические или социальные законы, то в Бруссии всё, что невозможно физически, биологически или социально, было разрешено, а запрещено было то, что обычно никому и в голову не придёт запрещать. Причём, если в других странах за нарушения запретов в качестве наказания обычно использовались штрафы, то в Бруссии нарушителя сразу объявляли сраным антеллигентом и заочно расстреливали. Заочный расстрел означал немедленный очный расстрел, но при удобном случае. Если таковой представится. Мир для осуждённого немедленно оказывался камерой смертников. Его образ жизни совершенно не менялся, с той лишь разницей, что теперь он в любое время мог быть расстрелян без суда и следствия, поскольку суд и следствие уже состоялись. Иногда сраные антеллигенты благополучно доживали до глубокой старости, сколачивали состояния и избирались в Барственную Бредуму. В других случаях они не успевали выйти из зала суда, как тут же их сердце пронзала стрела прохожего.

Уже триста лет тому назад у Бруссии не было естественных врагов. Она могла бы захватить и вторую половину мира. Но нет таких препятствий, которые не могли бы преодолеть борщевики, вооружённые правильной теорией. Вопреки усилиям Великого Бутина в стране стали рождаться дети с головами. К трём годам они могли строить адекватные модели мира, к десяти — сравнивать разные модели, а к двадцати — предсказывать поведение мира на основание этих моделей. Такого не ожидал никто, даже Великий Бутин. Страна стала уничтожать сама себя. В самом деле, как можно навязывать свою истину миру, если у тебя их двадцать и ни в одной ты не уверен? Вместо навязывания своей истины и создания своей дюжины, носители голов стали прислушиваться к истинам тех, кто вполне мог бы войти в их дюжину, находить в их истинах рациональные зёрна и инкорпорировать такие зёрна в свою картину мира, в свою истину. Крутые парни быстро становились терпилами, как только они обретали голову. Дошло до того, что даже обычные люди без головы стали рассматривать разные модели мира, формировать из них разные сценарии развития и пытаться их воплощать. Впрочем, всё это безобразие длилось не долго. В стране пришёл к власти новый, ещё более Великий Бутин. Новый Великий Бутин, не имея головы, был, тем не менее, как и полагается, обладателем самой лучшей истины. По крайней мере, по версии предыдущего Великого Бутина. Став Великим Бутиным, Бутин тут же вернул то, на чём стояла и стоит земля Брусская — Дюженную вертикаль. Всех носителей головы тут же объявили сраными антеллигентами. Исключение было сделано для тех, кто согласился добровольно потерять свою голову. Всё вернулось на круги своя. Великая Брусская Империя снова начало своё триумфальное расширение, только уже с гораздо более скромных границ и в сторону тех стран, которые уже имели представление о Дюженной Вертикали.

Пантелеймон начал своё шествие как раз из своей родной Бруссии, где он, хотя и забывал периодически голову, всё-таки не готов был отказаться от неё полностью. Дальнейшие события явственно показали, что Пантелеймон упирался зря. Без головы лучше везде.

                Обсралия

На десятый год своих странствий Пантелеймон добрался до благословенной страны Обсралии. Обсралия была необыкновенной страной. Всё здесь было великолепным. И море, и реки, и горы. Здесь водились невиданный животные, редкие птицы, не встречающиеся нигде более насекомые и пресмыкающиеся. Все дружили и никто никого не ел. По вечерам рыбы весело пели вместе с птицами, а змеи ходили на прогулку с ежами. Всё бы хорошо, если бы не одно досадное недоразумение. Люди.

Как только Пантелеймон увидел обсралийских людей, он тут же понял, что попал к себе на очередную родину. Все поголовно жители Обсралии были такие же, как и Пантелеймон, безголовые. Они все были приезжими из разных диковинных стран, а импорт голов в Обсралии был строго запрещён. Приезжали все уже без голов. Те, кто оставил головы где-нибудь в Банглиях или Биндерландах, были ещё более-менее, а те, кто оставил головы в каких-нибудь Бингериях или Бандертинах, были совсем уж того. Впрочем, это не точно, и всё могло быть совсем наоборот. Смотря как посмотреть, а смотреть всё равно было нечем.

Все приезжие (а других не было) были обязаны первые четыре года восхищаться Обсралией, после чего им выдавали пожизненное пособие и можно было начинать замечать недостатки. Ещё лет через 5-7 все понимали, что недостатки исправить невозможно, поскольку они являются неотъемлемой частью Обсралии, как и её достоинства, так что все успокаивались и начинали просто тратить пособия. Если вдруг кто-то изображал или сильный восторг, или сильное недовольство, все смотрели на него с укоризной, потому что понимали, что человек в стране недавно, ну что с него взять?

