Фантом

По существу первым человеком, с которым я встретился на советском телевидении, и был его самый загадочный фантом. Фантом, потому что на экране его никто и никогда не видел, хотя уже саму интонацию тогдашнего нашего телевидения определял прежде всего он – Энвер Назимович Мамедов. И фантом ещё и потому, что даже столкнувшись с этим человеком лицом к лицу, лица его, сути и существа его рассмотреть, распознать было невозможно. Невероятно изменчивое, беспрестанно гримасничающее – по виду записной злодей, как известный персонаж «Будденброков» Зигизмунд Гош – бросающий мефистофельские инфернальные взгляды из-под кустистых азиатских бровей… Не столько выговаривающий, сколько мучительно выжёвывающий редкие и маловразумительные слова. Ходил устойчивый слух, что Мамедов сильно запивал, мол, однажды даже Горбачёв по этой причине не смог переговорить с ним по телефону и это стало причиной почётной отставки Мамедова. Хотя скорее всего просто Михаил Сергеевич только что вознесённый на самую верхотуру, просто был ошеломлён к такой манерой поведения и разговора с ним, уже небожителем, подчинённого средней руки. Не знаю – чести выпивать с ним я удостоен не был. А вот манеру его помню хорошо. Мамедов с каждым имяреком говорил, как с самим собой: половина слов произносилась мысленно.
Однажды на ЦТ прислали «по разнарядке» нового, дополнительного заместителя председателя. Председатель, Сергей Георгиевич Лапин, полагавший, видимо, под давлением сверху, произвести новичка сразу в ещё одни «первые», на заседании коллегии стал обосновывать такое возможное оперативное повышение тем, что, мол, в телерадиокомитете так много, невпроворот работы, что разумно будет ввести в штатное расписание и должность ещё одного первого заместителя председателя.
На что сидевший за полированным длиннющим столом рядом с ним Мамедов буркнул – про себя:
- Да, работы так много, невпроворот, что и второй председатель нам тоже не помешал бы…
Лапин осёкся: оказывается, и наши внутренние голоса тоже слыхать окружающим!
Вопрос был снят. А через пару лет сняли и самого Сергея Георгиевича.
Какая-то обезоруживающая, совершенно раскованная и доверительная скороговорка Александра Каверзнева, пробившаяся, родничком, в советском, пока ещё советском, телевизоре в начале восьмидесятых, как и прямо-таки суфийское глубокомыслие Фарида Сейфуль-Мулюкова – это тоже, уверен, было попустительством всё того же внутреннего мамедовского голоса. Как и то, что человек, вещавший на фарси на азиатские страны с микрофона нашего Иновещания, курировавшегося непосредственно Мамедовым, все эти годы, оказывается, клеймил нашу афганскую «спецоперацию», мнится мне, тоже было его, Мамедова, иезуитским «недосмотром».
Самым большим полиглотом на советском телевидении и был сам Энвер Назимович.
В конце Великой Отечественной он работал в Италии.
Освобождал и эвакуировал на Родину наших военнопленных. Участвовал, между прочим, и в пленении итальянского военного флота, в том числе и знаменитого флагмана «Джулио Чезаре», который потом, уже, правда, под другим, советским именем «Новороссийск», взорвался в пятьдесят пятом в бухте под Новороссийском же…
Устраиваясь на телевидении, я должен был пройти с ним, с Мамедовым, собеседование. Появившись в его останкинских апартаментах, испытывал определённый мандраж: знал, что несколько месяцев назад он «зарубил» на эту же должность моего неплохого товарища, заведующего отделом ЦК комсомола. Да и просто наслышан был о его вспыльчивом и непредсказуемом нраве.
Но мельком – тоже внутренний голос! – отметил: какая же красавица, прямо принцесса Турондот! – сидела в его приёмной!
…Подобных собеседований я в своей жизни не знал.
Мамедов кивком усадил меня на стул. Я умостился, а он по-прежнему погрузился в кипу бумаг, лежавших на столе перед ним. Пыхтел, двигал неистово бровями, чмокал губами, черкал пером…
И молчал.
Я тоже прилежно помалкивал.
С полчаса промолчали-промычали мы с ним. Потом Мамедов вдруг привстал в кресле, улыбнулся – улыбки всё-таки получались у него иногда! – подал мне через стол руку и показал глазами на дверь. Из чего я понял: раз руку всё же на прощание подал, значит, я принят.
Выходя, снова на миг замер от восхищения приёмной.
- Поздравляю, - скупо отозвалась Турандот.
Всё-таки в хорошей стране заведовал прессой Севрук. Когда через несколько лет я приступил к его скорбным трудам, мои звонки уже такой магической силы не имели: то был краткий миг демократии в стране.
А что касается выпивки, Мамедов прожил на белом свете ровно сто лет. Вот и судите: пьющий? не пьющий? Или повернуть вопрос иначе: пить? не пить?..
Шутки шутками, но один грех непростительный перед Мамедовым у меня всё-такие есть. Когда сам я уже работал в ЦК, а он был глубоким пенсионером, раздался у меня в кабинете звонок от Энвера Назимовича. В своей обычной, про себя, невнятной манере попросил он у меня номер мобильного телефона Яковлева. Члена политбюро. Какая-то крепкая нужда припёрла ветерана, а уже тогда до больших начальников проще было дозвониться по мобиле, чем по «вертушке» - сейчас это уже повсеместная практика.
Я замер: члена политбюро?
- Нету у меня, Энвер Назимович, - промямлил.
- Не может быть! – вдруг совершено отчётливо и трезво прорезалось в моей трубке…
Мобильника яковлевского у меня действительно не было. Но найти его я, конечно бы, смог. Но не решился. Увильнул, за что и корю себя до сих пор.
…А Мамедов совершил ещё один джеймсбондовский поступок в своей жизни: когда скончалась его супруга, он женился на молоденькой Турандот. Теперь, бывая по своим собственным горестным делам на Троекуровском кладбище, я иногда подхожу и к его памятнику. Красивый – наверняка поставила уже она.