VII. De Amore

«De amore» (Андрей Капеллан) — латинский трактат (1184–1186 гг.), известный как «О любви». Он заложил основы теории куртуазной любви в средневековой литературе.

Написание этой главы в авторском ремесле самым тяжким и неблагодарным трудом представляется. И корень этой сложности не в скудости воображения и не в том, что нужные слова в лабиринтах памяти внезапно исчезли. Напротив, их в сознании слишком много, они теснятся, перебивают друг друга, пластами наслаиваются, и каждое из них своей вопиющей неточностью по живому режет. Почти физически ощущаешь, как привычные определения, словно истёртая медяками монета, истинную ценность момента утрачивают. Пытаешься суть ухватить, тот единственный эпитет подобрать, что, подобно хирургическому скальпелю, правду наружу выведет, но под рукой лишь грубые, фальшивые суррогаты остаются.

Любовь. Что на самом деле это чувство к Петру для Юрия значило?

В том призрачном «до» которое теперь бесконечно далёким казалось, он бы от самой постановки вопроса в искреннем ужасе содрогнулся. Его ответ одновременно выверенно и уклончиво бы прозвучал: близость, привязанность или, быть может, вынужденная обстоятельствами взаимозависимость, которую общая история и совместное дело диктовали. Он бы непременно ту самую академически точную формулировку отыскал, которая внешнюю форму изящно очерчивает, но подлинное содержание при этом полностью игнорирует. Так, обычно старинный сосуд в каталогах описывают детально, изгибы глины перечисляя, но ни словом о налитом в него вине не упоминая.

В наступившем «после» Юрию значительно проще стало. И дело здесь не в облегчении было. Просто всякая нужда в натужном притворстве наконец-то отпала.

Это любовь в самом чистом, первозданном её проявлении была та, что в кавычках или случайных сухих оговорках не нуждается и любой аналитический аппарат, способный стихию в нечто управляемое и предсказуемое превратить, напрочь отрицает. В ней ни грамма романтического очарования, с поздравительных открыток заимствованного, не было: ни заветных цветов, ни пустых в своей сладости слов в себе она не несла. Она собой нечто более весомое представляла — фундаментальное устройство мира, ту основную ось, которая форму всему окружающему пространству задавала.

Пётр тем центром тяготения стал, вокруг которого жизнь Юрия сама собой организовывалась. Это не было плодом долгого планирования или осознанного выбора. Скорее так, единственно возможным путём судьба складывалась. Медленно, слой за слоем, это чувство будни пропитывало, пока физической константой не стало, под которую реальность подстраивалась. Оно в мысли и движения Юрия постепенно проникало, но с той символической силой, с какой весна лёд на реках вскрывала каждый его шаг к этому человеку предрешённым делая.

Он любил. В течение долгих изнурительных лет он это чувство законного имени упорно лишал, словно само произнесение заветного слова беду навлечь могло. Понятие «любовь» в его представлении всегда острым, опасным и уязвляющим клинком казалось. Оно ему публичным признанием постыдной зависимости виделось, которой всячески человек, превыше всего на свете свою холодную независимость ставивший, избегал. В его системе координат подобную привязанность себе позволить означало незащищённое горло под удар добровольно подставить, право на спасительное одиночество навсегда утратив.

Теперь же стыд бесследно испарился. На его месте ни страха, ни попыток перед самим собой оправдаться, ни нужды в сложных логических построениях не осталось. Существовало лишь это заполняющее собой всё видимое пространство чувство. Оно больше определений не требовало, оно просто в каждом его вдохе и движении присутствовало.

Пётр жив. И осознание этого факта единственной истиной в его сознании утвердилось. Это результат его воли, его бессонных ночей и предельного напряжения сил, его тяжёлая, выстраданная работа, которую он до самого конца довёл. Это его личная, никем неоспоримая победа, которую он теперь полноправно присваивал.

Amor vincit omnia et nos cedamus amori
Всё побеждает любовь, и мы покоримся любви — Вергилий, Эклога Х

Вергилий в эти строки не просто меланхолию, а жгучую горечь человека, чья внутренняя крепость под буйством стихии пала, вкладывал. Это выношенное в тишине признание измученного влюблённого, который в финале своей личной битвы окончательное поражение признать вынужден было. В его устах латинское cedamus — «уступим», «покоримся» — грохочущий отзвук скорого краха в себе несло. Это не молчаливое согласие, а капитуляция перед лицом превосходящих сил, когда знамёна воли в дорожную пыль безвольно опускаются. Мы перед любовью, так, как побеждённый народ перед безжалостным завоевателем. Ворота тому, кто не мир заключать, а безраздельно властвовать пришёл, открывая, склоняемся.

Любовь силой более великой, чем его хвалёный разум, явилась. В этой схватке логика первой капитулировала: со своим иррациональным ужасом столкнувшись, Юрий без тени сомнения рассудок на алтарь возложил его, в добровольную жертву принося.

Её воля, за обманчивой хрупкостью сокрытая всей его многолетней, до последнего знака выверенной морали, непоколебимее оказалась. Те самые принципы, что прежде гранитным фундаментом его существование подпирали и в каждом решении опорой служили, теперь прахом по ветру рассыпались. Ради призрачного счастья, в котором спасение и погибель воедино слились, он, ни на секунду в своём выборе не колеблясь, жизнь другого человека погубил.

Она саму его идентичность себе подчинила. Весь его выпестованный образ «чистого человека» вся его былая святость и праведность в ничто обратились: он осознанно в бездну порока шагнул, нечистым стал и эту новую тёмную суть свою безропотно принял.

Et nos cedamus amori — «и мы покоряемся любви». В этом коротком, как выдох, союзе «мы» признание общего поражения перед лицом вечности заключалось, всех, кто когда-либо, вопреки логике и здравомыслию, любить дерзал, объединявшее.

Юрий больше сторонним наблюдателем чужих страстей или случайным прохожим на празднике жизни не был. Теперь он полноправной и неотъемлемой частью этого огромного, охваченного единым порывом «мы» становился.

***

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих»
От Иоанна 15:13

Юрий собственную душу в жертву в том сакральном смысле, который значимость любой физической смерти превосходил, принёс. Ту часть своего существа, что прежде ему опорой и единственным мерилом самоопределения служила, он хладнокровно отсёк. Всё то, из чего годами его внутренний храм воздвигался: непогрешимое «я — чистый», неприкосновенное «я — отдельный» и горделивое, на мир свысока смотрящее «я — над», — в прошлом осталось.

И теперь он с тем, что от него прежнего уцелело, один на один оказался. С присутствием Петра, с привкусом табачного дыма и с этим новорождённым знанием о самом себе он в тишине рассвета замер.

В предрассветные часы он нет-нет да и о том задумывался, могла ли в бескрайнем множестве судеб иная версия этой истории существовать. Та, в которой он бы до самого конца свою чистоту сохранил. Где в ту секунду руку свою порывисто не поднял, где моменту просто мимо пройти бы позволил... Нет. Нет, даже мимолётную мысль об этом в сознание своё допускать не следовало. И дело здесь вовсе не в страхе было, который перед лицом правды обычно отступает. Просто любое подобное допущение всякий смысл теряло.

Та версия Юрия настоящим Юрием никогда не являлась. В ней его, самого, того существа, которое он в себе так мучительно открывал, не было. Осталась бы лишь пустая оболочка, белоснежные крылья за спиной да чистые руки, которые никого в этой жизни не касались. А внутри — зияющая пустота, которая по своему объёму самой фигуре Петра равнялась.

Юрий свой путь иначе определил.

Он не чистоту, а подлинную полноту бытия себе выбрал.