                Труд махт фрайз

Пантелеймону нужно было как-то жить. Платить четыре пигмалиарда золотых монет в месяц за аренду места на полу в полуподвальном помещении и ещё одну серебряную монету за еду. Несмотря на свою онтологическую усталость от жизни, Пантелеймону пришлось искать работу. Надо сказать, что по своей основной специальности Пантелеймон был доктор философии и автор знаменитого на всю его деревню закона четвероякого анадиплосиса квазионтологических и денотационных антиномий в диатрибической семиургии и алитории бытия. Проще говоря, шансов устроиться по специальности у Пантелеймона не было, причём никогда. Но если раньше он мог жить на деньги жены, щедро платя ей своими ушами, в которые она могла кричать любые ругательства, поскольку ни одно из них не могло сравниться по своей нуминозности с терминами, коими была написана диссертация Пантелеймона, то теперь жены рядом не было и, к величайшему изумлению Пантелеймона, денег тоже.

Пантелеймон предпринял несколько вялых попыток подать резюме на кафедры философии в разные университеты Обсралии, но ответ в лучшем случае был из серии: «Вы не могли бы пояснить, что именно тут написано?», а в худшем случае из серии: «Немедленно эксцедируйте сферу нашего онтологического присутствия и десистируйте дистурбацию существующего эмпирического и номинативного порядка.»

Следующим шагом Пантелеймон попытался найти работу в офисе. Он рассылал честно составленное резюме на все позиции, но ему не отвечали. Скорее всего, по той же причине, по которой и всегда. Ничего из написанного пантелеймоном никто не мог понять. Один раз, правда, его вызвали на собеседование на должность агента по продаже клизм в широко известное в узких кругах агентство. Собеседование проводила девочка лет 16-ти с огромными губами, скулами, грудями и попой. Впрочем, ей с таким же успехом могло быть и 66. Никто бы не заметил разницы. Девочка, не мудрствую лукаво, спросила, где себя видит Пантелеймон через пять лет в их компании. Пантелеймон ответил, что он интенциирует через пять лет быть глубоко интегрированным в онтологическую структуру компании как своим индивидуальным, так и творческим потенциалом таким образом, чтобы соотноситься с динамическими континуумами корпоративной экосистемы, создавая синергетические эффекты на пересечении индивидуальных активаций и коллективных потенций, одновременно поддерживая когерентность с прагматикой организационного феномена и обеспечивая эмпирическую актуализацию стратегических импульсов, возникающих в ходе эволюции внутреннего и внешнего смысловых полей.

Девочка хотела поднять бровь, но не смогла из-за ботекса. Было заметно, как от напряжения часть филера переместилась из её носогубной складки в кисет. Девочка открыла было рот, чтобы что-то возразить, но многолетний опыт ответил за неё:
— Спасибо, мы вам перезвоним.
«А могу я здесь подождать?» — хотел ответить Пантелеймон, но его многолетний опыт отказов прекрасно нашёл общий язык с девочкой и без него:
— Огромное вам спасибо за интервью. С нетерпением буду ждать вашего ответа, — сказал Пантелеймон и сам себе удивился.
Понятно же, что никуда его не возьмут. Это была великолепная возможность сказать этой… (Пантелеймон не нашёл эпитета) всё, что я о ней думаю. А я продул эту возможность так же, как и всё в жизни. И Пантелеймон пошёл в своё полуподвальное помещение заниматься своей любимым занятием — мечтать, как было бы, если бы он, Пантелеймон, был бы, скажем, римским императором или генсеком ЦК КПСС.

Последним прибежищем эмигранта стал тяжёлый физический труд. Пантелеймон начал отвечать на объявления об услугах маляров, плиточников и цементников, описывая им свои фантазии о том, каким бы он был маляром, плиточником или цементником, но не в условном наклонении, а в совершённом, как будто с ним это уже случилось. Обычно Пантелеймону предлагали прийти поработать месяц бесплатно в качестве испытательного срока, но он не мог себе этого позволить и отвечал в таких случаях, что у него очень много предложений и он непременно примет предложение поработать бесплатно, если только ему не предложат поработать за деньги. И Пантелеймону таки предложили! Даже несколько раз. Правда, так и не заплатили. В первом случае сослались на то, что у пантелеймона не было номера жителя Обсралии, а в остальных случаях работодатель просто исчезал.

Пантелеймон, конечно, не связал неоплаты с качеством предоставляемых им услуг. Впрочем, через некоторое время он стал догадываться, что если он хочет чтобы ему заплатили за первый месяц, его должны хотеть пригласить и на второй месяц. А для этого надо делать что-то такое, что всё-таки понравится работодателю, а не только Пантелеймону. В общем, взросление Пантелеймона шло полным ходом. Без денег взросление вообще происходит быстро. Пантелеймон стал изучать малярное, плиточное и цементное дело, а через некоторое время у него даже стало что-то получаться. Впервые Пантелеймон это понял, когда первый работодатель дал ему немного денег в конце месяц. Пантелеймон было уже открыл рот, чтобы гневно крикнуть, что сумма в разы меньше оговорённой, но вместо этого сказал:
— Спасибо огромное. Для меня честь работать с вами.
Работодатель гордо улыбнулся. Пантелеймон тоже улыбнулся, но жалко. Он понимал, как низко пал, принимая так нужные ему деньги от человека, далёкого от высокой философии бытия.

