Райский сад

Недавно я оказался у него дома. Правда, ступить, вторгнуться удалось только в одну его комнату, в «залу», как говорят у нас на юге, потому как дом ещё достраивается, отделывается, причём, как я понял, уже не один год, но даже по этим его «стапелям» видно: сооружение, «изделие» с них сойдёт на славу! Трёхэтажный, но не разлапый, а изящно цилиндрический, как русский пасхальный кулич. С наборными паркетными полами и даже с рассветными витражами где-то в купольной его верхотуре. Мешки, цемент, алебастр – Магомед не трудится, он живёт на этой своей стройке века уже десятки лет. Вековует. В опилках, как в рождественском вертепе, досматривает сны разноцветная детская обувка: внуки приехали.
Дверей у дома ещё нет, и окружающий его сад на правах новосёла, домочадца, ровесника тоже входит в него, как и дети, бес спросу. Босиком. Я ступил через порог и сразу очутился под китайскими фонариками поздних ноябрьско-декабрьских гранатов. Странная картина: листьев на деревьях нет, а плоды там-сям висят – яблоки, груши и гранаты, гранаты, гранаты… Магомед поднял руку, сорвал один, разломил его и протянул мне:
- Попробуй.
Мне не хотелось канителиться с косточками, да и цвет внутренностей граната какой-то не гранатный – жёлтый…
Но Магомед, упредив мои сомнения, настаивал:
- Попробуй. Ты таких наверняка ещё не отведывал, они – без косточек.
Я подчинился. Зёрна я впрямь были без косточек, а самое главное – вкус какой-то совершенно виноградный, мускатный, с медовым отливом. Чудо!
Я ходил по раздетому саду, чьи деревья, ветви дрожали, как озябшие девочки-подростки в школьном гимнастическом зале. И вдыхал ароматы сорокалетней давности. Они приезжали ко мне тогда по почте из далёкого, неведомого мне городка Ордубада. Я приходил в отделение связи и свою посылку угадывал не по квитанции, а просто по запаху – райского сада! – что курился над нею, смущая случавшийся здесь деловитый московский люд.
Эти посылки присылала тогда мне его мать.
Потому что считала: это я спас её единственного сына…
Ничего особо выдающегося в кадре я, надо признать, не достиг. Исправно тянул лямку «внутриполитической Савраски», уныло осваивая по утверждённому графику отведённую мне пятиминутку в конце программы «Время». Единственно – школа старой «Комсомолки» - старался не давать «петуха», не впадать в дежурное политическое кликушество.
Ну, сюжет о защите «Ясной Поляны», которую давил своими отходами соседствующей с нею Косогорский металлургический комбинат.
О судьбе русского языка в Грузии – «русский мир» уже начинал тогда трещать по швам…
О детском доме в Новочеркасске…
В общем, в сочетании с более-менее юной по тем далёким телевизионным временам физиономией кое-что человеческое, не политическое, всё же иногда прорезывалось, проглядывало, наверное, в моих тогдашних экзерсисах – вот Магомед и клюнул…
Я приехал утром на работу в Останкино и уже ступал по широкой лестнице в подъезд, когда прямо со ступенек ко мне порывисто поднялся, встал, хрупкий молоденький паренёк и кинулся ко мне с вопросом:
- Ваша фамилия такая-то?
Акцент восточный, кавказский, да и сам парень нерусский.
Я недоумённо остановился:
- Да.
- Умоляю вас, умоляю! – выслушайте меня!
Действительно взмолился: в красивых чёрных глазах того и гляди выступят слёзы.
Я провёл его через охрану сперва в здание, а потом и в свой кабинет.
И вот, что выяснилось.
