Моя невеста роно

Женился я рано – в девятнадцать лет. А мог бы и ещё раньше – классе в четвёртом-пятом. А что? – в самый раз. Причём невесту искать бы не пришлось: она сама пришла, прямо в наш с матерью дом. С приданым, что полностью помещалось в узелке, сооружённом из старенького полушалка.
Да, вот ещё, чуть не забыл: и с ещё более старым, потёртым, видимо, переходящим в семье от старших к младшим, школьным портфелем.
Потому что невеста училась со мною в одном классе. Тоже четвёртом или пятом.
Вошла в наш двор, раскрытый на все четыре стороны, поздоровалась с моей матерью, возившейся как раз здесь со своими какими-то хозяйственными делами:
- Тёть Насть, можно я у вас поживу?
- Что случилось? – удивилась моя матушка.
- …Да может, я ещё и замуж за вашего сына выйду… - сообщила пришелица после некоторой раздумчивой паузы.
Тут мать уже внимательно, куда внимательнее, чем на неё, посмотрела на меня, околачивавшегося возле них.
Но потом мягко взяла её за плечи и, уже как почти беременную, повела в нашу хату. Мне, рыпнувшемуся было следом, сделала знак рукой: остановись!
Как будто и не за меня замуж собираются!
Делать нечего. Я, оторопевший, остался во дворе, а потом поковылял недоумённо к мною же сколоченной собачьей будке, где мирно пребывала моя любимая овчарка по небесному имени Орёл, наречённая мною так по её действительно орлиной карей масти и по явно кобелиной, земной, мужской принадлежности. Посоветоваться.
Но тот, дурак, раззява – такую новость прозевал! – давал храпака.
Пришлось обмозговывать в одиночестве.
Да, Роношка, конечно, постарше меня, ей уже лет четырнадцать, а то и пятнадцать. Второгодница – она досталась нашему классу, как ей же достался её переходящий портфель, из каких-то предыдущих классов.
Роно была из многодетной, бедной узбекской семьи. Может, потому и собралась так рано под венец – это у них, узбеков, принято?
Где-то до конца сороковых Никола наша состояла из двух почти равных половинок: русской и узбекской. Половинки эти иногда, за недостатком жилплощади, объединялись, проживали в одной хате, что трещала от разномастных детских головёнок, как созревшая маковая коробочка. И проживали, вообще-то, мирно, ещё и потому что обе половины были – ссыльные. В тесноте да не в обиде. Одних, русских, русых, «кулаков» и «подкулачников» сгребли из здешних же, южнорусских краёв Расеи-матушки, других – те же подсолнухи, только другой степени зрелости, уже как бы готовые к лузганью, - нагнали сюда, в спецпоселение номер десять, ещё в двадцатых, аж с другого конца света, из Средней Азии. «Басмачи» и «подбасмачники». В основном узбеки. Правда, узбеками их, насколько помню из раннего детства, не называли. Почему-то – сардами. Именно так, через «д», хотя, как я позже узнал, правильнее было бы через «т». Сарты – древняя, смешанная народность в Средней Азии, ныне уже исчезнувшая. Может, потому их так и называли у нас, что тоже – исчезали. Как и русские.
Сарты после пятьдесят третьего почти поголовно и исчезли: то, пользуясь послесталинскими послаблениями, вернулись на родину, то просто, не выдержав чужого климата и болезней, сошли ещё дальше, глубже: огромная, ныне сравнявшаяся с землёй россыпь мусульманских, пришлых могил образовалась, тоже подселилась на нашем православном бескрайнем сельском кладбище.
Роно уже превращалась в девушку – с красивыми миндалевидными, «сартскими» глазами и с волосами, имевшими на солнце не столько чёрный, сколько золотистый, керосиновый отлив – не дай Бог спичку поднести. Уже выпуклости в нужных местах приподымались. Но училась она плохо. И я, сидевший на соседней парте, безропотно давал ей списывать.
Не знаю, о чём уж они там тёрли с моей мамашей, но мне надоело околачиваться во дворе, и я всё же вошёл в хату. Они сидели за столом. Глаза у Роно, заметил, на мокром месте, что только прибавляло им, как и положено невесте, колдовства, а мамина рука по-прежнему на её, Роно, подрагивающем плече: у меня, маменькина сынка, даже ревность закралась.
- Садись, сЫна. Сейчас пообедаем, а потом вы с Роно займётесь уроками. Она немного поживёт у нас. Помоги ей…
Ни то, ни другое мне не улыбалось. Мало того, что я давал ей списывать в школе, так теперь ещё и здесь должен с нею валандаться – а со своими уроками я, надо признаться, управлялся молниеносно, тем более, что проверять меня было некому, мать у меня неграмотная. И потом: девчонка в доме? – это же юбка на корабле!
Но рот я раскрыть не успел: мать, подтолкнув меня в спину – вон какие разные функции исполняли одновременно две её, левая и правая, руки! – отправила меня в сени разжигать керогаз: будет готовить обед.
Занимаясь с нашим престарелым керогазом, я попутно соображал: но не станет Роношка распускать нюни из-за уроков. Огонь-деваха: такие оплеухи отвешивает под горячую руку нам, окрестным, по школе, мальцам, недомеркам, что это у нас скорее слеза из глаз брызнет, а не у неё! Неет, тут что-то не так… Да. Дня три прожила Роно у нас. Даже в школу со мной увязывалась. И даже за руку пыталась взять, вести. «Тили-тили-тесто, жених и невеста» - кричала, дразнилась малышня нам вослед.
Почему она всё же пришла именно к нам, с другого конца села? Да, дело скорее не во мне, а в моей матери, Насте, в самой безропотной, сиротою выросшей в этом, тоже обездоленном, селении, в котором комендатуру упразднили только в конце сороковых.
Мать и сама слыла у меня странной. Праведные – они чаще всего и есть «странные». Блаженные.
На всю жизнь запомнил не только имя, но и фамилию этой девчонки – Роно Хайдарова. Иногда, под настроение, до сих пор вспоминаю её. А крепко повзрослев, понял и вторую причину её явления в нашей убогой хате. Бабку мою, оказывается, звали – Мамура. Тоже была из сартов. Сосланных. Русскую, Настину матушку, – Александрой Антоновной – не вынесла раскулачивания и скончалась даже до деда, Владимира Лонгиновича, а эту, отцову родительницу, которого я, как разумеется, и всех своих родных бабок-дедов, в глаза не видал, не застал на белом свете, её – Мамурой.
Почти как всеобщую человеческую прародительницу.
Бабка, говорят, была крутой знахаркой, с трубкой, всё село, и русские, и нерусские, лечились у неё. Она и увезла, умыкнула сыночка своего, моего отца непутёвого, и из-под комендатуры, да и из-под моей матери тоже ещё до сталинской кончины.
…Никто из её домашних почему-то за Роношкой к нам так и не пришёл – в дому, видимо, и без неё был полный комплект. Где-то на четвёртый-пятый день мама моя сама повела девчонку, невесту, суженую мою, к ней домой. Всё так же держа свою худенькую, натруженную руку на её уже вполне девичьих плечах. Вернулась часа через три. Теперь она уже сама смахивала что-то краешком, концом косынки с уголков своих русских, прозрачных, в отличие от моих, глаз.
Это было уже начало лета. А в сентябре Роно в школе уже не появилась. Говорят, завербовалась куда-то далеко-далеко. Навсегда.