Первые несколько недель настоящей (а не той, которую первоначально он себе нафантазировал) работы, Пантелеймон приходил в своё полуподвальное помещение полумёртвым. Он закидывал в себя овсяную кашу, падал замертво, а утром обнаруживал себя в том же положении, в котором и засыпал. Уже через некоторое время мышцы Пантелеймона округлились, переносимые им в течение дня тяжести стали казаться заметно легче, а по вечерам он даже стал обнаруживать у себя свободное время, которое мог тратить на мечтания. Ещё через пару месяцев Пантелеймон вдруг понял, что может тратить своё свободное время не на мечтания, что тоже было очень важно, а на то, чтобы сделать себе побольше доход и свободного времени. И тут у Пантелеймона возник гениальный план. Пантелеймон стал откладывать по одной серебряной монетке в месяц. Да, это было не много. Потребовалось бы примерно шестнадцать тысяч лет, чтобы купить таким образом одну инвестиционную клизму. Тем не менее, уже через два года Пантелеймон скопил достаточно, чтобы получить лицензию на агентскую деятельность на рынке клизм.

                Этнографическое Отс-Тупление

Здесь необходимо сделать маленькое этнографическое отступление. Пантелеймон был очарован могучим и певучим обсралийским языком. Выучить его было невозможно, поскольку то, что говорилось, нельзя было писать, а то, что писалось, нельзя было говорить. И это только в формальном языке. В многочисленных диалектах всё было гораздо сложнее. При этом, как только Пантелеймон выучил первые шесть слов, он понял, что этого вполне достаточно, чтобы сойти за аборигена. Выучив же седьмое слово, Пантелеймон стал быстро прирастать капиталом. Дело в том, что жители Обсралии считали, что самое ценное, что только может быть, это клизмы. Слово клизма стало седьмым словом Пантелеймона, поскольку произносить его можно было только шёпотом, с придыханием, только в компании особо доверенных лиц, и только последним, поскольку большего для жизни в Обсралии не требовалось.

Нет, вы не подумайте. Никому бы и в голову не пришло использовать клизмы по назначению. Клизмы росли в цене и считались самой лучшей инвестицией. Под клизму можно было открыть кредитную линию в банке, лимит по которой постоянно увеличивался по мере возрастания цены клизмы. Обладатели двух, трёх и более клизм считались успешными, а тем, у кого клизмы не было, вместо того, чтобы сидеть на пособии от банка, приходилось сидеть на пособии от государства. Последнее считалось позорным, поскольку пособие от банка увеличивалось на реальную инфляцию, а пособие от государства на официальную.

Был ещё третий вид пособий — пособия по занятости. Зарплатой в привычном смысле это нельзя было назвать, поскольку в Обсралии никто толком не работал и вообще ничего путёвого не делал. Девяносто процентов получателей пособий по занятости продавали друг другу клизмы или выступали в качестве агентов по продаже клизм. Человек, продавший клизму, тут же искал себе другую клизму на покупку, а человек, купивший клизму, тут же пытался её продать за большие деньги. При этом с лексиконом в шесть или семь слов сделать это было крайне сложно. Требовались многочисленные агенты, юристы, бухгалтеры, специалисты по предпродажной подготовке. Они и составляли оставшиеся десть процентов.

                Финансовое Отс-Тупление

Тут надо сделать небольшое, но важное замечание в отношении постоянного роста цен на клизмы как фактора устойчивости обсралийской экономики. Нетрудно догадаться, что государство в Обсралии было обсралийским, то есть самым лучшим. Величайшие умы с докторскими степенями по экономике заметили, что инфляция в стране была не всеобщей, а секторальной, то есть цены росли по-разному на разные товары. Соответственно, для подсчёта официальной инфляции брались только те товары, которые в общей своей совокупности поднялись в цене на 2.7% за последний год. Остальные в расчёт не брались. Ну, не могут же доктора и профессора считать инфляцию по всем товарам и секторам. У них нет доступа к тому, к чему есть доступ у любого магазина, то есть к спискам всех товаров, продаваемых в стране. На следующий год цены на эти товары могли подняться на 100%, но теперь академики от экономики брали в расчёт только те товары, которые в прошлом году уже поднялись на 150%, и потому в этом году поднялись только на 2.7%. Получалось, что цены год от года росли в среднем примерно на 50%, а официальная инфляция оставалась на уровне 2.7%, и все доктора, профессора и академики с радостью выписывали себе премии за успешное поддержание инфляции в установленных рамках. А поскольку большинство населения Обсралии уже было в стране больше десяти лет, все просто понимали, что наличие двух инфляций — это просто факт бытия, не поддающийся ни критике, ни анализу. Официальная инфляция — это заслуга правительства, а реальная — результат жадности скупающих товары граждан и бизнесов, поднимающих цены. Клизмы в такой экономике выступали фактором стабильности. Цена на яйца или муку могла подняться или упасть. На двадцать процентов или на сто двадцать. Клизмы же росли в цене стабильно год от года.

