VI. Consummatum Est

Consummatum est (лат. «совершилось», «зевершено») — это последние слова Иисуса Христа на кресте согласно Вульгате (Иоанна 19:30), символизирующие исполнение пророчеств и завершение искупительной миссии.

В мироздании поступки и порывы существуют, которые по самой своей природе половинчатости не терпят, компромиссов не приемлют и места для осторожного отступления не оставляют. Юрий это всегда отвлечённо, умозрительно, как доказанные теоремы из академических учебников или прописные истины из человеческих драм знал. В его сознании это знание ровными рядами общеизвестных фактов выстраивалось. Решение либо бесповоротно принимается, либо вовсе не существует. Мост либо в ночи неугасимым пламенем полыхает, либо над бездной крепко стоит. Жизнь в человеке либо полноводной рекой течёт, либо навсегда пресекается. Третьего — неопределённого промежутка — природа вещей не предполагала.

Раскол — единственное слово, которое случившееся с безжалостной точностью запечатлело, в то время как прочие определения лишь жалкой попыткой катастрофу приукрасить казались. Он «изменение», «трансформацию» или любые другие термины, исцеление, внутренний рост и духовное перерождение сулящие напрочь отвергал. В самой фонетике «раскола» отчётливый хруст кости некогда единого монолита на две чужеродные части разделение слышался. Это не развитием, это крушением цельности было, при котором осколки, свои очертания сохранив, способность в прежний узор сложиться, навсегда утратили. Если прежде неделимое «я» существовало, то теперь мир на два несовпадающих полюса распался.

В ту самую секунду, когда оглушительный выстрел тишину комнаты разорвал, Юрий окончательно на «до» и «после» раскололся. Эти две ипостаси его существа, разделяемые теперь бездонной пропастью, замерли и друг на друга с немым ужасом посмотрели. Между ними больше мостов не осталось, лишь образовавшаяся пустота, в которой эхо выпущенного свинца свою последнюю правду шептало.

Тот человек, что мгновение назад в размытом и теперь уже бесконечно далёком «до» существовал, в нерушимость собственной душевной чистоты свято верил. Он прилежно хитроумные ментальные конструкции возводил, эти логические лабиринты за подлинную глубину мышления принимая. Его сострадание к Петру благородного, но снисходительного высокомерия полно было. Он на него неизменно сверху вниз взирал. Юрию казалось, что воздвигнутая им прозрачная стена, его от мира отсекающая, высшим проявлением мудрости является, хотя на деле она лишь хрупким стеклом была, за которым он свой первобытный страх перед истинной близостью прятал.

Теперь же, в наступившем безмолвном «после» в зеркале реальности тот, кто только что другого человека жизни лишил, отражался. И вопреки всем законам морали, он от леденящего кровь ужаса не содрогался. Несёт ли в себе это деяние благо или непоправимое зло, Юрий судить не решался. Он это онемение совести отстранённо, как временное и досадное неудобство, принимают, принял. Юрий мысль допустил, что осознание содеянного, возможно, чуть позже к нему придёт. Или же оно навеки в недрах его памяти затеряется. А может быть, оно всё же за ним явится, но совсем не тем откровением, которого он так обречённо ожидал, окажется.

Abyssus abyssum invocat in voce cataractarum tuarum
Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих — псалом 41:8

Сии строки по праву за одно из самых мрачных на страницах Псалтири запечатлённых откровений почитаются. Псалмопевец их в час абсолютного духовного сиротства, в те тягостные минуты богооставленности, когда само небо над его головой свинцовой тяжестью налилось, слагал. В изгнании от святынь Иерусалима и благодати храмовых стен, бесконечно далёком, он в кольце злопыхателей и врагов невольно очутился. И в этой гулкой пустоте чужбины Создатель на его мольбы лишь глухим молчанием отвечал.

Библейская бездна здесь не просто метафорой, но живым воплощением всепоглощающего горя и первозданного хаоса предстаёт. В ней всякая опора исчезает, и почва из-под ног безвозвратно уходит. Это сокрушительное чувство, когда одна пучина отчаяния другую на помощь себе призывает. Страдание в этом тёмном цикле неизбежно, новое страдание порождает. А беспроглядная тьма, подобно чёрному магниту, родственную себе тьму упорно притягивает.