Азербайджанец. Закончил Высшую школу милиции в Минске, работал в Белоруссии. Учил русский язык. Но когда мать осталась на его родине, старенькая, совсем одна, пришлось перебраться, вернуться туда. Так я впервые услыхал это загадочное название – Ордубад. Там он устроился в районный отдел милиции следователем. Работал, служил исправно. И вдруг случилась беда. Один его земляк по пьяни изнасиловал жену русского офицера. Он, Магомед, и вёл следствие, возбудили уголовное дело. Но насильник оказался не прост – в кровном родстве с воротилой местного золотого, разумеется теневого, бизнеса. В общем, дышло повернули так, что дело теперь возбудили против самого следователя Магомеда: превышение служебных полномочий и тому подобное. Вызвали аж в Баку, в МВД. Магомед добрался туда вместе со своим другом, на его, друга, жигулях. Вошёл в приёмную. Здесь как раз дежурила его походная подружка по прежним, благополучным, наездам в столицу. Она его и предупредила:
- Войдёшь в кабинет, оттуда уже выйдешь в наручниках – тебя арестуют, - шепнула на ухо и даже окно в приёмной на улицу призывно распахнула:
- Через охрану не выходи, схватят…
Магомед выглянул на безлюдную, полуденную улицу: второй этаж, друг, скучая, покуривал прямо под окном возле машины. Магомед и свалился ему, опешившему, едва ли не на голову.
Да, золотой барон оказался далеко не местного масштаба!
Друг домчал его, в жигулёвском багажнике, до Махачкалы, а оттуда Магомед и достиг Москвы. И стал теперь искать защиты не у своих, милицейских, - кто знает, насколько длинные руки у ювелира? - а в прессе. Так и вышел на меня: не то фамилия вспомнилась, не то манера, тоже не совсем столичная, отшлифованная, а почти ордубадская.
Вышел – свалился!
Оказывается, он уже несколько дней сидел, воронёнком, на этих казематных ступенях…
Я долго чесал репу. А после третьего стакана чая не нашёл ничего лучшего, как потребовать:
- Ты правду рассказываешь? Клянись!
Короче, следователь из меня был ещё тот.
- Клянусь мамой! – пылко ответствовал Магомед.
Ну, если мамой, то деваться некуда. И я надумал.
Забегая вперёд скажу, что мне удалось помочь парню, не прибегая напрямую к телевизору, а, опять же, посредством «дачи», но теперь уже не цековской, а – совминовской. Дело в том, что тот мой первый писарчуковский опыт, видимо, где-то всё-таки зачли, и я уже с телевидения был однажды привлечён к написанию доклада Гейдара Алиева, в то время первого вице-премьера, по случаю вручения им ордена Ленина Алтайскому краю. И Алиев, этот политический виртуоз, лично попросил меня вписать в его доклад абзац о русском народе. Я и постарался – изо всей мочи восславил, в пределах восьми-десяти строк – родной народ, который действительно в самые голодные, неурожайные советские годы, выражаясь его же, народным, языком, собственным «пердячьим» паром выпестовал стране ещё одну, спасительную национальную житницу.
Алиев абзац принял полностью – никакого «пара», разумеется, в том, раритетном первоисточнике не было.
Это я и вспомнил, на этом и решил сыграть. На фирменном телевизионном бланке написал личное письмо только что водрузившемуся на своё новое-старое кресло в Нахичеванской АССР, в которую входил и Ордубад? Гейдару Алиевичу, художественно живописал злоключения своего нежданного ходатая и – отправил, заставив единственного сына восточной старушенции ещё раз поклясться её святым именем.
Как будто тогда ещё предчувствовал, кто до конца своих бренных дней будет слать мне в Москву из какого-то почти персидского вертограда божественные груши-яблоки-гранаты…
И письмо – дошло!
О чём я узнал, через некоторое время, не поверите, по… телевизору: родной телек в программе «Время» показывал триумфальное возвращение Алиева теперь уже из Нахичевани в Баку, и в его охране, временно спускавшейся вместе со своим чичисбеем с небес по самолётному трапу, я с изумлением увидал – с «калашом» в руках! – своего бывшего просителя. Магомеда! Он и среди этих дюжих битюков выделялся своей хрупкой ладностью: такой сиганёт не то что со второго, но даже и с третьего этажа!