                Политическое Отс-Тупление

В Обсралии были две основные политические партии: Мократическая и Де-мократическая. Они постоянно менялись друг с другом и каждая переделывала всё то, что до неё успела сделать предыдущая партия. Соответственно всё, что предыдущая партия успевала сделать, это переделать то, что сделала партия до неё. В общем, все напряжённо работали, но прогресса не наблюдалось. Именно за это жители Обсралии любили свою страну. Тут никогда ничего не происходило. В отличие от других стран, в которых тоже не было прогресса, но происходило много чего.

Надо заметить, что Обсралия одновременно была образцом тоталитарного, капитаклизмического и социоклизмического государства. Поскольку мократическая и де-мократическая партии постоянно были заняты борьбой за власть и, конечно, приобретением клизм, времени на разработку стратегии, тактики или вообще чего бы то ни было у них не было. Правящая партия тупо принимала стратегию развития одной из крупных стран, а оппозиционная партия принимала стратегию другой крупной страны, и борьба продолжалась. То, что это не их борьба, не приходило в голову ни элитам, ни массам по банальной причине: импорт голов в Обсралию был запрещён. Впрочем, не нужно быть семи пядей... в чём бы то ни было, чтобы понять, что даже если борьба не своя, получаемые, что победителем, что побеждённым, деньги и клизмы вполне себе свои.

Так вот, с одной стороны, в Обсралии была диктатура. Ну, как диктатура? Так, диктатурка. Четыре человека владели всеми банками, газетами, телевизионными каналами и, конечно, производством клизм. Но самое главное, они владели печатным станком и печатали деньги. Поскольку люди они были честные и порядочные, себе они денег не брали. Ну, почти. Зачем тебе деньги, если ты в любой момент можешь напечатать любое количество, а вокруг столько людей, которые нуждаются в деньгах? Лучше сделать так, чтобы все деньги шли людям, а уже люди отдавали деньги тебе. И ты при деньгах, и люди при деле. Соответственно, все государственные органы, как и всё остальное в стране, подчинялось клубу четырёх, хотя никто не знал, кто эти четверо, есть они или нет и где они живут.

С другой стороны, Обсралия была капитаклизмическим государством, то есть каждый обсралиец мог открыть свой бизнес и участвовать в капитаклизмической экономике. Экономика Обсралии бурлила и пенилась, постоянно переходя от одного капитаклизма к другому, без особых изменений для её участников. Связано это было с тем, что при всей кипучей активности капитаклизмической экономики, денег никто не зарабатывал. Точнее, зарабатывали все, денег становилось больше, их покупательная способность снижалась, и все оказывались ровно в том же положении, что и раньше, с большим количеством денег и с ценами, увеличившимися ровно на сумму прироста денежной массы. И это было правильно. Ведь если человек заработает денег, он не захочет больше работать. А от этого плохо всем, и прежде всего самому этому человеку. Ну, так было принято считать.

Поэтому все деньги, которые получали получатели пособий по занятости Обсралии, будь то занятость в собственном бизнесе или в чужом, уходили обратно четырём владельцам страны (и денег) в виде налогов, сборов, лицензий, разрешений, аренды и банковских процентов. Если же, не дай бог, что-нибудь оставалось, оно всё уходило на клизмы, то есть тем же четырём производителям клизм. И действительно, смысл свободного предпринимательства в том, что оно свободно для всех. А если одни смогут зарабатывать больше других, они на избыточные деньги тут же уничтожат конкурентов, и предпринимательство сразу станет несвободным. Зато когда все работают, но никто не зарабатывает, свободны как раз все. Ну, кроме четырёх, которые чуть свободнее, но тоже находятся в жёсткой зависимости от ими же созданной системы распределения свобод. Владельцы Обсралии как никто другой понимали все тонкости сочетания тоталитарного, капитаклизмического и социоклизмического строя.

Особым успехом считался переход с пособия по занятости на пособие от банка. Такое случалось только с теми избранными, которые смогли сделать головокружительную карьеру и приобрести столько клизм, что теперь они могли ежегодно перефинансировать свои клизмы с банками и жить на вырученные таким образом деньги. Это был путь героев, усеянный терниями и волчцами. Перемежающиеся капитаклизмы так и норовили то обесценить деньги, то обесценить клизмы, то обесценить смысл жизни или какого-то ещё фундаментального понятия. В последнем капитаклизме неожиданно обесценился смысл слов вакцинация, самоизоляция, локдаун и маска. Нежные сердца наиболее уязвимых слоёв получателей пособий от банков не выдержали, и многие из них или погибли, или перешли в разряд получателей пособий от государства.

И, наконец, с третьей стороны, Обсралия была страной развит;го социоклизма. Будучи социальным государством, Обсралия заботилась о наиболее уязвимых категориях своих граждан, то есть обо всех. Пособие от государства составляло три золотых монеты в месяц. К сожалению, понятие золотой монеты обесценилось в одном из ранних капитаклизмов, так что золотыми давно уже называли монеты, которые не только не могли блестеть как золото, но не могли даже шуршать как бумага. Потому что были электронными. Короче, вообще ничего не стоили. На эти деньги можно было купить одно яйцо. Это, конечно, не много, но государственные пособия ежегодно индексировались на официальную инфляцию, так что, пока мы писали это предложение, получатель государственного пособия смог купить уже 0.8 яйца, что соответствует улучшению динамики роста цен на 0.2% по сравнению с прошлым годом.

