Предисловие. О природе ангелов

Об ангелах расхожее заблуждение существует. Мы в них существ из пасторали видеть привыкли: белые одежды, мягкий свет и лики, что боли не знали. В нашем представлении это безмолвные хранители и утешители, чья единственная роль — человека от тьмы ограждать. Но это лишь адаптированный образ, который многовековым упрощением канона является. Ангелы в первоисточниках существами иного порядка, грозными и непостижимыми были.

Иезекииль не просто существ, а кошмар из иного измерения видел: четырёхликие создания, чьи крылья, как обвал, шумели, и живые колёса, что тысячами немигающих глаз усыпаны. Пророк не умилялся, он ничком рухнул, этим нечеловеческим величием раздавленный. Исаия Серафимов слышал, чьи голоса тектоническому сдвигу уподоблялись: от их крика вековые пороги храма ходуном ходили, а пространство дымом и трепетом заполнялось. Гедеон вестника встретил, чьи слова не утешали, а жгли: воин, к битвам привыкший, почувствовал, как перед мощью, не знающей сомнений, колени слабеют. Ангелы у ворот Содома гостями не были, они волю судьи исполняли. В их движениях холодная решимость людей, пришедших опухоль выжечь, читалась. Никаких сантиментов, никакой жалости, только приговор, что без единого лишнего вздоха в действие приводился.

Ошибочно их природу с человеческим благочестием путать. Ангелы — это воля. Безличная, как гравитация, и острая, как солнечный луч, она представляется. Они ту форму принимают, которая необходимостью диктуется: сегодня это мягкий голос вестника, завтра — холодная сталь меча, что плоть рассекает. Они сторону добра не выбирают, они просто то, что должно быть исполнено, совершают.

Юрий этого не знал. Вернее, знал он об этом сугубо теоретически, как обычно о существовании далёких звёзд или незыблемых законах термодинамики знают: сам факт признавая, но веса его совершенно не ощущая. Будучи человеком глубоко образованным, он любые смыслы привычно препарировал. Священное Писание он так же, как труды Канта или Макиавелли, изучал: с жёсткой дисциплиной исследователя, методично и с карандашом в руке над каждой строкой замирая.

На полях он аккуратные пометки расставлял. Божественные откровения в те же логические схемы, куда до этого философию и политику втиснул, ловко встраивая. Для него всё это лишь деталями конструктора являлось, из которого он в голове модель мира, от любого грубого вмешательства реальности надёжно защищённую возводил.

Вслух он этого никогда не выдавал, поскольку репутацией скромника безмерно дорожил. В тайниках его сознания, куда чужой взор никогда не проникал, на особом месте заветное слово покоилось. Своим ослепительно-белым сиянием оно его изнутри согревало. Под тканью обычного пиджака он тяжесть великолепных, плотно сложенных крыльев почти физически ощущал.

До этого дня.

«Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?»
От Матфея 6:22–23

Вопрос, который Матфей в воздухе висеть оставил: «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» — в ту секунду, когда Юрий курок спустил, быть риторическим перестал. Грохот выстрела единственным и исчерпывающим ответом стал.