С тех пор мы и сдружились с ним, а с матушкой его незабвенной так и сроднились: она мне даже собственноручно связанные ею шерстяные носки на зиму, по роскошной айве засунув в них предварительно, присылала.
Время от времени Магомед, наезжая в Москву, и домой ко мне наведывался. Правда, в охране Алиева он надолго не задержался. Возможно, по причине всё той же «московской» дружбы: другие времена подоспели и другие песни. Как и другие дружбы.
К слову, «золотой след» в наших с ним отношениях возник ещё раз. В конце восьмидесятых я выдал замуж свою старшую дочь. И имел неосторожность обмолвиться об этом в телефонном разговоре с Магомедом. Чем вызвал у него некоторое недоумение: почему это я его не позвал?
Что мне, честно говоря, даже в голову не приходило.
В следующий приезд в Москву Магомед явился ко мне домой с золотом. Ну да, комплект для дочки, невесты. Гарнитур: серёжки, колье, колечко… Дочка была рада, а я остолбенел. К тому времени работал уже в ЦК, разгар Карабахского конфликта, вдруг слух пойдёт, мол, взятку взял от азербайджанца?
В общем, хорошо посидели мы в тот вечер у меня дома, выпили, горячо поблагодарили Магомеда, а наутро я заставил дочку и зятя всё это богатство (нет, колечко, оказывается, они от меня заныкали) сгрести и отнести в Детский фонд – как благотворительный взнос. Явились они оттуда хмурые, но с целой кипой благодарственных «благотворительных» билетиков. Фантиков – несколько лет они, фантики, по всей квартире метелью шуршали. Сомневаюсь, что хоть кому-то из обездоленных деток помогло то золото.
Я вот думаю: не своего ли старого врага, золотого магната Магомед наконец-то прищучил?
А после, в совсем уже смутные времена мы с ним на много лет и даже десятилетий потерялись. Магомед к этому времени окончательно столичным жителем стал, переселился в Баку, дом в пригороде строить себе начал. Недавно же мне выпала командировка в Баку, на книжную выставку. Я там мелькнул в телевизоре – опять телевизор! – и Магомеду, надо же, попался на глаза. Он и разыскал меня в одной из гостиниц и вот – вытаскал в свою новостройку-долгостройку.
И вот ходим мы с ним, два крепко пожилых человека – Магомеду тоже уже семьдесят – по его почти зимнему саду, что вырос раньше дома. Осторожно касаясь своих потерь – у Магомеда, к слову, где-то в далёком Минске старится его первая подруга, любовь, русская: в Ордубаде, оказывается принято жениться на дальних родственницах.
И он ведёт меня в какой-то здешний шалман, что ничем не выделяется от таких же азербайджанских придорожных забегаловок у нас, в России. Кроме одного – здесь по предварительному заказу моего друга, похоже тутошнего завсегдатая, сегодня приготовлено в горшке мясо горного козла. Признаюсь, таких невероятных горшков я в жизни не знал – съесть можно вместе с мясом. Да ещё в такой компании: здесь же в тени старых чинар нас ждали и два верных, старинных, небось, тоже ордубадских, магомедовых друга, каждый из которых, к слову, тоже когда-то начинал свой трудовой путь в далёкой и близкой России. В общем, вполне понятно в память о какой нашей всеобщей потере и был наш общий первый тост – блаженной памяти Советского Союза.
Потом, после какой-то из очередных крепеньких рюмок я и вспомнил прилюдно о том самом горячем настоянии Алиева-старшего. И вы, уверен, сразу поймёте какой же был следующий, очередной или внеочередной тост за этим ночным столом.
Тоже – как живые помочи...