                Акулёнок ту-ту-ту-ту-ру

Итак, Пантелеймону, после тяжёлого физического труда удалось скопить немного денег и купить лицензию на агентскую деятельность на рынке клизм. Экзамен на лицензию предполагал сначала длительное обучение, где слушателям Обсралийской Королевской Академии Клизм преподавали лучшие спинные мозги нации. Пантелеймону как философу особенно легко давались Эсмархсистско-Клизменинская философия, Спринцэкономика и различные виды наконечников, такие как стандартный, длинный ректальный, мягкий силиконовый, конусный. За время учёбы Пантелеймон написал шесть курсовых и одну дипломную работу по развитию дифференциальных признаков гравитационных и пневматических клизм. Оплачивать пришлось только первый семестр, поскольку Пантелеймон закончил его с таким ошеломляющим отличием, что остальное время учился на специальную государственную стипендию имени Миклухо-Маклая.

Получив степень доктора околоклизменных наук, мортарборд с золотистым тасселем и мантию, Пантелеймон вступил в Обсралийское общество докторов и получил право выступать агентом в сделках с клизмами. К сожалению, лицензия на агентскую деятельность на рынке клизм — это ещё не гарантия заработка. Имея все необходимые регалии, Пантелеймон продолжал добывать свой хлеб тяжёлым эмигрантским трудом, пока не скопил на рекламу. Агент по рекламе взял с Пантелеймона деньги и предложил тому самому разослать письма или открытки как можно большему количеству людей.
— Понимаешь, — говорил агент, — Мир так устроен, что всё вокруг лишь игра чисел. Ты рассылаешь сто писем, тебе ответит два человека. Рассылаешь тысячу — ответит двадцать. Это уже проверено миллион раз, и всегда работает одинаково.
Пантелеймон слушал, раскрыв рот. Магия чисел всегда привлекала его, но особенно тогда, когда эти числа сулили деньги.

Пантелеймону никто не ответил. Вообще никто. Рекламный агент на это только пожал плечами и посоветовал разослать ещё писем. Но денег на это уже не было. Так продолжалось достаточно долго, пока хозяин плиточно-покрасочной фирмы, на которого работал Пантелеймон, не упомянул вскользь, что хочет продать свою клизму и купить клизму побольше и поновее. Пантелеймон тут же выпрямил спину и гордо заявил, что он доктор околоклизменных наук, что у него лицензия уже больше года, что он продаст клизму хозяина за дни, и что, как со своего старого друга, денег с хозяина он не возьмёт. Ну, почти. Возьмёт всего двадцать процентов на расходы на рекламу. Хозяин, конечно, согласился, поскольку других агентов, которые «не брали бы деньги, ну почти», не было. Пантелеймон взял деньги на рекламу, но рекламу, естественно, давать не стал. Он дал бесплатные объявления во всех бесплатных газетах, и клизма продалась, как и было обещано, за дни. А, да, пришлось ещё немного скинуть цену. Важно не это. Важно то, что у Пантелеймона появились первые нормальные деньги и первый клиент.

Пантелеймон гордо пришёл в агентство, где когда-то проходил собеседование с девушкой. Она, конечно, его не узнала, поскольку сейчас Пантелеймон был в белых штанах, белых туфлях, белой рубашке, с зачёсанными назад волосами и с докторской степенью. Он наконец-то выглядел так, как подобало агенту. Девушка улыбнулась кокетливо и спросила тем же голосом:
— Как вы себя видите в нашей компании через пять лет? — При этом горбинка её носа съехала в область переносицы.
— Уже через год я планирую стать первым агентом в агентстве по объёму продаж на душу населения! — гордо завил Пантелеймон.
Девушка улыбнулась, откинулась назад и томно переложила одну ногу на другую.
— Ещё через три года я планирую сделать наше агенство первым агентством в Обсралии по объёму продаж клизм! — наседал Пантелеймон, — И, наконец, через пять лет я сделаю наше агенство самым крупным международным агентством в мире!
Девушка открыла прелестный ротик, полный белоснежных ровных зубок, уронила телефон и молвила:
— Спасибо, мы вам перезвоним.
Это был триумф! Ночью Пантелеймону приснилась девушка, которая гладила его рукой по интимным местам и говорила: «Где вы себя видите через пять лет? Спасибо, мы вам перезвоним». На следующий же день Пантелеймону перезвонили и уже мужским голосом сказали, что он может выходить на работу.