В латинской традиции выражение это именно в таком ключе сохранилось: как описание неодолимо нарастающей тьмы, которая не просто длится, а саму себя многократно умножает. Единожды споткнувшись, человек опору под ногами гораздо легче теряет. Переступив незримую черту, он следующую преграду уже почти не замечает.

Юрий об этом долго и напряжённо думал. В тишине своих мыслей он вопросом задавался: не в то ли самое дно бездны его естество превратилось, которое теперь бездну следующую призывает? Стал ли тот роковой выстрел лишь начальным звеном в бесконечной цепи или же он то ядовитое зерно, из которого нечто тёмное и неопределённое в его душе теперь прорастёт?

Но вскоре ход его мыслей иное направление принял.

Бездна в понимании псалмиста — это не только слепая стихия разрушения или зияющая пустота небытия, в которой всё живое исчезает. В ней, прежде всего, неизмеримая, пугающая своей бесконечностью глубина сокрыта. Само латинское слово abyssus нас неразрывно с тем первоначальным хаосом связывает, о котором первые строки Книги Бытия повествуют: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною».

Эта Бездна — предвечное состояние Сущего, которое во тьме ещё до того, как первый луч божественного света материи коснулся, пребывало. Она не враг Творения, а его извечная колыбель, бесформенное и бездонное вместилище, в котором начало всех будущих смыслов и форм заключалось. Бездна — это тот самый первородный материал, из которого волей Создателя некогда наш мир вылеплен и упорядочен был. В её совершенном безмолвии колоссальный потенциал жизни таится. Ведь только из абсолютной пустоты нечто по-настоящему новое возникнуть может.

Тьма внутри Юрия, корнями в самую глубину его прошлого уходила. Она в том обманчивом «до» которое он по наивности и привычке долгие годы за истинный свет принимал, гнездо свила. Пётр в своей собственной тьме открыто и бесстрашно жил. Он её не прятал и в чужие одежды не рядил. Юрий же в этой тени существовать привык, упорно и малодушно её сиянием называя. Прогремевший выстрел все притворства в пыль превратил и их обоих наконец-то в этой темноте уравнял. Они существами одной природы оказались.

***

Он долго и неотрывно в пустоту, оставленную пепелищем того, что когда-то своей сутью называл, всматривался. Это признание ему теперь не просто важным, а жизненно необходимым от собственной боли ни в мыслях, ни во взгляде не отворачиваться казалось. Он нечто осязаемое и подлинно реальное навсегда утратил. Тот Юрий, который в тишине кабинета над бумагами склонялся и в свою отдельность от того зла, что сам же и планировал, свято верил, этот Юрий теперь более не существовал. Он до самого пепла вместе с воображаемыми крыльями в огне этого момента сгорел.

И по этому ушедшему человеку, по этой тени прошлого, несомненно, скорбеть стоило. Не потому, что тот Юрий, воплощением добродетели являлся, а лишь потому, что он родным и понятным был. О нём тосковать так следовало, как порой о покинутом доме, пусть даже самом ветхом и тесном, люди тоскуют. Ведь даже в самой маленькой и удушливой жизни, к которой привыкнуть успел, человек своё обманчивое подобие покоя находит. И расставание с этой привычкой сердце ноющей болью наполняет.

Юрий замер, в установившуюся между ними тишину вслушиваясь, и невольно вопросом задался: какую же цену он заплатил и что, в конечном счёте, приобрёл? Ответ мгновенно, всяких сомнений и лишних прикрас лишённый, пришёл — правду.

Он обрёл истинное знание о самом себе, ту суть обнажившее, что в глубине его души задолго до смертельного выстрела таилась. Юрий оказался тем человеком, для которого само присутствие Петра, его голос и это странное родство душ любые правила в порошок растирали. Вся его прежняя система ценностей, с реальностью столкнувшись, свою истинную, никем не угаданную форму наконец-то приняла. Он осознал себя тем человеком, который в час нелёгкого выбора не дрогнул и свою судьбу осознанно выбрал.

Пожалуй, во всём его прошлом и обозримом будущем это признание самым дорогостоящим приобретением в жизни стало. Оно разрушения всего, на чём он прежде стоял, потребовало, но одновременно в единственное сокровище превратилось, от которого он ни под каким предлогом отказываться не хотел.