Пантелеймон не мог поверить своему счастью. Он немедленно уволился из своей покрасочно-плиточной фирмы, чем несказанно обидел хозяина, оставшегося в фирме в полном одиночестве. У Пантелеймона теперь была работа в офисе! У него был свой стол и компьютер! Пантелеймон приходил, включал компьютер делал себе кофе и примерно до обеда смотрел рилзы и картинки с котиками. Потом был обед. Весь офис шумной гурьбой шёл в соседнюю кафешку, там все ели, болтали, обсуждали новости, после чего шли обратно в офис и уже до вечера не отрывались от рилзов и котиков.

                Олигарх

Всего через два года самоотверженного труда Пантелеймон смог купить себе маленькую, сильно подержанную клизму. Она была настолько ветхой, что пользоваться ею уже было нельзя. Счастливого Пантелеймона это совершенно не смущало, поскольку всем известно, что клизмы служат не для использования а для инвестиции. Пантелеймон чувствовал себя вначале большого и звёздного пути. Уже через месяц официального владения клизмой, Пантелеймон смог пойти в банк и занять половину её стоимости. Прибавив к этому свои накопления за месяц, Пантелеймон купил ещё одну маленькую и сильно подержанную клизму. И тут Пантелеймону, как говорится, пошла масть.

Итак, с бизнесом было покончено навсегда! Работать долго и нудно, чтобы к восьмидесяти годам заработать как раз на лекарства и похороны, не входило в грандиозные планы Пантелеймона. Впрочем, что именно входило в его планы, он не совсем знал. Его прельщала идея извлечения прибыли из вечно растущего актива, но все такие активы уже были схвачены. Нужно было создавать свой. И тут Пантелеймона осенило. Что если я создам свою крипту, скажем, ПАН или ЧЕР, и сделаю из неё бомбу?

Схема выглядела примерно так. Создаётся криптовалюта. Половина идёт на рынок, половина остаётся мне. Далее я беру денег под залог клизм и начинаю скупать свою крипту с рынка. У меня её становится больше, а на рынке меньше. Цена её растёт. Под свою крипту я беру кредит и покупаю с рынка ещё. Цена растёт ещё, опять занимаю, опять выкупаю, и так до бесконечности. Ничтоже сумняшеся, Пантелеймон заказал изготовление инфраструктуры для своего токена через Брилансер — онлайн платформу, где программисты из Бакистана выполняли подобные услуги за одну серебряную монету.

После примерно трёх тысяч трансакций между Пантелеймоном и… Пантелеймоном же, новую криптовалюту ШИШ согласилась разместить у себя новая же криптобиржа Тринанс. Дела шли замечательно. Счёт Пантелеймона на Тринансе перевалил за пигмалион и удваивался примерно раз в сто дней. Пантелеймон уже подобрал себе несколько островов вокруг Обсралии, несколько яхт, ролс-ройс и золотые часы Ролекс, как вдруг биржа Тринанс обанкротилась, а всё так тщательно отобранное для себя Пантелеймоном, было куплено бывшим владельцем биржи Тринанс.

                Звёздный чёс

Поскольку Пантелеймон уже знал, что и работа руками, и работа в офисе, и даже свой бизнес в Обсралии, хоть и ужасны, но всё равно немного лучше, чем быть простым философом в Бруссии, отступать он не мог. Позади была одна только Бросква. Пантелеймон решил идти только вперёд. В политику. Как полагал Пантелеймон, и в сравнении с тогдашними политиками, его более чем посредственного лексикона и мировоззрения вполне уже хватало, чтобы быть премьер-министром Обсралии. Оставалось только убедить в этом широкие массы народонаселения и встать во главе страны.

Для попадания на выборы, необходимо было пройти собеседование с советом четырёх. Собеседование проходило в огромном зале. В конце залы стояли четыре трона. «На одном из них сидела огромная голова с вращающимися глазами, на другом — прекрасная морская дева с рыбьим хвостом, на третьем троне громоздился чудовищный зверь. Морда у него была как у кабана, только с рогом, и на ней было разбросано около десятка глаз, тупо смотревших в разные стороны. Штук двенадцать лап разной длины и толщины свисали с неуклюжего туловища. Кожу зверя кое-где покрывала косматая шерсть; местами кожа была голая, и на грубой серой поверхности выступали бородавчатые наросты. И, наконец, на четвёртом троне сиял огненный шар.» ©

«Херня какая-то», — подумал пантелеймон, — «Гудвин, блять, Великий и Ужасный, только не последовательно, а параллельно. В одном, так сказать, флаконе».

— Зачем явился ты сюда? — С тупым патетическим завыванием молвила голова.
— Так это... хочу стать правителем страны Оз.
— Ты у меня сейчас пойдёшь в Голубую страну, где тебя на кровати уже ждёт твой Бастинд. Умник, бля, нашёлся. Правители тут мы! Ты максимум, что можешь, это стать премьер министром.
— А что, премьер министр разве не высшее должностное лицо?
— Должностное — высшее. Он нам больше всего должен. Станешь премьером, будешь и ты должен.
— Так а смысл? Я думал, я смогу делать всё, что захочу. Стану обустраивать пустыню в центре страны, построю сеть скоростных дорог, современные города, атомные электростанции, перенесу в страну производство из Биндии, Битая и Бьетбама, создам сеть продвинутых университетов, высокотехнологичные производства.
— Дороги — это по твоей части, — Огненный шар усмехнулся в сторону девы, — Ваще ничего не забыл. Собрался все ресурсы у нас отжать.
— У тебя случайно не Ульянов фамилия? — спросила дева.
— Нет, Череззаборногузадерищенский, — Ничуть не смущаясь, ответил Пантелеймон.
— И как ты хочешь, чтобы обсралийцы это выговаривали?
— А я возьму псевдоним. Че! Как вам нравится?
— Точно! Не Ульянов, так Че. Просто ****ец. Пошёл на *** отсюда!
И четвёрка погналась за Пантелеймоном, каждый норовя ударить его посильнее.

План пройти через дверь с треском провалился. Но Пантелеймон был готов идти через окно. Он решил покорить сердца простых обсралийцев и стать по-настоящему народно избранным премьер министром, хотя и подозревал уже, насколько это тупо.

Самым простым способом завоевания сердец обсралийцев были билборды. Это такие огромные щиты вдоль дорог, где ушлые агенты по продаже клизм обычно размещали свои улыбающиеся лица и другие части тела на фоне великолепных дорогостоящих клизм. Один вид клизм вызывал у обсралийцев неподдельный экстаз, так что выбор средства продвижения избирательной кампании был предопределён самой структурой общественного сознания. Пантелеймон продал все свои нажитые непосильной спекуляцией клизмы и купил все билборды в стране. На каждый билборд он велел повесить одну и ту же свою фотографию рядом с клизмой. Через весь билборд большими красными буквами было написано: «Клизму в каждую обсралийскую... семью!» При том, что все остальные кандидаты помещали точно такие же фотографии и точно такой же лозунг, это был успех! В том, что было на месте голов обсралийцев, тут же возникла стойкая ассоциация между Пантелеймоном и клизмой. Мы произносим клизма, подразумеваем Пантелеймон, произносим Пантелеймон, подразумеваем клизму. Всё было просто и понятно, как и любили обсралийцы.

Следующим шагом были дебаты с остальными претендентами.
— Как вы собираетесь доставить по клизме в каждый дом? — вопрошал Пантелеймон.
Народ визжал и рукоплескал его остроумию и находчивости! Оппонент обычно терялся, что-то мямлил, предлагал какие-то несуразные способы, типа увеличения производства клизм, снижения цен на них, борьбу с инфляцией в секторе клизм, и другие совершенно утопические способы. Если оппонент предлагал, скажем, снижение инфляции в секторе клизм, Пантелеймон немедленно заскакивал на случайно оказавшийся рядом броневик, срывал бейсболку с надписью «Мейк э клизму в каждый зад агейн», и заливался:
— То есть вы предлагаете обесценить все клизмы, заработанные тяжким трудом обсралийцев? Это иллигал!
Народ негодовал, стучал ногами, стрелял в воздух из луков. Покушение на высочайшую ценность обсралийского общество расценивалось как преступление перед человечеством. Если оппонент наоборот предлагал ввести заградительные пошлины и тарифы на ввоз и производство клизм, Пантелеймон срывал вторую бейсболку с такой же надписью и, не сходя с броневика, вопрошал:
— То есть вы предлагаете лишить молодые семьи права инвестировать свои заработанные тяжёлым трудом деньги в единственный достойный обсралийский актив? Это анобсралиан!
Народ неистовствовал (хотя такого слова и нет в обсралийской языке)! Все кричали, взрывали хлопушки, топали ногами. Никто толком не понимал, что происходит, но было весело. Тем более, что это был единственный вид веселья, разрешённый в Обсралии. За неявку на дебаты обсралийцу грозил штраф в размере одной серебряной монеты. Купить за неё ничего было нельзя, но тысяча серебряных монет равнялась одной золотой, а финансовой положение обсралийцев не позволяло разбрасываться даже серебряными монетами.

Все, кто мог ещё что-то понимать, прекрасно понимали, что положение патовое. Что бы ни предприняло новое правительство, во главе ли с Пантелеймоном или с кем-то другим, изменить ничего невозможно. Все привыкли жить так, как есть. Необходимо печатать деньги, рассматривать клизмы как инвестиционный инструмент для стерилизации денежной массы, и принуждать всех заниматься ерундой за деньги, чтобы они могли инвестировать в клизмы. Таково было устройство обсралийского общества последние шестьдесят тысяч лет. Отцы-основатели просто договорилось считать, что клизма, купленная шестьдесят тысяч лет назад, хоть и оставалась той же самой клизмой, сильно обветшавшей и запылившейся, стоила теперь несравнимо больше, что придавало ей особую ценность. И все были с ними согласны, потому что не соглашаться с отцами-основателями были анобсралиан. К радости обсралийских политиков, тех, кто что-то понимал, было немного, и их голоса ни на что не влияли. Остальное народонаселение голосовало на эмоциях, то есть путём тыкания как попало простыми карандашами в избирательные бюллетени. Поэтому их голоса тоже ни на что не влияли. Влияли только голоса тех, кто считал голоса, а уж они всё считали правильно.

                Аксиологическое Отс-Тупление

Тут надо заметить, что в Обсралии были два ругательства: анобсралиан и иллигал. Анобсралиан означало нечто, что было плохо с моральной точки зрения, но не запрещено законом. Например, анобсралиан было воровать, если у тебя и так уже много чего есть. Поскольку, как мы говорили выше, заработать всё равно ни у кого ничего не получалось, обладатели больших клизменных портфолио обычно становились таковыми путём воровства разной степени. В силу их положения, это было анобсралиан, но не иллигал. Иллигал означало обратное. То, что запрещено законом, но совершенно нормально и даже правильно с моральной точки зрения. Например, иллигал было воровать, если у тебя и так ничего нет. Такого человека все жалели и оправдывали, но всё равно осуждали и давали ему штраф, при этом понимая, что для оплаты штрафа он может только своровать что-нибудь ещё и продать. Разница между воровством элит и масс была в том, что элиты сначала делали свой способ воровства законным, а только потом использовали его для обогащения. Массам же оставалось только использовать те способы воровства, которые перед этим были сделаны законными элитами. При этом, не нужно иметь головы, чтобы понимать: если вы родились без ничего, а умереть хотите с чем-то, требуется много раз кого-то обмануть на немножко или немного раз на много. Более того, чтобы этого не понимать, нужно иметь крепкие общественные институты, строго настрого запрещающие это понимать. Тогда схема работает, все понимают именно то, что им предписано, и общество функционирует.

В общем, анобсралиан и иллигал были двумя самыми первыми словами, которые изучал вновь приехавший в Обсралию, поскольку они и отсутствие головы были единственными критериями для успешного прохождения теста на подданство Обсралии.

                Выборы-выборы, депутаты — Игори

В день голосования все опросы общественного мнения показывали, что Пантелеймон набирал восемьдесят целых и двадцать восемь сотых процентов голосов. В избирательном штабе Пантелеймона был накрыт стол на стопиццот персон. Пантелеймон принимал поздравления от соратников и противников, формировал кабинет, строил планы застройки центра Обсралии, возведения железных дорог, аэропортов, университетов и заводов.

На следующее утро стало известно, что восемьдесят целых и двадцать восемь сотых процентов голосов набрал какой-то Игорь, и премьер-министром теперь был он.
—  Как так-то? — негодующе взвизгивал Пантелеймон, — Это же анобстралиан и иллигал! После чего от избытка чувств добавлял уже на родном языке, — Ёб вашу мать, пидорасы еб;ные, какой ещё нахуй Игорь? Никакого Игоря ваще не участвовало в избирательной компании! Был Олег, был Василий, даже Иван был, а Игоря не было!
К сожалению, Пантелеймона уже никто не слушал. Он снова был бедным плиточником. За накрытым столом стопиццот персон пировали в честь нового премьер-министра Игоря, пели песни и стреляли в воздух из луков.

                Финал-апофеоз

Пантелеймон Апполинариевич Череззаборногузадерищенский шёл, неспешно шаркая ногами, по своей родимой улице к своему родимому, мать его, дому. Плечо его пиджака было разорвано. К ногам вместо обуви пеньковой верёвкой были привязаны протекторы от шин. Грязь комками свисала с его волос и одежды. Но глухой тяжёлый звук раздавался не от протектора, а от огромных загнутых ногтей Пантелеймона, тяжело ложившихся на тротуар с каждым его шагом. Власа Пантелеймона седыми грязными колтунами свисали с плеч. В грязной мозолистой руке была авоська с каким-то невообразимым, бесформенно-серым содержанием. Всё в его виде было торжественно-печально. Кроме лица. Лицо Пантелеймона Апполинариевича выражало небесное блаженство. Беззубый рот расплывался в улыбке, по морщинистым землистым щекам цвета и текстуры коры дуба текли слёзы счастья. Пантелеймон вдыхал воздух родных осин, узнавая каждую трещинку на асфальте, каждый плевок на тротуаре, каждый след от мочи на заборе, каждую милую сердцу надпись на стене.

Подойдя к двери своей квартиры, Пантелеймон вдохнул запах кошачьей мочи, пропитавшей подъезд, провёл рукой по трещинкам на дерматиновой обивке и постучал по косяку, ибо кнопка звонка была спалена соседскими мальчишками ещё в 1984-м году. Дверь отворилась. На пороге стояла супруга Пантелеймона Апполинариевича, Елизавета Матвеевна. Пробежав по Пантелеймону своими огромными на выкате глазами, она открыла рот и проорала своим обыкновенным громовым тоном:
— Где тебя носит, аспид? Пол восьмого уже! Быстро иди жрать! Все макароны уже остыли!
«Боже, как я её люблю!» — подумал Пантелеймон Апполинариевич. Этого светлого чувства ему хватит теперь аж на целых четыре дня.

                04.04.2026